Не трогай меня (без тебя холодно) / Убери руки! (Пожалуйста, держи меня)

Через пятнадцать минут они оказались на пустыре за старыми, заброшенными портовыми складами. Здесь было тихо, пыльно и безлюдно. Калеб резко затормозил, заглушил мотор и несколько секунд просто сидел в тишине, закрыв глаза и заставляя маску идеального циника намертво прирасти к лицу. Бенджамин припарковался следом и выскочил из машины почти мгновенно, подходя к Калебу. Он тяжело дышал, его кулаки были сжаты, а в глазах металась буря из непонимания, обиды и нарастающего страха. — Калеб, я требую объяснений! — Бен сделал шаг к нему, его голос сорвался на высокой ноте. — Что это за глупые игры в молчанку? Что за приказы? Мы часами сидели на верфи, мы разговаривали, мы... я думал, мы стали ближе. А теперь ты увозишь меня чёрт знает куда и смотришь на меня как на врага. Объясни мне, что случилось! Калеб глубоко выдохнул, чувствуя, как внутри него кристаллизуется спасительная, жестокая злость. Он повернулся к Бену, сжав руки в кулаки, и окинул его леденящим, пренебрежительным взглядом. — Всё просто, Белмонт, — ровно, почти скучающе произнёс Калеб. — Я хочу прекратить наше общение. Полностью. Мне невыносимо это терпеть, и я больше не намерен тратить на тебя своё время. Бен ошарашенно замер. Слова Вайса ударили его под дых, выбивая воздух из лёгких. Он покачнулся, открывая и закрывая рот, словно не веря, что эти звуки издал именно Калеб. Тот самый Калеб, который бережно обрабатывал его раны и слушал его признания. — Прекратить?.. — переспросил Бен, и его голос вдруг стал пугающе тихим. — Так внезапно? На ровном месте? Калеб, так не бывает. Что случилось? Почему ты вдруг решил оборвать со мной все связи? Это... это из-за того дня в доме твоей мамы? Я... я напугал тебя тогда, да? Позволил себе лишнее, когда подошёл слишком близко и коснулся тебя? Скажи мне прямо! Или я просто стал слишком навязчивым, слишком сильно лез в твою жизнь?.. — Дело не в этом, — отрезал Калеб, глядя Бену прямо в глаза с ледяным спокойствием. — Всё гораздо проще, Бен. Ты просто утомил меня. Бенджамин смотрел на него, и Калеб почти физически видел, как в его голове со скрипом прокручиваются шестерёнки. Белмонт заходил в тупик. Он судорожно перебирал все их разговоры, все встречи, пытаясь отыскать ту точку надлома, где он совершил ошибку, где он перегнул палку. И вдруг... Калеб заметил, как лицо Бена стремительно побледнело. Из него словно разом выкачали всю кровь. В глазах парня вспыхнул такой концентрированный, дикий ужас напополам со стыдом, что Вайс подсознательно подобрался. Бен вспомнил. Вспомнил ту самую деталь, которую они оба — каждый по своим причинам — решили похоронить в тишине. Не имея больше никаких других аргументов, Бен подумал на самое страшное. На ту ночь в его собственном доме. Ночь, когда он, нализавшись до беспамятства, пришёл в комнату к Калебу. Ночь, когда он вцепился в него мёртвой хваткой, ломая пальцы, умолял не уходить, горько плакался на холодность Вайса и буквально задыхался от своих неразделённых, мучительных чувств. Калеб тогда, на следующее утро, сознательно притворился, что ничего не произошло, будучи уверенным, что пьяный Бен наутро проснётся с чистой головой. А Бен... Бен ведь тоже всё помнил. Он протрезвел и испугался. И решил подыграть Калебу, притвориться дураком с амнезией, лишь бы не отпугнуть его, лишь бы тот снова не закрылся в раковине и не сбежал. И теперь, стоя на этом пыльном пустыре, Бен решил, что Калеб просто сломался. Что Калеб всё это время копил в себе отвращение к тому пьяному срыву и теперь больше не может выдерживать. Что ему противно от самого присутствия Бена. — О господи... — Бенджамин закрыл лицо ладонями, его плечи мелко задрожали. — Ты... ты всё-таки из-за этого... Из-за той ночи у меня дома, да? Из-за того, что я пришёл к тебе... Я... я думал, ты... думал, мы сможем сделать вид, что этого не было... Калеб, прости меня! — Бен вдруг сорвался на глухой, истеричный надрыв. Он сделал шаг вперёд, протягивая к Вайсу дрожащие руки, в его глазах стояли крупные, злые слёзы. — Пожалуйста, прости! Я был пьян, я не соображал, что несу! Мне так стыдно... Тебе, должно быть, противно стоять со мной рядом после всего, что я наговорил? Ты поэтому не можешь на меня смотреть? Думаешь, что я мерзок со своими чувствами? Калеб, умоляю, не бросай меня! Не обрывай всё! Я больше никогда... никогда в жизни ни единого глотка алкоголя не сделаю, клянусь тебе! Только не уходи! Калеб замер, оглушённый. Каждое слово Бена ввинчивалось в его сознание раскалённым штопором. Внутри Вайса вспыхнул такой чудовищный, тектонический укол вины и брезгливости к самому себе, что его собственная психика, защищаясь от невыносимой боли, мгновенно трансформировала этот шок в чистую, дикую, неконтролируемую ярость. Бен помнил. Этот идиот всё помнил и унижался, притворялся, пресмыкался перед ним всё это время только для того, чтобы Калеб просто оставался рядом. Чтобы циничный ублюдок Вайс продолжал его использовать. Эта святая, жертвенная преданность Бена душила Калеба. Она доказывала, насколько Калеб ничтожен. И Вайс решил выместить этот гнев, эту слабость на самом Бене. Он разозлился до темноты в глазах. На него. На себя. На весь этот чёртов мир. — Да, Бен! Мне противно! — рявкнул Калеб, и его голос сорвался на жестокий, ледяной крик. Он шагнул навстречу и с силой, грубо толкнул Бена в грудь, заставляя того отшатнуться. — Мне омерзительно! Ты даже не представляешь, насколько мне тошно от этих твоих сопливых, романтических чувств ко мне! От твоих вечных, липких, преданных взглядов побитой собаки! От твоих прикосновений, от которых меня буквально воротит! Калеб специально, со знанием дела выбирал самые грязные, самые бьющие по живому слова. Он кромсал сердце Бена с хирургической точностью, надеясь, что тот наконец сломается, возненавидит его и уйдёт сам. Спасая их обоих. — Ты думал, я забыл? — продолжал наступать Калеб, его лицо исказилось от злобы. — Да, я пытался скрыть этот твой позорный случай, пытался замять, чтобы не портить рабочие отношения. Но раз уж ты, оказывается, у нас всё прекрасно помнишь — давай раскроем карты! Я устал это выносить. Мне тошно от одной мысли, что ты вообразил себе какую-то взаимность. Ты назойливый, душный и жалкий в своей этой любви! Я не хочу тебя видеть, Бен! Ты мне не нужен! Бен хватал ртом воздух, слёзы катились по его щекам, оставляя дорожки на пыльной коже. Но вместо того, чтобы разозлиться в ответ, он упал на колени в своей этой невыносимой, ломающей Калеба мольбе. Он схватил Калеба за края пиджака, заглядывая снизу вверх с безумной, исступленной надеждой. — Кел, пожалуйста... я всё исправлю, я смогу! — зарыдал Бен, сжимая ткань до белых костяшек. — Дай мне один шанс, всего один! Я больше не посмею тебя коснуться, клянусь! Я даже смотреть на тебя не буду без разрешения! Составь список правил, Калеб, слышишь? Напиши на бумаге, что мне можно, а что нельзя, я вызубрю его, я буду чётко следовать каждому твоему слову! Только не вычёркивай меня, не оставляй одного в этом чёртовом мире... я не смогу без тебя... Чем громче и отчаяннее умолял его Бен, тем сильнее внутри Калеба разверзался настоящий ад. Каждое «пожалуйста» Бенджамина резало его по живому, уничтожая остатки контроля. Ему становилось физически тяжело дышать. Вайс не выдержал. Он сорвался окончательно. — Да заткнись ты уже! Перестань! — в истерике закричал Калеб, с силой выдирая края пиджака из пальцев Бена и отпихивая его от себя. — Кому ты молишься, придурок?! Кого ты умоляешь?! Ты совсем слепой?! Тот Калеб, которого ты себе нарисовал в своей тупой башке — его не существует! Ты привязался к декорации! Я — отвратительный, циничный прагматик! Мне плевать на твои чувства, мне плевать на твои слёзы, мне плевать на твою жизнь! Я использовал тебя с самого первого дня! Бен сидел на пыльной земле, тяжело дыша и глядя на него сквозь пелену слёз. И в его взгляде, вопреки всему, Калеб вдруг увидел страшное: Бен не верил ему. Он знал Калеба. Знал того, настоящего, который прятался за этой истеричной маской ярости. — Нет... — покачал головой Бен, вытирая лицо рукавом кофты и медленно поднимаясь на ноги. Его голос вдруг обрёл странную, упрямую твёрдость. — Ты лжёшь. Я знаю, что это не так. Ты пытаешься казаться монстром, но ты не такой. Калеб злобно, дико рассмеялся, чувствуя, как внутри него догорают последние предохранители. — Не такой? Ну так отлично, — процедил он сквозь зубы, пятясь к своей машине. — Сам увидишь через время, какой я на самом деле. Обещаю тебе, Белмонт: когда всё вскроется, ты сам меня возненавидишь так сильно, что тебе дышать со мной в одном городе будет противно. Прощай. Он развернулся, прыгнул на водительское сиденье и рванул ручку ключа зажигания. Мотор взревел. Но Бен не собирался его отпускать. Словно безумный, он бросился вперёд и встал прямо перед капотом машины Калеба, раскинув руки в стороны. Его лицо было бледным, решительным и страшным. Он перекрыл выезд, уставившись на Калеба через лобовое стекло. — Договори со мной! — закричал Бен, и его голос перекрыл гул мотора. — Если ты ненавидишь меня, скажи это, глядя мне в глаза! Не убегай, как трус! Калеб чувствовал, как злоба и паника оглушают его, превращаясь в сплошной белый шум. Он не уходит. Он снова стоит у меня на пути со своей чёртовой искренностью. Пальцы Калеба судорожно сжали руль, нога вдавила педаль сцепления, а вторая — до упора вжала газ. Двигатель оглушительно, яростно завыл на весь пустырь. Колёса бешено закрутились на месте, жалобно, пронзительно взвизгнув на сухом грунте и выбрасывая из-под себя столбы пыли и мелкого гравия. Машина вибрировала, готовая сорваться в смертоносный прыжок. Калеб смотрел на Бена безумным, леденящим взглядом, буквально транслируя через стекло: Уйди. Я не шучу. Я убью тебя. Но Бен не сделал ни шага назад. Он стоял, тяжело дыша, готовый принять этот удар. И тогда Калеб, окончательно ослепнув от ярости и желания прекратить эту пытку, резко отпустил сцепление. Машина с силой, дёргано прыгнула вперёд. Бен не ожидал, что Калеб действительно пойдёт на это. В самую последнюю, критическую долю секунды сработал чистый животный рефлекс: Бен с диким ошеломлением отпрянул назад, едва не завалившись на спину. Бампер машины пронёсся в паре сантиметров от его коленей. Белмонт замер, тяжело дыша и глядя на Калеба сквозь стекло дикими, не верящими в происходящее глазами. Калеб в этот момент лишь медленно, свысока приподнял одну бровь, словно безмолвно подтверждая: Да. Я именно такой. Я чудовище. Смирись. Выждав секунду, Калеб снова нажал на газ, направляя машину чуть в сторону, вынуждая Бена окончательно отскочить на обочину, чтобы не попасть под колёса. Как только узкая грунтовая дорога освободилась, Вайс-младший вдавил педаль в пол. Машина с пробуксовкой рванула вперёд, оставляя за собой густую, удушливую тучу серой пыли. Калеб гнал вперёд, в сторону своего дома, вцепившись в руль трясущимися руками. Его маска вернулась на место, но внутри него, на месте сожжённого сердца, теперь зияла огромная, кровоточащая рана, которую он уже никогда не сможет закрыть.

_______________________

В доме царила гулкая, мёртвая тишина. Калеб вернулся поздно вечером, когда за окнами уже стояла глухая майская ночь. Машины отца на подъездной дорожке не было — Алистер, видимо, задерживался на очередной деловой встрече. Для Калеба это стало секундным облегчением. Ему не пришлось прямо с порога натягивать на себя безупречный фасад идеального сына. Он на негнущихся ногах прошёл в ванную. Не зажигая верхний свет, включил воду. Из крана хлынула ледяная, обжигающая пальцы струя. Калеб набрал полные ладони воды и с силой плеснул себе в лицо. Раз, другой, третий... Пытался смыть с кожи дорожную пыль, ядовитые слова, которые он выкрикивал на пустыре, и этот удушливый, преследующий его запах Бена. Выпрямившись, он опёрся руками о края раковины и поднял глаза. Из полумрака зеркала на него смотрело его собственное отражение: бледное, с лихорадочным блеском в глазах, с залёгшими тенями под нижними веками. Калеб долго всматривался в свои зрачки, словно пытался разглядеть там того прежнего, бесчувственного Калеба Вайса. — Ты всё сделал правильно, — тихо, одними губами произнёс он в пустоту, пытаясь придать голосу твёрдость. — Так будет лучше. Для всех. Он отчаянно, судорожно пытался убедить себя в этой математической правоте. Всё равно этот фарс скоро закончился бы. Проект верфи вышел на финишную прямую. Рано или поздно Бен узнал бы всю правду о том, зачем Калеб изначально появился в его жизни, зачем втирался в доверие и шпионил для отца. И Бен возненавидел бы его. Обязательно, сокрушительно возненавидел бы. Так какая разница, произошло это сейчас или случилось бы чуть позже? Сейчас даже лучше — хирургический надрез, резкий удар, и всё кончено. Меньше иллюзий. Меньше ложной надежды. Но Калебу лучше не стало. Ни на йоту. Эффект самовнушения не сработал — системная ошибка внутри его сознания отказывалась удаляться, разрастаясь до масштабов катастрофы. Он вышел из ванной и на автомате побрёл на кухню. Налил себе полный стакан ледяной воды из фильтра и выхлебал его залпом, даже не чувствуя вкуса, просто ощущая, как холод обжигает пищевод. Тут же, судорожным движением, он заполнил стакан заново до самых краёв. Словно эта ледяная жидкость могла потушить тот пожар, который бушевал у него в груди. Калеб опустился на стул, поставив стакан перед собой, но из рук его не выпустил. Пальцы сжали гладкое стекло. Одиночество ночного дома больше не защищало — оно превратилось в замкнутое пространство, где его разум принялся сдирать с себя кожу. Мысли хлынули лавиной. Перед глазами, сменяя друг друга, вставали воспоминания о Бене. Миллионы мелких, непростительно тёплых деталей, которые Калеб так усердно пытался стереть. Вот Бен улыбается ему на верфи, протягивая термос с горячим чаем. Вот Бен, абсолютно искренне, без капли фальши, хвалит его за ум и говорит, что без Калеба у него бы ничего не получилось. Вот Бен бережно, боясь причинить боль, укрывает его пледом, когда Калеб засыпал прямо за чертежами в кухне... Он ведь относился к Калебу как к самому ценному, что у него было. Он защищал его. Он верил ему без оглядки. А потом эти воспоминания с жутким, болезненным скрежетом перетекли в недавние кадры на пустыре. Пыль. Вечернее солнце. И Бен... стоящий перед ним на коленях в грязи. Бен, который ломал пальцы, судорожно хватаясь за его пиджак, и плакал. Этот сильный, гордый парень унижался, умолял не бросать его, обещал выучить любые правила, обещал даже не смотреть на Калеба, лишь бы тот просто не уходил. Калебу стало настолько больно, что в грудной клетке словно повернули ржавый нож. Пространство вокруг сжалось, воздух стал густым и удушливым. Эта боль была такой острой, невыносимой, физической, что Калебу до судорог, до безумия захотелось закричать. Сорвать голос, выплеснуть эту черноту наружу. Он приоткрыл рот, его горло судорожно сжалось, он попытался издать крик... но из груди вырвался лишь жалкий, задушенный, хриплый горловой звук. Словно у него перерезали связки. Калеб никогда в жизни не кричал от боли, он просто не умел этого делать, его организм не знал этого алгоритма. И от того, что этот крик застрял внутри, давя на лёгкие, стало только хуже. Он даже не заметил, как по щекам, оставляя горячие дорожки, покатились крупные, беззвучные слёзы. Калеб Вайс плакал. Сам не понимая этого, глядя в одну точку перед собой. Пальцы на стакане сжались с такой силой, что костяшки побелели, а стекло затрещало. Напряжение внутри достигло пика. В какой-то момент, ведомый глухим, слепым импульсом, Калеб резко, с размаху поднял руку со стаканом и со всей силы швырнул её вниз, ударяя стеклом о тяжёлую поверхность кухонного стола. Раздался резкий, сухой звон. Тонкое стекло не выдержало удара и разлетелось на десятки осколков. Вода мгновенно разлилась по столу, но Калеб этого не видел. Острые, гранёные осколки с силой вонзились прямо в его ладонь. Секундная задержка — и прозрачные остатки донышка в его кулаке стремительно окрасились в густой, ярко-алый цвет. Кровь толчками хлынула из порезов, смешиваясь с разлитой водой и капая на пол. Калеб резко, судорожно шикнул сквозь зубы от вспышки боли. Но он не отдёрнул руку. Он не побежал за аптечкой. Медленно, с каким-то заторможенным, пугающим любопытством он разжал пальцы и повернул повреждённую ладонь к себе, рассматривая раны. Рука крупно, неудержимо дрожала. Кровь заполняла линии на ладони, капала с запястья. Но Калеб просто смотрел на это зрелище, и на его бледных губах появилось подобие облегчения. В этой острой, пульсирующей физической боли он нашёл своё маленькое, извращённое утешение. Эта боль в руке была настоящей, понятной. Она была осязаемой. И она, пусть совсем немного, но как плотный пластырь, прикрыла и заглушила тот невыносимый, разрывающий его на части ментальный ад, который бушевал внутри. Вдруг в тишине прихожей раздался сухой, отчётливый звук поворачивающегося в замке ключа. Отец вернулся. Этот звук подействовал на Калеба как удар током. Маска Вайса-младшего, разбитая вдребезги минуту назад, мгновенно, силой невероятного волевого усилия начала собираться обратно. Калеб судорожно поднял здоровую руку и изгибом локтя, плотной тканью кофты, быстрым движением стёр с лица слёзы. Дыхание всё ещё было рваным, но он заставил себя подняться со стула, скрывая дрожь в коленях, и замер над столом, пряча окровавленную руку за спину. Алистер зашёл в дом. Он неторопливо прошёл на кухню, на ходу ослабляя галстук, но стоило ему переступить порог, как его взгляд мгновенно зафиксировал погром. Разлитая красная вода, осколки и Калеб, стоящий посреди этого хаоса бледный как полотно. Отец не стал тратить время на лишние слова. Он со стуком отложил свою строгую кожаную сумку и телефон на край стола и быстрыми, уверенными шагами подошёл к сыну. — Что здесь произошло? — спросил Алистер. Его голос был строгим, ровным, но в нём проскользнула едва заметная нотка требовательности. Он бесцеремонно перехватил здоровую руку Калеба, заставляя его показать покалеченную ладонь. — Как ты умудрился так располосовать руку? Калеб изо всех сил удерживал лицо. Внутри него всё ещё кричали воспоминания о Бене, его разрывало на части от переполнявших эмоций, но он заставил свой голос звучать сухо, почти безразлично: — Случайно вышло, пап. Хотел набрать воды... стакан выскользнул. Я попытался перехватить его на лету и... не рассчитал силу. Слишком сильно сжал. Алистер ничего не ответил на это очевидно слабое оправдание. Он лишь бросил один короткий, проницательный взгляд на лицо сына — на чуть припухшие веки, на слишком бледную кожу — но комментировать не стал. Вместо этого отец быстро принёс из ванной аптечку, усадил Калеба на стул и включил дополнительную лампу над столом. Действия Алистера были точными, хирургическими. Он взял пинцет и принялся аккуратно, один за другим, вытаскивать осколки стекла из кровоточащей плоти. Калеб лишь едва заметно вздрагивал, когда металл касался открытых ран, но не издавал ни звука. Он с силой сжимал здоровую руку в кулак под столом, чтобы контролировать тело. — Завтра важный экзамен, Калеб, — тихо, размеренно заговорил Алистер, обрабатывая порезы антисептиком. Перекись зашипела, окрашиваясь в белую пену. — Твои руки — это твой инструмент. Чертежи, расчёты... Нам нужна идеальная точность для финальной стадии модернизации верфи Белмонтов. Ты ведь помнишь об этом? — Помню, — глухо отозвался Калеб, упрямо глядя на то, как отец накладывает тугую стерильную повязку. — Ты точно в порядке? — Алистер на секунду зафиксировал бинт, чуть сильнее надавив на ладонь сына, проверяя его реакцию. — Это действительно была случайность? Или твоя... «системная ошибка» всё ещё даёт о себе знать? Калеб сглотнул вязкую слюну. Сердце забилось быстрее, но он выдержал этот нажим. — Я в порядке, пап. Игра идёт по плану. С Беном всё кончено. Сегодня я оборвал все контакты. Он больше не появится на нашем пути. Алистер закончил завязывать узел на бинте. Он аккуратно отрезал остатки марли, закрыл аптечку, а затем... медленно поднял голову. Отец посмотрел Калебу прямо в глаза. Это был долгий, тяжёлый, сканирующий взгляд, от которого невозможно было укрыться. Алистер словно не услышал в словах сына той абсолютной, монолитной уверенности, которую хотел, и теперь решил заглянуть ему через зрачки прямо в душу, чтобы самому отыскать там скрытые сомнения или остатки жалости. Это была безмолвная битва. Калеб чувствовал, как под этим взглядом его внутренние стены снова начинают шататься. Ему хотелось отвернуться, сбежать, сознаться во всём... но он держался. Он до боли, до хруста сжал здоровую руку в кулак под столом, заставляя себя смотреть отцу прямо в ответ. Холодно. Пусто. Безэмоционально. Как идеальный манекен. Прошло около минуты, показавшейся Калебу вечностью. Наконец, Алистер едва заметно, удовлетворённо кивнул, не найдя в глазах сына явного бунта. — Хорошо, — неторопливо произнёс отец, поднимаясь и забирая аптечку. — Иди отдыхать. Выпей снотворное, если нужно. Завтра у тебя сложный день, и мне нужен твой чистый, работающий мозг. Калеб коротко кивнул, чувствуя, как с плеч свалилась тонна свинца. — Да, отец. Спасибо за помощь. Он поднялся со стула, бережно прижимая перебинтованную, ноющую руку к груди, и медленно пошёл в свою комнату. Шаг за шагом, прочь от кухни, прочь от Алистера. Оказавшись у себя, он закрыл дверь, повернул защёлку замка и в темноте обессиленно прислонился спиной к дереву. Боль в ладони пульсировала в такт ударам сердца, напоминая о том, что он всё ещё жив, но внутри Калеба Вайса снова воцарилась та самая ледяная, мёртвая и абсолютно правильная пустыня.

_______________________

Следующее утро встретило Калеба серой, удушливой дымкой. Экзаменационная неделя давила на всю школу, но для Калеба настоящим испытанием стал его собственный карман. С самого первого урока телефон Вайса-младшего буквально разрывался от уведомлений. Экран то и дело вспыхивал, высвечивая одно и то же имя, которое Калеб так отчаянно пытался стереть из памяти. Бен. Бен. Бен. Сначала Калеб, не выдерживая этой беззвучной атаки, проверял сообщения. Листал строчки, полные растерянности, боли и глупых, наивных попыток всё исправить. С каждым прочитанным словом внутри Вайса закипала глухая, контролируемая ярость. Этот идиот ничего не понял. Программа давала сбой, сообщения Бена отвлекали, мешали сосредоточиться на формулах, лезли под кожу. В середине второго урока, когда телефон в очередной раз завибрировал, Калеб резко вытащил его и, едва сдерживая дрожь в пальцах, быстро набрал одно-единственное ответное сообщение: «Прекрати писать мне. Ты отвлекаешь меня от учёбы. Мне некогда заниматься твоей истерикой». Он надеялся, что эта холодная пощёчина подействует. Но Бен не остановился. Уведомления продолжили сыпаться с утроенной силой. Тогда Калеб просто перестал их открывать. Он заставил себя игнорировать вспышки экрана, а на большой перемене, устав бороться с искушением заглянуть в телефон, зашёл в контакты и решительно, бесповоротно отправил номер Бена в чёрный список. Система заблокирована. Доступ закрыт. Наступила сухая, искусственная тишина. После уроков Калебу пришлось задержаться. У Мэтта была плановая тренировка в спортзале, а Калеб, чтобы не возвращаться в пустой дом и занять мысли хоть какой-то механической работой, вызвался помочь тренеру с разбором спортивного инвентаря и заполнением журналов посещаемости. Они вышли на улицу, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая школьный двор в густые янтарные тона. Мэтт, уставший, с мокрыми после душа волосами и закинутой за плечо спортивной сумкой, как всегда, оживлённо бубнил под руку, делясь впечатлениями от новой тактики игры. Калеб молча шёл рядом, глядя себе под ноги. Повязка на правой руке неприятно стягивала кожу при каждом движении, напоминая о ночном погроме. Стоило им пересечь школьные ворота, как Калеб внутренне подобрался. Машина Бена уже стояла припаркованной у обочины, точно там же, где и вчера. Бен караулил его. Только увидев Калеба, Белмонт мгновенно заглушил мотор, выскочил из салона и быстрым, почти лихорадочным шагом направился прямо к ним. На нём была та же кофта, лицо казалось осунувшимся, а под глазами залегли тёмные тени — очевидно, он не спал всю ночь. — Калеб! Погоди! — громко окликнул он, заставив парней затормозить прямо посреди тротуара. Бенджамин подбежал почти вплотную, тяжело дыша. Его взгляд, прикованный к Вайсу, был смесью отчаяния и упрямой, не ломающейся надежды. — Калеб, почему ты не отвечаешь на звонки? Мои сообщения... ты меня заблокировал? Пожалуйста, давай поговорим. Всего пять минут. Нам нужно нормально поговорить, не так, как вчера, — умоляюще произнёс Бен, полностью игнорируя стоящего рядом Мэтта. Калеб замер. Он медленно выпрямил спину и посмотрел на Бена своим самым высокомерным, холодным и едва терпящим взглядом. Каждая черта его лица демонстрировала абсолютное превосходство Вайса-младшего над чужими жалкими эмоциями. — Ты мешал мне готовиться к экзаменам своими бесконечными, глупыми сообщениями, Белмонт, — сухо и чётко, чеканя каждое слово, ответил Калеб. — Мне пришлось принять меры, чтобы обезопасить своё личное пространство от твоего навязчивого присутствия. А насчёт «поговорить» — не выйдет. У меня другие планы на этот вечер. Калеб сделал уверенный шаг вперёд, намереваясь просто обойти Бена, как надоедливое препятствие. Но Бен среагировал мгновенно — он сделал шаг в ту же сторону, перекрывая дорогу своим широким телом, и упрямо преградил путь. Его глаза не отрывались от лица Калеба. — Мэтт, — Бен чуть повернул голову к другу Калеба, стараясь говорить спокойно, хотя его голос заметно дрожал от напряжения. — Оставь нас ненадолго, ладно? Нам с Калебом нужно обсудить одну важную вещь. С глазу на глаз. Пожалуйста. Мэтт удивлённо приподнял брови, переводя взгляд с одного на другого. Атмосфера между парнями была настолько наэлектризованной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Мэтт растерянно потоптался на месте, явно чувствуя себя лишним, и уже приоткрыл рот, собираясь тактично отступить назад. — Нет, — резко и хлёстко перебил Калеб. Его ледяной голос прозвучал как приказ. — Мэтт никуда не пойдёт. Калеб тоже не сводил глаз с Бена, вкладывая во взгляд всю ту брезгливость и холодность, которую только мог из себя выдавить. Он отчаянно пытался показать Бену, насколько тот ему противен, насколько его присутствие здесь неуместно. Мэтт снова перевёл взгляд с Калеба на Бена, потирая затылок. Весь его привычный весёлый настрой улетучился. — Ребят... вы чего? — тихо и неловко спросил он. — Что за разборки на ровном месте? Вы же вместе проект делали... Вместо ответа Калеб резко вытянул левую руку и крепко, почти судорожно схватил Мэтта за кисть, притягивая ближе к себе. Этот жест был демонстративным — Вайс обозначал границы, показывая, кто здесь свой, а кто чужой. — Мы с моим другом собираемся пойти отдохнуть в кафе после тяжёлого дня, — ледяным тоном произнёс Калеб, глядя на Бена в упор. — Так что не надо мешать нам и загораживать путь. Дай нам пройти. — Калеб, всего пару минут, я прошу тебя, — голос Бена почти сорвался на глухой надрыв. Он сделал полшага вперёд, сокращая дистанцию, и в этот момент Калеб, сам того не замечая, от нахлынувшей панической тревоги стал сжимать кисть Мэтта всё сильнее и сильнее, буквально впиваясь пальцами в его запястье. Мэтт тихонько шикнул от боли, но вырываться не стал, завороженный драмой. — Я уже всё сказал тебе вчера, — процедил Калеб сквозь зубы, чувствуя, как маска идеального Вайса начинает едва заметно трещать под упрямым напором Бена. — Тебе вчера было мало? Хочешь послушать ещё раз? Сколько можно унижаться, Бен? Ты можешь просто оставить меня в покое и наконец понять, что ты мне не интересен? Бен открыл рот, чтобы ответить, как вдруг его взгляд опустился ниже — туда, где левая рука Калеба судорожно сжимала запястье Мэтта, а правая... Правая рука Калеба, обмотанная плотным, белым стерильным бинтом, сиротливо прижималась к его собственному боку. Бен опешил. В его глазах мгновенно вспыхнул чистый, животный испуг. Он забыл про все обидные слова, забыл про гордость. Он сделал резкий шаг вперёд и протянул руку, пытаясь коснуться покалеченной ладони Вайса. — Что... Калеб, что у тебя с рукой? — испуганно спросил Бен, и в его голосе снова прорезалась та самая невыносимая, удушающая забота. — Что случилось? Вчера этого не было... Это из-за меня? Ты поранился? Калеб резко, почти испуганно отступил на шаг назад, пряча перевязанную руку за спину, словно Бен мог увидеть через бинты его ночную слабость. Внутри Вайса вспыхнуло яростное, жгучее раздражение. — Не твоё дело, Белмонт! — прикрикнул он, и его голос на секунду потерял свою аристократичную ровность. — Хватит совать нос в мою жизнь. Мы с Мэттом очень устали. Мы просто хотим тишины и покоя. Ты в состоянии это понять своей тупой головой? Или тебе нужен судебный запрет, чтобы ты отвязался? Бен замер, словно его ударили наотмашь. Его протянутая рука так и осталась висеть в воздухе, пальцы мелко подрагивали. На его лице отразилась такая глухая, мёртвая обида, что Калебу на секунду показалось, будто он сам перестаёт дышать. Не дав Бену опомниться и сказать хоть слово, Калеб с силой потянул Мэтта за руку, буквально увлекая его за собой. Он резко обошёл застывшего Белмонта по дуге, почти пробегая мимо него. Бен не двинулся с места. Он так и остался стоять посреди пустеющего школьного двора, глядя им вслед. Калеб спиной чувствовал этот тяжёлый, ломающий взгляд, но ни разу не обернулся, упрямо таща Мэтта вперёд, к спасительным дверям небольшого городского кафе на углу улицы. Они зашли внутрь. Приглушённый свет, негромкая музыка и запах молотого кофе немного сбили то удушающее напряжение, которое преследовало Калеба. Они сели за дальний столик у окна. Мэтт со стуком сбросил сумку на пол, уселся напротив и сразу же, опершись локтями о стол, подался вперёд. Его лицо было предельно серьёзным. — Кел, а теперь колись, — потребовал Мэтт, внимательно разглядывая бледное лицо друга. — Что между вами, чёрт возьми, стряслось? Что вы не поделили? Бен выглядел так, будто у него весь мир рухнул, а ты на него бросался как цепной пёс. Вы же ещё пару дней назад вместе над этой верфью корпели. Калеб неторопливо взял меню, делая вид, что внимательно изучает список напитков. Его пальцы на правой руке слегка подёргивались под бинтом. — Ничего особенного, Мэтт, — односложно, сухо бросил он, не поднимая глаз. — Просто рабочие разногласия по проекту. Мы не сошлись в характерах и методах ведения бизнеса. Обычное дело. Проект закрыт, общение тоже. — Ага, расскажи это кому-нибудь другому, — Мэтт недоверчиво фыркнул, качнув головой. — «Не сошлись в характерах»? Чувак, он за тобой везде хвостиком бегал, а сегодня готов был сквозь землю провалиться из-за твоей перебинтованной руки. Я же вижу, что тут что-то серьёзное. Ты из-за этого вчера был сам не свой? Калеб, если этот здоровый парень тебе как-то угрожал или... Калеб с глухим, резким стуком закрыл папку меню и поднял на Мэтта взгляд. Его глаза были абсолютно тёмными, холодными и полными такого глубокого, леденящего изнурения, что Мэтт невольно замолчал. — Мэтт, давай сменим тему, — тихо, но с пугающей, отчётливой угрозой в голосе произнёс Калеб. Каждое слово давалось ему с трудом, внутри всё выло от боли. — Прямо сейчас. Закрой этот вопрос. Иначе я просто встану, заберу вещи и уеду домой. Мы больше никогда не вернёмся к этому разговору. Ты меня понял? Мэтт поднял ладони вверх, сдаваясь под этим бешеным давлением. — Ладно, ладно, Кел, остынь. Всё, молчу. Проехали. Давай просто закажем пожрать. Калеб снова откинулся на спинку стула, переводя взгляд на стекло окна. За ним медленно угасал майский вечер, а внутри Калеба Вайса продолжала выстраиваться его новая, ледяная и абсолютно одинокая вселенная, где больше не было места для Бена Белмонта.