Не трогай меня (без тебя холодно) / Убери руки! (Пожалуйста, держи меня)

Сентябрьское солнце в этом году было непривычно ярким, но уже не грело по-летнему. В воздухе отчётливо пахло сухой листвой, свежим асфальтом и той особенной, немного тревожной суетой, которая всегда сопровождает начало нового учебного года. В актовом зале «Сент-Джуда» было шумно. Калеб Вайс сидел на третьем ряду, закинув ногу на ногу и положив на колено неизменный кожаный планшет. Вокруг него переговаривались одноклассники, завуч у трибуны проверяла микрофон, а Мэтт, сидевший рядом, вовсю зевал, подпирая голову кулаком. Калеб слушал напутственную речь директора краем уха. Он смотрел в окно, на желтеющие кроны деревьев, и ловил себя на странном ощущении: в его голове больше не выли сирены. Не нужно было судорожно просчитывать чужие ходы. Он просто сидел здесь — старшеклассник, лучший ученик потока, — и его мысли были заняты кем-то, кто сейчас находился на другом конце города. В это же самое время в элитном «Крествуде» Бен Белмонт откровенно изнывал от скуки на точно таком же торжественном собрании. На нём был безупречный школьный блейзер с вышитым гербом, спина оставалась идеально прямой, а на лице блуждала вежливая, отстранённая полуулыбка, которой он научился у отца. Но под этой маской скрывалось глухое нетерпение. Бен то и дело незаметно косился на экран телефона, спрятанного в ладони, отсчитывая минуты до конца этого бесконечного официоза. Им обоим нужно было просто перетерпеть этот первый день. Они встретились на их привычном месте — в небольшом сквере на стыке двух районов, ровно посередине между их школами. Калеб пришёл первым. Он стоял у невысокой кованой ограды, засунув руки в карманы лёгкой чёрной кофты, когда на дорожке показался Бен. Белмонт шёл быстрым, размашистым шагом, уже на ходу наплевав на строгий дресс-код «Крествуда»: галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, а блейзер сидел слегка небрежно. Бен затормозил в паре шагов от него, тяжело дыша, и на его лице мгновенно расцвела та самая, предназначенная только для одного человека живая улыбка. Калеб медленно повернул голову, окинул его взглядом с ног до головы и едва заметно приподнял уголок губ. — Ну надо же, — негромко, с лёгкой иронией произнёс Калеб. — Выглядишь почти как приличный человек, Белмонт. — Сам в шоке, Кел, — Бен шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до того уютного минимума, к которому они привыкли. Он шутливо вытянулся по струнке и протянул Калебу руку. — Поздравляю с повышением, господин одиннадцатиклассник. Слышал, на вашем этаже теперь кормят лучше. Калеб тихо, искренне усмехнулся, принимая это рукопожатие. Его пальцы на секунду задержались в тёплой ладони Бена чуть дольше, чем требовали правила приличия. — Взаимно, Белмонт. С повышением в должности. Надеюсь, бремя старших классов не слишком сильно давит на твои плечи. — Давит ужасно, — Бен нехотя отпустил его руку, но тут же поймал взгляд Калеба, его глаза потеплели. — Предлагаю официально отметить этот кошмарный факт. Я знаю одно отличное место, где делают лучший лимонад в этом полушарии. Пойдёшь со мной? Калеб мягко кивнул, поправляя лямку рюкзака. — Пойду. Всё равно дома меня ждёт только гора учебников, которые я уже прочитал. Они пошли вдоль аллеи, плечом к плечу, ловя редкие блики осеннего солнца на асфальте. И глядя на то, как легко Калеб теперь позволяет ему идти рядом, Бен невольно вспомнил, через что им пришлось пройти, чтобы этот сентябрь стал именно таким.

*Флешбек. Лето*

Оставшееся лето для них обоих превратилось в своеобразную борьбу за время. Генри Белмонт, одержимый идеей воспитать из сына безупречного преемника, с самого июня держал Бена в ежовых рукавицах. Офис, аудит, бесконечные совещания — это стало для Бена рутиной с начала каникул. Но если раньше он выполнял требования отца бездумно, то после того самого «перемирия» в июле, у него появилась цель. Теперь каждый рабочий день для него был марафоном: Бен вникал в финансовые отчёты с удвоенным усердием, чтобы быстрее освободиться. Стоило часам показать оговоренное время, как он буквально срывался с места, садился за руль и на полной скорости мчался прочь из душного стеклянного офиса — туда, где на окраине города, в уютной квартире Беатрис, его ждал Калеб. Для Вайса эти полтора месяца стали временем «оттепели». Впервые в жизни над ним не стоял Алистер Вайс со своими секундомерами и планами по захвату чужого бизнеса. Первые недели Калеб чувствовал себя потерянным — его мозг, привыкший работать на износ, панически не понимал, что делать со свободой. Он мог часами сидеть на кухне, тупо смотря в чашку, или бесцельно перебирать старые учебники. Но потом в эту пустоту окончательно пришёл Бен. Он привозил с собой запах бензина, дорогого парфюма и бесконечного, бьющего через край тепла. Бен не требовал от Калеба ничего. Он не заводил разговоров о чувствах, не пытался душить заботой. Он просто... был рядом. Они часами сидели на старом диване в гостиной. Бен мог устало спать, положив голову Калебу на колени после тяжёлого дня в офисе, а Калеб сначала замирал, дыша через раз, но со временем... его рука сама, медленно и несмело, опускалась на мягкие волосы Бена, лениво перебирая пряди. Они вместе готовили ужины под присмотром улыбающейся Беатрис, ходили в строительные магазины за какими-то мелочами для дома, читали книги в абсолютной, звенящей тишине. Калеб привыкал. Медленно, со скрипом, как тяжело запускающийся после ремонта механизм. Он учился жить без строгих правил, без вечного ожидания удара в спину. Он учился тому, что можно быть слабым, уставшим, неидеальным — и тебя всё равно не выкинут за ненадобностью. Лёд, который Алистер намораживал в его душе годами, был слишком толстым, чтобы растаять до конца, но он перестал быть монолитным. Теперь это была скорее ледяная корка, которая уже не пыталась колоть или сопротивляться, но под которой всё ещё таилась глубина, ещё не до конца прогретая солнцем.

*Сентябрь. Настоящее время*

— ...Эй, Кел, ты меня вообще слышишь? — весёлый голос Бена вернул Калеба обратно в сентябрьский сквер. Вайс моргнул, выныривая из воспоминаний, и обнаружил, что они уже стоят у входа в небольшое полуподвальное кафе, оформленное в винтажном стиле. Из открытой двери доносился потрясающий запах свежей выпечки и карамели. — Да, прости, задумался, — Калеб перевёл взгляд на Бена. — О чём ты говорил? — О том, что ты подозрительно тихо идёшь, — Бен придержал для него тяжёлую деревянную дверь, пропуская внутрь. — Я уж испугался, что твой внутренний суперкомпьютер опять пытается составить план по спасению школьного бюджета. — Школьный бюджет подождёт до завтра, — спокойно отозвался Калеб, проходя вглубь уютного, залитого мягким светом зала. Они устроились за дальним столиком у окна, скрытые от посторонних глаз высокой ширмой с зелёными растениями. Бен сразу же заказал тот самый фирменный лимонад и пару пирожных, а Калеб просто откинулся на спинку стула, наблюдая за его оживлёнными движениями. Здесь, в этом полумраке, когда первый день учёбы остался позади, между ними снова воцарилась та самая лёгкая, звенящая атмосфера их собственного, закрытого от всего мира пространства. Бен пододвинул к Калебу стакан с прохладным напитком, на дне которого весело звенели кубики льда, и посмотрел на него — открыто, глубоко, с той бесконечной нежностью, которую он больше не прятал. И когда он задержал руку на столе, их пальцы оказались совсем рядом. — Знаешь, Кел... — тихо сказал Бенджамин, крутя в пальцах трубочку. — Я сегодня на этой дурацкой линейке поймал себя на мысли, что мне впервые в жизни по-настоящему хочется, чтобы этот учебный год начался. Потому что я знаю, что вечером смогу приехать к тебе. И мне больше не нужно притворяться перед отцом, что мне интересен его бизнес. Сердце Калеба привычно дёрнулось, исполняя чечётку в груди, а тело на мгновение напряглось, как перед прыжком. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить пульс, который всегда ускорялся от такой близости. Это всё ещё было странно, всё ещё слишком непривычно — чувствовать чужое тепло так близко и при этом не хотеть бежать. Вместо того чтобы убрать свою руку под стол, или на стакан, Калеб просто позволил себе смотреть. Он внимательно изучал лицо Бена — тёплую улыбку, живой блеск глаз. Его собственные пальцы, лежавшие на столе, чуть подрагивали, но он не отвёл их. Напротив, он решился на жест, который для него был сложнее любой шахматной комбинации: он медленно, очень осторожно, с лёгкой неловкостью сместил свою ладонь чуть ближе, так что их мизинцы — почти невесомо, лишь на мгновение — соприкоснулись. — Мне тоже, Бен, — едва слышно, но очень отчётливо ответил Калеб, и на его губах появилась еда заметная, но искренняя улыбка. — Мне тоже этого хотелось. Правда... мне всё ещё непривычно, что всё это по-настоящему. Бен на секунду замер, осознав всю значимость этого крошечного жеста. Его улыбка стала ещё мягче, теперь в ней светилось не просто счастье, а какое-то безмерное уважение к тому, как тяжело давался Калебу каждый такой момент доверия. — По-настоящему, — повторил Бен, не убирая руку. — И с каждым днём будет становиться только реальнее. С повышением нас, Кел. Калеб тихо выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах наконец-то отпускает. Он не стал убирать палец, позволяя этому лёгкому контакту оставаться между ними — первым кирпичиком в их общем, новом сентябре.

_______________________

Ноябрьские сумерки плотно облепили стекло, превращая окно комнаты Калеба в тёмное, непроницаемое зеркало, за которым растворился весь остальной мир. В комнате царил густой, почти осязаемый полумрак. Единственным источником жизни оставался янтарный конус света от настольной лампы, который резко очерчивал границы деревянной шахматной доски, распластавшейся на полированной поверхности стола. Они сидели непривычно, ломая всю привычную геометрию игры. Стол стоял вплотную к окну, а слева от него сразу же начиналась кровать, поэтому сесть друг напротив друга было физически невозможно. Калеб устроился на стуле вдоль длинной стороны стола, слегка развернув корпус, а Бен сел на самый край кровати, у узкого торца. Калеб сидел с идеально прямой, словно струна, спиной. На нём была безразмерная домашняя кофта, рукава которой он привычно натянул на ладони до самых пальцев. Его взгляд, сосредоточенный и холодный, был прикован к фигурам. Для него эта партия не была развлечением. Шахматы оставались его личной цитаделью, местом, где хаос подчинялся строгим математическим законам. — Ты снова делаешь это, Белмонт, — негромко, с привычной, но уже совсем не злой ворчливостью нарушил тишину Калеб. Он потянулся к доске и точным, изящным движением переставил своего чёрного слона, глухо щёлкнув деревом по лаку. — Твой король открыт с левого фланга. Ты двигаешь пешки так, будто надеешься на чудо, а не на расчёт. Твой внутренний процессор вообще отказывается анализировать риски на три хода вперёд? Бен, сидевший расслабленно, подперев подбородок кулаком, лишь тихо, беззаботно рассмеялся. Его блейзер из «Крествуда» валялся где-то на другом конце кровати, воротник рубашки был расстёгнут, а в глазах плясали тёплые, янтарные отсветы лампы. Он крутил в свободной руке белого коня, совершенно не заботясь о том, что его позиция на доске была обречена. — Мой процессор сейчас занят обработкой куда более интересных данных, Вайс, — парировал Бен, и в его голосе проскользнула лукавая, тягучая нотка. Он лениво протянул руку к доске, намереваясь схватиться за ладью, чтобы сделать откровенно самоубийственный ход. — Стой. Даже не думай, — Калеб резко, чисто рефлекторно выкинул руку вперёд, накрывая ладонь Бена своей. Пальцы Калеба — тонкие, длинные и всегда немного прохладные — плотно легли на горячую тыльную сторону кисти Бена, силой прижимая её к столу и блокируя глупый ход. На секунду в комнате повисла звенящая пауза. Калеб тяжело, прерывисто вздохнул, искренне возмущённый такой тактической слепотой. — Ты подставляешь ладью под удар офицера, — наставительно, не убирая руки, заговорил Калеб, и его брови хмуро сошлись у переносицы. — Если ты пойдёшь сюда, я зажму твоего короля в углу через две рокировки. Это элементарная ловушка, Бен. Как можно было этого не заметить? Ты вообще смотришь на доску? Калеб наконец поднял глаза, собираясь наткнуться на привычную ухмылку или растерянность соперника, но слова мгновенно застряли у него в горле. Бен не смотрел на доску. Он уже несколько минут вообще не видел эти фигуры. Бенджамин смотрел на Калеба. В упор. Не мигая. Смотрел на то, как подрагивают его ресницы, как двигаются его губы, когда он произносит эти сложные шахматные термины, как падает мягкий жёлтый свет лампы на его острые скулы. В его взгляде — глубоком, потемневшем и каком-то невыносимо голодном — не было ни капли шутливости. В свете лампы кожа Калеба казалась почти прозрачной, фарфоровой, а тени от его длинных ресниц мягко падали на осунувшиеся скулы. Бен заново, до мельчайших капилляров, впитывал в себя образ этого упрямого, гениального и такого израненного парня, который сейчас, ни о чём не подозревая, увлечённо читал ему лекцию по тактике. В этом взгляде Бена было столько концентрированной, накопившейся за эти месяцы нежности, что воздух между ними, казалось, стал осязаемым и горячим. Суперкомпьютер в голове Вайса мгновенно выдал критическую ошибку и завис. Хвалёный контроль начал стремительно испаряться. Калеб почувствовал, как к щекам приливает густой, лихорадочный румянец, а сердце, до этого бившееся ровно, вдруг сделало бешеный кульбит и заколотилось где-то в районе ключиц. — Бен?.. — едва слышно, разбито выдохнул Калеб. Его рука на ладони Бена судорожно дрогнула, но он почему-то не отнял её, словно прирос. Бен молчал. Время замедлило свой ход, превращаясь в густой, тягучий мёд. Медленно, с пугающей и томительной плавностью, Бенджамин перевернул свою ладонь под рукой Калеба ладонью вверх. Его пальцы скользнули между пальцами Вайса, осторожно, дюйм за дюйм, переплетая их в крепкий, горячий замок. При этом движении рука Бена задела стоящего рядом белого ферзя — фигура с глухим стуком повалилась на бок и покатилась по доске, увлекая за собой пару пешек. Но ни один из них даже не вздрогнул. Они не слышали этого звука. Бен медленно подался вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между их лицами. Калеб весь обратился в слух, его зрачки расширились от странного, непривычного чувства. Это не была паника прошлого лета, не было желания оттолкнуть или ударить. Это был первобытный, трепетный страх перед чем-то совершенно новым, неизведанным. Бен поднял свободную руку. Его пальцы — невероятно тёплые — бережно коснулись острой скулы Калеба. Большой палец медленно прочертил линию вниз, к подбородку, заставляя Калеба чуть приподнять голову. Касание было таким нежным, словно Бен прикасался к хрупкому стеклу, которое могло разбиться от любого резкого выдоха. Калеб судорожно зажмурился на секунду, вбирая в себя это ощущение, чувствуя, как под кожей взрываются тысячи покалывающих мурашек. Когда Бен приблизился почти вплотную, так что их ресницы практически соприкоснулись, Калеб открыл глаза. Его дыхание было рваным, поверхностным. Губы Бена были в полумиллиметре. Калеб чувствовал их тепло, их манящую близость, и в этот момент... ему просто не хватило кислорода. Ощущение было настолько острым и сильным, что грудную клетку сдавило тисками. Калеб резко, со свистом вдохнул и инстинктивно отпрянул назад на пару сантиметров, разрывая этот не случившийся поцелуй. — Подожди... — задушено прошептал Калеб, упираясь свободной рукой в грудь Бена. — Подожди, мне... дышать нечем. Тормози, Белмонт. Бен тут же замер. Он не стал настаивать, не попытался удержать его силой. Он остался на прежнем расстоянии, продолжая баюкать ладонью его щёку и крепко сжимать переплетённые пальцы на столе. Он терпеливо ждал, давая Калебу время прийти в себя, привыкнуть к этому оглушительному жару близости. Калеб несколько секунд смотрел куда-то в сторону — на упавшего ферзя, на воротник рубашки Бена, — лихорадочно пытаясь унять бешеный пульс. Нижняя губа предательски подрагивала. Наконец, преодолев внутреннее сопротивление, он снова поднял свой взгляд, встречаясь с глазами Бена. — Ты же понимаешь... — тихо, с трудом подбирая слова, прохрипел Калеб в своей привычной, слегка колючей манере, пытающейся скрыть смущение. — Ты понимаешь, что ты ломаешь мне всю статистику? Я... я не умею в это играть, Бен. У меня нет для этого алгоритмов. Я не знаю, что делать, если ты сейчас... — Тебе не нужно ничего делать, Кел, — так же тихо, почти невесомо перебил его Бен, и его губы тронула самая нежная улыбка во вселенной. — Тебе нужно просто перестать защищаться. Закрой глаза. Позволь мне самому. Калеб ещё несколько секунд смотрел в глаза напротив, а затем послушно, словно заколдованный этим голосом, медленно прикрыл веки. Он почувствовал, как Бен снова плавно подался вперёд. Их губы встретились. Это было совсем не похоже на тот отчаянный, насильственный поцелуй в июле. Сейчас это было чистое, хрустальное таинство. Бен коснулся его губ невероятно мягко, трепетно, едва ощутимо — словно пробовал на вкус саму возможность быть счастливым. Губы Калеба, теперь мягкие и тёплые, на секунду замерли, а затем робко, с едва заметной заминкой, ответили на это прикосновение. Внутри Калеба словно оборвался какой-то важный трос, удерживающий плотину, и в живот огромной, горячей волной хлынули те самые безумные, пугающие «бабочки». По коже крупной дрожью побежали мурашки. Бенджамин целовал его неторопливо, тягуче, постепенно углубляя поцелуй, забирая в свои ладони весь хвалёный контроль Вайса. Их переплетённые пальцы на столе сжались до побелевших костяшек. Бен, упиваясь этим моментом, начал слегка напирать корпусом вперёд, заставляя Калеба поддаваться назад. Вайс, теряя ориентацию в пространстве от этой невыносимой нежности, начал медленно наваливаться спиной на край стола, пытаясь найти в нём хоть какую-то опору. В какой-то момент его свободный правый локоть, которым он пытался упереться в лакированное дерево позади себя, соскользнул с полированного края. Калеб резко качнулся в сторону, вскрикнув, теряя равновесие и рискуя свалиться со стула прямо на пол. Поцелуй мгновенно прервался. Бен среагировал с молниеносностью тренированного зверя — его рука, лежавшая на щеке Калеба, соскользнула вниз, он выкинул вперёд вторую руку и намертво перехватил Вайса за талию, силой притягивая его к себе и возвращая в устойчивое положение. При этом резком движении они оба окончательно снесли локтями шахматную доску. Деревянное игровое поле с грохотом съехало со стола. Чёрные и белые кони, ладьи, пешки и короли со стуком и сухим треском посыпались на ковёр, раскатываясь по углам комнаты. В наступившей тишине парни замерли. Они сидели вплотную друг к другу — Калеб фактически полулежал на руках Бена, тяжело и часто дыша, его кофта съехала на одно плечо. Они смотрели друг другу в глаза — слегка испуганные, с расширенными зрачками, ошарашенные этой внезапной катастрофой. Несколько секунд они просто молча переводили взгляд с лиц друг друга на хаос на полу. А затем Бен не выдержал. Из его груди вырвался короткий, тихий и невероятно искренний смешок. Глядя на него, Калеб тоже не смог удержаться — его губы дрогнули, и он тихо, слегка нервно рассмеялся в ответ, утыкаясь лбом в плечо Белмонта. Это был первый раз, когда они смеялись вот так — вместе, абсолютно беззаботно. Бен крепче прижал его к себе, зарываясь носом в его тёмные, растрёпанные волосы, чувствуя, как Калеб наконец-то полностью обмяк в его руках, признавая поражение. — Шах и мат, Вайс, — хрипло, с бесконечной любовью прошептал Бен прямо ему в макушку. Калеб, всё ещё тихонько подрагивая от остатков смеха и переполнявших его чувств, медленно поднял голову. Он посмотрел на Бена — его взгляд был расфокусированным, хмельным и абсолютно чистым, без единой маски. — Ты смошенничал, Белмонт. Ты перевернул доску. Но... кажется, это первый раз в жизни, когда проигрыш меня устраивает.