The River of Time

Зеленый порошок искрится в пламени, щекоча нежную напудренную кожу, украшенную легким кокетливым румянцем. Каминный огонь ощущается, как снежная буря, заставляющая все нутро холодеть, когда Дафна Гринграсс делает шаг вперёд, словно проваливаясь в чужую, ледяную реальность. Пол под ногами — отполированный до зеркального блеска мрамор, похожий на агатовое зеркало. Потолки высокие, затянуты сводами, похожими на ребра скелета. Свет падает с хрустальных люстр, будто намеренно тусклый и приглушённый. Огромные зеркала, серебряные светильники в виде змей, плавно обвивающих факелы. Малфой-мэнор встречает гостью с холодной утончённостью, как хищник в шелках. Дафна отряхивает несуществующий пепел с подола платья — и в следующую секунду её взгляд встречается с глазами женщины, чье лицо будто вытеснено из тонкого фарфора. Её светло-серая мантия роднит её с образом Снежной Королевы из магловских сказок. — Ты опоздала, Дафна, — говорит она без укоров, но с отчётливым осуждением, слегка кривя тонкие губы. — Когда ты, наконец, запомнишь: пунктуальность никогда не бывает лишним украшением в арсенале достойной девушки. — Прости, мама, — отвечает Дафна, стараясь звучать чуть надменно, с оттенком усталости. — В Хогвартсе было суматошно. Профессор Амбридж попросила немного задержаться. Голос звучит чужим. Немного ниже обычного, чуть ленивее — ровно так, как она тренировалась часами перед зеркалом. Сегодня темнота королевского театра не скроет её обмана. — И Мерлина ради, — ледяной голос матери разрезает воздух, она нервно поправляет не существующие выбившиеся пряди из идеального узла платиновых волос, — что на тебе надето? Дафна оглядывает платье — пепельно-розовое, свободного воздушного покроя, смутно напоминающее то, в котором Гермиона Грейнджер произвела фурор на Святочном балу. Летиция Гринграсс, мать Дафны, разочарованно цокает языком и достает волшебную палочку. — Я слышала, что Драко терпеть не может розовый. И ты решаешь заявиться на его День Рождения именно в нём? Прекрасно. Мы пришли на праздник или на посмешище? — Мне казалось, — начинает Дафна осторожно, стараясь выдержать надменный тон, — этот оттенок называется «пепел розы». — Пепел — остаётся пеплом, — хмыкает мать. — Ты просто невозможна! Никогда не слушаешь взрослых! Она взмахивает палочкой — с шелестящим шорохом ткань переливается, и платье становится небесно-голубым, с лёгким серебристым сиянием. Корсет чуть ужимается, талия заостряется, а ткань ниспадает мягким каскадом, оставляя позади переливающийся шлейф. Дыхание скрадывает под плотно затянутым с помощью магии корсетом. Отражение в зеркале кажется ей вовсе чужим. — Готово. Теперь ты выглядишь прилично. Хватит изображать влюбленного призрака с балкона, — говорит Летиция и делает шаг назад, осматривая дочь, подобно дорогостоящей мантии. Астория, стоявшая позади, в великолепном приталенном изумрудном атласном платье, с драконьей заколкой в волосах, фыркает и говорит с легким пренебрежением: — Мама, серьёзно, мы пришли на приём к Малфоям, а не к Мерлину на бал. Драко не женится на ней сегодня же вечером. — Ещё бы, — тихо добавляет Дафна, но тут же кусает себя за язык. Мать игнорирует замечание младшей дочери и расправляет шлейф позади платья, которое теперь все больше ассоциируется в подвенечным. К ним, ковыряя зубочисткой меж зубов, подходит мужчина — графоподобный маг с птичьим профилем, — который обводит взглядом зал, сверяя всё по шкале «приемлемо-недостойно». Он бросает короткое приветствие старшей дочери и вслух замечает: — Ты представляешь, Летиция, у них подают икру русалок в качестве закусок? Да за одно это уже можно угодить в Азкабан на пять лет! А ты не разрешаешь мне безобидную контрабанду в виде «Филактерия Сновидца»? — Это отвратительно, — вспыхивает Дафна и тут же прикусывает нижнюю губу, чувствуя не только привкус клубничного блеска, но и то, что терпение миссис Гринграсс на пределе. Женщина смиряет успокаивающим взглядом сначала супруга, а затем старшую дочь и холодно чеканит: — Поведение. Дикция. Улыбка. Держи спину. И ради Мерлина, не морщи лоб, ты выглядишь как маглорожденная под капюшоном. О, если бы ты знала, думает «Дафна» и позволяет себе призрачную, пустую улыбку. Такую, какой, наверно, улыбалась бы настоящая Дафна — капризно и надменно. — Постарайтесь сегодня не выставить нас на посмешище, — вмешивается отец, испаряя зубочистку невербальным заклинанием; на правом мизинце сверкает рубиновый перстень, будто в нем запечатана кровь. — Твоя мать права. Прошлый вечер закончился просто кошмарно. — Он скользит неодобрительным взглядом по младшей дочери. — Вы едва не довели бедного мальчика до обморока. — Я предупреждала, что мне плохо. Не нужно было брать меня с собой. — Астория скрещивает руки, но тут же получает легким хлопком веера от матери по спине, призывающим немедленно выпрямить спину. — Мне не пришлось бы истекать кровью на глазах у Малфоев, если бы вы оставили меня дома. — Мы серьезно, Астория, — строгим, надменным голосом журит мать. — Если ты почувствуешь, что у тебя начинается приступ, скажи, что тебе нужно припудрить носик. Тихонько выйди, прими кровоостанавливающее зелье, чтобы не заливать кровью фарфоровые тарелки, которым лет больше, чем самой Британии. Хватит того, что в прошлый раз Драко чуть не потерял сознание за столом, когда на него брызнула из твоего носа кровь. Кажется, кровоносные орешки Уизли все-таки нашли свое применение в руках младшей Гринграсс. Во вздохе Астории — тягучее томление, глаза проницательные заставляют Дафну невольно ежится, перевести взгляд на темную высокую косу, украшенную серебряными нитями. — Да бросьте, в этом особняке не раз кто-то истекал кровью, верно я говорю, Даф? — весело спрашивает она и делает Дафне страшные глаза. Жар разливается под горло, парализуя связки. Насколько теплы сестринские отношения? Обнимаются ли они при встрече? Делают вид, что друг друга не существует? Или, вовсе, состоят не в ладах? — Конечно, — отвечает Дафна, натянуто улыбаясь. — Это ведь Малфои. Астория моргает, но не говорит ничего. Пауза длится секунду — слишком долгую, слишком опасную. К счастью, голоса за дверью и шелест мантии позволяют отвлечься. Именно в этот момент дверь в зал раскрывается — и входят Люциус и Нарцисса Малфой. Но все внимание Дафны сосредоточено лишь на конкретном Малфое. Будто вышедшем из стариной картины времен рококо. Прямой, надменный, с вечным выражением вежливого презрения ко всему. В черной парадной мантии, украшенной серебряными нитями. А рядом с ними, надменная и холодная, в серебром платье, женщина, чьи глаза будто расколотые на двое льдинки. Она не дышит. Ничего не слышит. Только невидящим взглядом смотрит сквозь человека, в котором пытается найти выдуманные черты, существовавшие в реальности лишь одной волшебницы. В пределах ограниченных страниц. Летиция Гринграсс бьет веером в спину. Дафна оживает. Замечает, как губы хозяина дома растягиваются в легком пренебрежении от того, что она посмела витать в облаках, когда к ней обратились. — Мисс Гринграсс, — заметив наконец живой блеск в её глазах, повторяет Люциус Малфой. — Рад, что вы всё же прибыли. Ваше присутствие, как всегда, украшает вечер. Несколько мгновений ничего не происходит — только цепкий зрительный контакт. Неловкий. Настаивающий тишину, в которой происходит последняя битва с самой собой. Но отступать поздно. Невидимые ворота давно закрались на сотни замков Когда Дафна совершает шуточный реверанс, а после еще и кланяется — не слишком низко, Дафна бы не кланялась чересчур почтительно — она слышит, как у Летиции Гринграсс обрывается сердце. От ужаса. Стыда. — Благодарю, мистер Малфой. Это для меня большая честь оказаться на вашем скромном празднике. Обстоятельства вынудили меня задержаться. Амбридж, — она нарочито сцеживает эту фамилию в фамильярной неприязни, — застала меня с сигаретой в женском туалете. Нервы — понимаете? Она слышит, как шумно сглатывает мать. — Молодёжь уже в восточном зале, — пытаясь создать атмосферу, сухо замечает Нарцисса, жестом руки, приглашая Дафну пройти к друзьям. — Почему бы тебе не поздравить Драко? Он весь вечер только и ждет твоего появления. Следующей выходкой сердце Летиции Гринграсс разбивается на осколки неоправданного доверия: сначала Дафна подходит к хозяйке дома и, заключив её прямую, высокомерную фигуру, в крепкие объятия, целует в обе щеки, не переставая щебетать о том, как благодарна она такому радушному гостеприимству. Остолбенев, Нарцисса запоздало касается её локтей в подобие объятий и провожает недоуменным взглядом — растаявшим льдом. А после проделывает похожий фортель с Люциусом, за исключением пункта с лобзанием щёк, за плотной мантией не чувствуя ни бьющегося сердца, ни напрягшейся фигуры. Только эмоциональную отчужденность. Пока у самой Дафны сердце пульсирует в самом горле, перекрывая кислород. Дафна оборачивается лишь для того, чтобы совершить воздушный пируэт, пока её тонкие каблуки отбивают такт учащенно стучащего сердца. Она смакует: неприлично раскрывшую рот Летицию Гринграсс, замершего мистера Гринграсса; чувствующую себя неуютно от неожиданных объятий Нарциссу, которая не подозревает чей рот осквернил её избранные жилы и пытающегося сохранять непоколебимый вид Люциуса Малфоя. Что ж, пожалуй, если бы она отцеловала его в щеки, вечер на этом бы и закончился: её бы просто трансгрессировали домой, схватив за локти. Нервный смех эхом проносится по незнакомому коридору, где вереницей висят портреты волшебников, озирающихся ей вслед, злобно прищуривающихся, перешептывающихся, будто лучше живых чувствующих, что на порог Малфой-мэнора, куда никогда не ступала нога магла, идет самая что ни на есть грязнокровка. Может она и выглядит, как Дафна Гринграсс, но Гермиона Грейнджер внутри кипит. Она поставила себе цель во что бы то ни стало не только отравить жизнь чистокровным волшебникам в этот радостный день, но и вывести их на чистую воду, найдя для Ордена Феникса обличающие доказательства, которые покажут всему миру, что это Ежедневный пророк во главе с министерством сошел с ума, а не Гарри Поттер и их отряд. Вдоль стен стоят массивные шкафы с серебряной отделкой, под стеклом — фамильные реликвии: кинжалы, пергаменты, печати, свитки на древних языках. Среди них наверняка покоится медальон, из-за которого Амбридж под ручку с Малфоем едва не свела её в Азкабан. Нужный зал она находит только благодаря тому, что очень спокойно спрашивает дорогу у дремавшего на портрете почтенного старика. И вот Лже-Дафна ступает в огромный зал, чьи стены выложены панелями красного дерева, а потолок расписан старинными сценами магическим сражений. Высокие окна нисколько не дарили света. На диванах у мраморного камина расположилась слизеринская аристократия: Драко Малфой, в тёмно-зелёной мантии с вышивкой на вороте, сидит как хозяин — чуть откинувшись назад, правая рука на спинке дивана, а рядом Пэнси Паркинсон, закинувшая свои обнаженные ноги на его колени. Девицу нисколько не смущает появления Дафны, напротив она растягивает губы в издевательской ухмылке и крутит лодыжками, которые гладит Малфой. С другой стороны — Тео Нотт, задумчивый, с бокалом в руках. Блейз Забини, идеально одетый, лениво перетасовывает карточную колоду. Крэбб и Гойл хихикают над чем-то своим. Наконец Драко поднимает глаза и смотрит прямо на неё, не убирая рук с лодыжек Пэнси. — Дафна, — говорит он, и в голосе нет тепла, только лёгкая усмешка. — Я уж думал, ты не придёшь. Пэнси нагрела тебе местечко, а, Пэнси? — Он мерзко подмигивает Паркинсон, и та разражается кокетливым хихиканьем, шутливо хлопая мальчишку по плечу. Дафна в теле Гермионы чувствует, как внутри скручивает от негодования кишки. О каком уважении она могла мечтать к миру маглов от Малфоя, если он не проявлял его даже к собственной девушке? Холодным безразличным взглядом она провождает Пэнси — та капризно закатывает глаза, лениво потягивается и нехотя встает, чтобы пересесть в кресло сбоку. На ней просто кошмарное короткое изумрудное платье и каблуки, на которых она едва способна держаться. Гермиона присаживается на край роскошного дивана с резными ножками и гобеленовой обивкой, будто бы утопая в мягкой ткани. Драко наклоняется ближе. И шепчет в самое ухо: — О, Дафна, — говорит он, голос вкрадчив, как бархат с ножами. — Я уже почти поспорил на Амулет Похищенного Голоса, что ты сбежала. Опоздание — это, конечно, дерзко. — Я не стремилась произвести впечатление пунктуальностью, — парирует лже-Дафна, глядя прямо в глаза, которые режут подобно острому льду. — Это скучно. Пэнси фыркает: — Странно, скука и посредственность это обычно по твоей части. Я бы удивилась, если бы ты пришла вовремя и с прической. — Лучше быть скучной, чем навязчивой, — отрезает Гермиона. — Не так ли, Пэнси? — Вы еще подеритесь за него, на палочках, — бросает Тео, лениво болтая бокалом, к кромке которой подходит гранатового отлива напиток. — Разобьете парочку любимых ваз Люциуса и вечер сразу станет интереснее. — С днём рождения, Драко, — запоздало произносит лже-Дафна, пытаясь скрыть волнение, которое её одолевает, стоит услышать определенное имя. Малфой недовольно наклоняет голову набок. — Ты принесла подарок? — Может быть, — беспечно пожимает она плечами. — Но ты должен заслужить его. Блейз свистит. Пэнси сжимает бокал так, что тот едва не трескается. Драко скалится, обращаясь к прихвостням: — Вы слышали это? Я должен заслужить подарок. Одно уточнение, Даф, я должен быть хорошим или плохим мальчиком? Не успевает ответ слететь с её губ, как их тут же накрывают в резком поцелуем. Агрессивном, злостном. В нем нет ни толики озорства, нежности или страсти, каких Гермиона помнила по спонтанной осени или спланированной зиме. Он почти причиняет боль. Но быстро заканчивается, как стремительный укус змеи. И Гермиону от неожиданности парализует от такого Малфоя: бесцеремонно притягивающего Дафну к себе, стискивающего пальцы на её ребрах в объятиях таких же злых, как и его поцелуй. Она скользит взглядом по его друзьям, как если бы была девчонкой с их факультета, ищущей помощи, и видит в их глазах: они прекрасно понимают, что ей дискомфортно, но делают вид, что их это не касается. Нотт, развалившись в кресле напротив, осушал уже третий бокал, глядя будто сквозь них. Пэнси закатывает глаза, словно мир ей смертельно наскучил. А Блейз увлеченно рассказывал о том, что мать достала ему лимитированную пластинку «Пульса Арканы», самой известной в магловском сообществе рок-группу, — единственную в экземпляре. На минуту Гермионе представляется жуткая картина: если бы он пожелал что-то сделать с Дафной, прямо на их глазах, они бы даже не попытались его остановить. Это так разнилось с тем мальчишкой, с которым она ходила на балет. Неужели полгода власти под эгидой Амбридж окончательно снесли ему крышу? Кто бы мог подумать, со стороны они всегда казались милой воркующей парочкой, у которой нескончаемый конфетно-букетный период. — Знаете, кого я сегодня видел? — тянет Тео, опуская бокал на небольшой зеркальный столик. — Элоизу Мидж, ту фанатку Гарри Поттера, она всерьез собирается бросить учебу, магию и поселиться среди маглов, чтобы спастись от пришествия Темного Лорда. — Ну хоть не как Поттер, — лениво бросает Блейз. — Тот вообще собрался стать мракоборцем. Представляете? Мракоборцем, как будто не может остановиться, пока всех нас не пересажает. — Он будет первым мракоборцем, который не может защитить даже собственные очки, — усмехается Драко и пальцы острее впиваются бок лже-Дафны. Она смеется —искусственно, звонко, будто беззаботно. Будто именно этого он от неё и ожидал. Напряжение сидит в мышцах, каждый вдох даётся усилием. Рядом с ней — враг, опасность, человек, которого она должна обмануть до последней капли зелья. И при этом — не выдать себя ни голосом, ни жестом, ни взглядом. Пускай болтают. Ей же на радость. — Тебе удобно, Дафна? — его голос тихий, почти мурлыкающий. Он склоняется ближе, губами задевает её висок. — В твоих объятиях, Драко, уютно как в Дьявольских силках, — отвечает она, голос чуть ниже, чем обычно, с холодной, аристократичной ленцой. Она кладет голову ему на плечо, стараясь устроиться удобнее, но её положительный ответ его не устраивает, и он прижимает ближе, как будто не может насытиться её дискомфортом. — Кстати, — лениво начинает Драко, поднося бокал, где плещется ликёр, к губам, — раз уж заговорили о будущем… На консультации Снейп сказал, что с моими оценками двери Министерства для меня практически распахнуты. Он говорит это с небрежной самоуверенностью, но в голосе — заметная гордость. — А конкретно? — спрашивает Пэнси, прищурившись. — Какой отдел? — Да любой. — Драко усмехается, взмахивая рукой, отчего часть ликера проливается на пол. — Но знаете, скажу вам по секрету, — многозначительное движение бровями, — существует отдел, о котором неизвестно никому кроме избранных. — Отдел, который откроют специально под твои невероятные способности, с которыми больше никому не сладить? — Тео поднимается, подтягиваясь, двигаясь в сторону их диванчика. Драко его замечание игнорирует. — Слышали об Отделе Тайн? Снейп сказал, что я идеально подхожу для его работы. — О, конечно, — тянет Тео. — Снейп бы и слюну дракона похвалил, если бы на ней была твоя фамилия. Тео тем временем незаметно перемещается ближе и усаживается к ним на диванчик. Рука его опускается на спинку дивана, потом будто бы невзначай касается плеча лже-Дафны. Пальцы задерживаются. Гермиона напрягается. — Зависть — отвратительное украшение, Тео, — отрезает Драко, как будто не обращая внимание на это перемещение. — Ты же знаешь, я не только имя — я ещё и мозги при нём. Профессор сказал, что мои эссе по Защите и зельям — лучшие в потоке. Гермиона делает вид, что смотрит на него с лёгким восхищением. Восхищением от мысли, как было чудесно заклинанием заставить его проглотить собственный язык. — Снейп всегда был тонким ценителем таланта, — говорит она. — Особенно, если талант громко объявляет о себе при каждом удобном случае. Блейз хмыкает себе под нос, но Малфой как будто не замечает еë подколки. Как и того, что Тео подвигается ближе — незаметно для остальных, но слишком явственно для Гермионы. Его колени почти касаются её. Пальцы скользят чуть ниже, по открытому плечу, задерживаются, будто случайно, и чуть сжимают. — Только представьте, — продолжает Драко, как будто никого не слушает, — Отдел Тайн. Эти коридоры, за которыми прячутся эксперименты, заклинания, которые никто не осмеливается произнести вслух. Работа не для слабаков, это уж точно. Я, например, сразу сказал: мне скучно будет сидеть за бюрократическим столом. Я — не Уизли. — Уизли не посадят за стол. Он будет под ним, — добавляет Блейз, вызывая волну смеха. Они смеются, а Гермиона заставляет себя хмыкнуть. Небрежно, как будто ей действительно смешно. Рука Тео поглаживает поясницу, опускаясь все ниже. Но удивительным образом не соприкасаясь с рукой Малфоя. Ухмыляющаяся физиономия Блейза говорит о том, что он понимает, что происходит. — А ты, Дафна, — Тео поворачивает к ней в голову, накручивая незаметно для Малфоя прядь её волос на свой палец, — чем займешься после Хогвартса? Блейз Забини, положив ногу на ногу — воплощение ленивой грации — с ухмылкой ждет, когда Малфой заметит, что именно происходит по другую сторону дивана. С тем же ленивым интересом за ними следит и Пэнси, чей широко открытый взгляд жаждет скандала. Даже Крэбб и Гойл ехидно переглядываются. — Я хочу отправиться в путешествие по Европе, чтобы изучить темные искусства других народов, — отвечает сухим бесцветным голосом, стараясь не придавать значение тому, что пальцы Тео проникли под кромку платья, лаская кожу плеча. — Не говори глупостей, — возмущается Малфой. — Ты будешь занята подготовкой к нашей свадьбе, Даф. — Забавно, — медленно говорит Тео, приподнимая бровь. Его темный взгляд — цепкий, холодный. Кудрявые локоны едва не закрывают глаза от резкого наклоны головы. — А совсем недавно ты говорила мне, что мечтаешь открыть свой модный дом. «Если мир не скатится в полный абсурд». Знаешь, я даже запомнил эту фразу. Гермиона чувствует, как между лопаток скапливается пот, холодный и липкий. — Я рассматриваю разные варианты, — отвечает она быстро, почти отрывисто. И неожиданно не только для всех, но и для самой себя, выворачивается из объйтий Малфоя, устраиваясь так, как удобно ей: откидывается спиной ему на грудь и закидывает ноги прямиком на колени Нотта. — Профессор Снейп тоже был впечатлён моими практическими навыками, — продолжает она, чувствуя, как напрягается грудь Малфоя под её спиной и наслаждаясь тем, как округляются от удивления глаза Нотта. Тем временем Лже-Дафна загибает пальцы, перечисляя беспечным тоном: — Работа в Грингротсе, международное сотрудничество, мой разговорный французский запросто обеспечит мне возможность попробовать себя в качестве преподавателя по обмену во Франции. Модный дом я хочу открыть для души. А брак, Драко, мы спокойно сможем уместить в плотный график из твоего отдела тайн и моей карьеры. — Она вытягивает руку назад и наощупь хлопает Малфоя по щеке, затем отбирает у него бокал и делает несколько глотков — по вкусу, будто допивая яд, ребячески крутя лодыжками на коленках Нотта, совсем как недавно делала Пэнси с Малфоем. Тео оскаливается и, принимая правила игры, зеркалит недавние движения Малфоя, проделывая те же бесхитростные манипуляции, оценивая насколько шелковиста белая сетка чулок. — Тебе, Дафна, в последнюю очередь стоит беспокоиться о карьере. Твоя карьера сейчас смотрит на меня так, словно собирается закинуть Авадой. — Даже для тебя, Тео, это дешево, — отрезает она. Он только усмехается, не останавливая движения рук. — Ты любишь дорогие вещи? Убедись, что сидишь на правильной стороне дивана, — усмехается он, указательным пальцем пробираясь выше. Гермиона чувствует, как воздух вокруг неё будто становится плотнее. В зале пахнет властью, кровью, ложью. — Хватит, Нотт, — голос Драко звучит хлёстко, как плеть. Он не смотрит прямо, но взгляд бросает мимоходом, хищно. — Ты трогаешь не то, что можешь себе позволить. Тео медленно убирает руку, не сразу, демонстративно. Его ухмылка — с лёгкой тенью вызова. — Как раз наоборот, — тянет он, глядя на Гринграсс, — я просто соскучился. Мы с Дафной столько всего пережили вместе. Тепло воспоминаний, как у тебя с Пэнси, понимаешь? Гермиона едва заметно отстраняется понимая: между мальчиками идёт тихое сражение. Дафна — трофей. Или приманка. Драко усмехается. Пренебрежительно. — Неужели? А мне казалось, ты всё ещё переживаешь от того, что однажды «пережил» в чулане с Мелисандой. До сих пор, говорят, шрамы остались — не только эмоциональные. Повисает напряжённая пауза. Блейз смотрит на них, прихлёбывая вино с едва сдерживаемым удовольствием. Тео хохочет, а потом, бросив на Драко последний взгляд, откидывается назад, театрально вздыхает: — Забавно: чем меньше ты знаешь, Малфой, тем увереннее звучишь. Снейп забыл отметить твой главный талант. Драко не отвечает. Только чуть прищуривается, и это — хуже слов. Он демонстративно целует Дафну в висок и отворачивается от Нотта. На виске чувствуется след от поцелуя — тяжёлый, как метка. Лже-Дафна опорожняет бокал до дна, крепко зажмуриваясь, сохраняя маску беспечности, но внутри всё горит: от унижения, от лжи, от необходимости смеяться, когда хочется закричать. Воздух в зале постепенно густеет. К пьянящему запаху вина и благовоний добавляется сладковатый аромат волшебного кальяна — серебристая трубка с узором змеи переходит из рук в руки. Блейз делает долгую затяжку, выпуская кольцо дыма, и передаёт кальян Крэббу, который пыхтит так, будто это его первое и последнее удовольствие в жизни. На лицах — блаженство, ирония, скука и лёгкая усталость от собственной привилегированности. Слова обрамляют планы на будущее, обсуждение магических новиков и несмешные шутки. И тут Драко, будто пытаясь вернуть внимание к себе, подаётся вперёд, по-прежнему не размыкая объятий. В его взгляде — ледяное ликование. — Знаете, что отличает меня от всех вас? Он ждёт паузы, и она наступает. — Я видел его. Тёмного Лорда. Все замолкают. Даже кальян перестаёт пускать дым. — Что? — первым выдыхает Блейз. — Видел? — Не просто видел, — отвечает Драко, с наслаждением растягивая слова. — Я разговаривал с ним. Лично. — Ты… — Пэнси хлопает ресницами. — И тебе не было страшно? — Нисколечко. — Драко гордо вскидывает подбородок. — Мой отец — у него в особом положении. Уважаемый. Проверенный. Тёмный Лорд ценит верность. А я достойный наследник. Впервые за вечер на лице лже-Дафны отражается искренний интерес. Сложно определить: пустое ли это бахвальство или реальная угроза. — Это правда, что у него нет носа? — бормочет Крэбб. Драко морщится. — Что за глупые вопросы, Крэбб? У него лицо. Другое. Никак у нас. Он — не просто человек. Он нечто больше. Понимаешь? — А как он тогда дышит? — вставляет Гойл, жуя, канапе, явно сделанное из русалочьей икры. — А ему разве нужно дышать? — переспросил Крэбб. Драко закатывает глаза. — Какая разница, есть у него нос или нет?! Главное — я разговаривал с ним! Как сейчас — с вами. Он смотрел мне в глаза. И сказал: «Сила требует жертвы. И ты, мальчик, готовишься к своей». Ха! Пауза. Все молчат. Гермиона сдерживает дрожь. Не из страха — от омерзения. И от осознания. Была эта встреча реальной или нет, Драко гордился ею. — Через несколько месяцев, — продолжает он, — я, может быть, уже надену мантию. И тогда — прощай, Хогвартс. Прощай, слащавые речи о дружбе и равенстве. Старик Дамблдор может оставить свои сказки себе. Мир меняется. Мы его меняем. — И ты станешь одним из них? — спросил Тео, в словах — любопытство, в глазах — лёгкая зависть. Но Малфой игнорирует его вопрос и выпрямляется, будто уставший король на неудобном троне — Сегодня ужасно скучный день. Но вот увидите, в следующем году мой отец закатит праздник, какого ещё не было в магическом мире. Моё совершеннолетие. Все, кто что-то значит, будут там. Даже те, кого вы сейчас только по слухам знаете. Пэнси угодливо хлопает в ладоши: — Если сегодня будут выступать «Саламандровые Сны», то в следующем мы не согласимся ни на что, кроме зачарованного Фаджа, исполняющего «Громовержец» прямо на сцене! Драко фыркает, посылает Пэнси воздушный поцелуй и затягивается кальяном, долго и манерно. И тут в зал входит Астория. Она улыбается неловко, немного застенчиво, и направляется к ним, стараясь не споткнуться о собственные мысли. — Я умираю со скуки, — произносит она и плюхается рядом, скрестив ноги, как девчонка, которой тесно в туфлях и в обществе взрослых. Гермионе вовремя удается убрать ноги, а Тео отодвинуться на край дивана, ставший слишком тесным для четверых. — Она и без скуки помрёт, — шипит Нотт под нос. И вопросительно приподнимает брови, мол, чего ты обижаешься, когда Гермиона переводит на него злостный взгляд. — Я устала. Мама постоянно стоит у меня над душой. Как будто я могу рассыпаться или меня утянет в портрет один из предков. Или ваши портреты и правда такое могут? — Конечно, каждый приём похищают по гостю, а раз в год похищенные призраки устраивают ночью бал, пока все спят, — фыркает Малфой, но в голосе даже нет и тени сарказма. Астория заливисто смеется. И Драко обращается к ней почти с мягкой насмешкой: — Астория, милая, хочешь — попробуй кальян? Блейз настоял, говорит, расслабляет. Астория оживляется: — Правда? Я никогда не пробовала. Выглядит заманчиво. Гермиона сразу подаётся вперёд, голос мягкий, почти сестринский: — Астория, может, тебе не стоит? У тебя ведь… — Даф, ну не будь ты душнилой, — перебивает Драко. Его тон — обидно лёгкий. — Пусть сестра расслабится. Или тебе жалко делиться? Он смотрит на неё, улыбаясь. Испытующе. Драклов засранец. Попытка вызвать ревность к сестре невероятна глупа. Астория между ними устраивается удобнее, глаза её сияют. — Я совсем чуть-чуть, честно, — говорит она, глядя на Гермиону с почти детской радостью. — Просто попробовать. — Конечно, — сдержанно отзывается Гермиона, — только не слишком сильно затягивайся. Драко помогает ей взять трубку, чуть наклоняется, объясняя: — Смотри. Дыши ровно. Вот так. Задержи. Теперь — медленно выдыхай. Астория смеётся, кашляет, и тут же — снова смеётся. Щёки её розовеют, глаза сияют. Гермиона смотрит на неё. Она помнит, что у Астории — слабое здоровье, проклятие, которое с годами только усиливается. Но сейчас перед ней — не больная девочка, а девушка, впервые почувствовавшая себя живой, желанной и замеченной. Рядом с ним. С тем, кого она, как знала Гермиона, любит втайне и, возможно, — безнадежно. Пусть этот вечер, пусть хотя бы этот миг — будет у неё. Часть счастья. Пусть даже иллюзия. Она отворачивается, глядя на тлеющие угли в камине. Но внутри — пульс гремит как барабан: всё вокруг слишком зыбко. Слишком близко. И слишком опасно. Астория едва успевает стряхнуть с пальцев тёплый дым, пока Драко легонько стучит её по спине, когда в зал входит Летиция Гринграсс. Холодная, как и подобает женщине её положения, мадам Гринграсс скользит взглядом по комнате, как по витрине, пока не останавливается на дочери. Бровь поднимается резко. — Астория. — Голос её как ледяное дыхание дементора. — Что ты делаешь? Астория дёргается, передаёт кальян обратно Драко, выпрямляется, будто только что проснулась. — Просто сидела… — лепечет она. — Это не «сидение», а — позорище. — Мать идёт к ней резкими шагами. — Вдыхать это безобразие? Ты же знаешь, что тебе нельзя! Драко мягко, почти извиняющимся тоном, говорит: — Мадам Гринграсс, уверяю вас, она ничего не курила. Просто сидела рядом, из вежливости. — Благодарю за вежливость, мистер Малфой, — отрезает Летиция, не глядя на него. — Но моя дочь не нуждается в вашем заступничестве, если речь идёт о здравии. Астория, идём. Астория бросает взгляд на сестру — будто надеясь на поддержку, но Гермиона лишь отводит взгляд. Слишком опасно. Слишком многое может пойти не так. Ей стоит знать меру в своих шалостях. — Я сейчас вернусь, — шепчет Астория, уходя вслед за матерью. Но ни она, ни Гермиона не верят в это по-настоящему. Гермиона чувствует, как зелье в организме теряет силу: по телу будто пробежал лёгкий озноб, кожа натянулась под чужим обликом. Пора принимать следующую дозу. Она поднимается с дивана, мягко извинившись перед компанией: — Слишком много дыма. Мне нужно немного свежего воздуха. Но в коридорах нисколько не лучше: уже знакомые портреты вновь провожают пристальным взглядами, полными подозрения. . Хогвартс уютнее, теплее, несмотря на свои бесконечные сквозняки. Ей удается найти укромное местечко, где она ощупывает лицо, грудь — у Дафны она за полгода как будто бы увеличилась на размер, что вызывает легкую неуместную злость, — пока все, принадлежащее Гринграсс, на месте. Сделав несколько глотков из крохотной фляжки, Гермиона зажмуривается — так сильно её передергивает от кисловатого приторного привкуса. Остатки зелья, пролежали полгода и явно начали выдыхаться. — Ох, не смотри на меня так осуждающе, — обращается она к безмолвному стальному рыцарю. Интересно, способны ли статуи, стоящие на страже своих залов, обезглавить ей голову за дерзкое проникновение. Свернув обратно за угол, она слышит голос и, замерев, прижимается к стене. Разговор идет негромко, но в голосе Нарциссы чувствуется острая, холодная обида: — Половина Пожирателей, Люциус. Ты всерьёз считаешь это уместным на шестнадцатилетие собственного сына? Люциус отвечает с ленивой, обволакивающей снисходительностью: — Ты знаешь, я не мог отказать. И хочу заметить, часть нежелательных персон притащила твоя обожаемая сестрица. Нарцисса фыркнула: — Я не могла запретить Белле поздравить племянника с днём рождения. — Правда? — голос Люциуса становится чуть суше и насмешливее. — А если бы твой кузен изъявил такое желание — ты тоже пустила бы его в дом? Или он у нас «не тот случай»? — Не разыгрывай драму, — отрезает Нарцисса. — Белла — моя сестра. С тех пор, как она вернулась из Азкабана, ты сам дал ей достаточно свободы. — Свобода — это одно. А цирк в гостиной — другое, — раздражённо бросает Люциус. — Говоря о цирке, — голос Нарциссы холодеет, — Руквуд уже выжрал две бутылки огневиски и, если он начнёт лапать одноклассниц Драко, тебе, мой дорогой, придётся самому решать эту проблему. Тяжелый вздох. Необычный для его обладателя. — Уверяю тебя, они всё ещё отдают себе отчёт, что находятся в моём доме. А вот твоей сестре не помешало бы об этом напомнить, пока ей не взбрело в голову устроить кровавую бойню между домовиками на глазах у гостей. — Они не видели женщин больше десяти лет, — сухо и жестоко усмехается Нарцисса. — Уверена, они отдают себе отчёт не в этом, а в количестве твоего погреба. Последовало напряжённое молчание. Как бы ни было опасно остаться, но её внимание притягивал этот разговор, как огонь — мотылька. Это не Драко с пустым бахвальством. Это прямые улики, среди которых имена сбежавших из Азкабана Пожирателей смерти! Люциус, наконец, снова заговаривает, мягче, но в его голосе всё равно ощущается скрытая угроза: — Я не позволю им испортить вечер. Всё под контролем. Мне есть, чем напомнить им о границах. Если потребуется. — Неплохо, если бы ты помнил об этих границах, когда дело касается нашего сына, — выдыхает Нарцисса, и её голос чуть дрожит. — Не говори глупостей, Драко хорошо воспитан, — фыркает Люциус. И Гермионе кажется, что она слышит тяжелые шаги, но они прерываются, когда по стене напротив скользят две тени. Видимо, Нарцисса перехватила супруга за руку. — Именно поэтому мне в прошлый раз пришлось полчаса успокаивать истерику Дафны. — Сейчас у всех пятикурсников перед экзаменами истерики. — Они ещё дети! Мы слишком на них давим! Они не готовы нести такое бремя, Люциус. Дафна страшно боится подвести сестру, она сама мне об этом сказала. Я бы не выдержала, если бы кто-то спекулировал здоровьем моего ребенка. Ты собираешься поговорить с ним по поводу Астории? — Для начала ему нужны торговые пути Гринграссов. Нужно подождать. Скоро пророчество будет у меня. Министерство почти полностью под нашим контролем. — Но брак… — вновь пытается возразить Нарцисса. — В непростые времена подробные вопросы следует решать как можно раньше, — отрезает Люциус тоном, который ясно дает понять, что эта тема набила ему оскомину. Но этот ответ лишь подводит Нарциссу к злостному сарказму: — Что же ты сам тогда не спешил под венец сразу после школы? Между супругами вновь воцаряется пауза. А затем совершенно неожиданные слова, пропитанные родительской тревогой: — Ты же видела его письма. Чьё имя в них мелькает чаще Поттера на протяжении уже нескольких лет. Снова пауза. Гермиона хмурится, злясь, что разговор о действительно важных для неё вещях зашел в совершенно не то русло. — Это просто подростковый протест. Он пройдёт, — неожиданно вспыхивает Нарцисса, глубоко оскорбленным голосом. — Можно подумать ты в его возрасте не поддавался фантазиям о запретном и нечистом? Люциус ничего не ответил. Шаги удалились.

***

В полутёмном зале, украшенном тяжелыми бархатными драпировками цвета черного и темно-зеленого, сверкают блеском позолоченные подсвечники. Легкий аромат жженого сандала и терпких духов витает в воздухе, словно окутывая гостей невидимой магической сетью. Праздничный зал наполняется мерным звоном бокалов и лёгким шелестом одежды. Домашние духи, невидимые обычному глазу, в этот вечер наделены особым волшебством — они играют на невидимых лирах и флейтах, создавая фон из нежных, переливчатых звуков, которые будто ласкают слух и вызывают лёгкую эйфорию. В воздухе кружатся маленькие светлячки — магические огоньки, источающие тепло и переливы, изменяющие цвета от холодного синего до насыщенного золотого, реагируя на настроение гостей. Столы усыпаны экзотическими яствами — блестящими фруктами с пузырящимся сиропом, пирогами с тающей начинкой, разноцветными эликсирами в тонких флаконах, переливающихся даже без взмаха палочки. Весь интерьер будто соткан из шепота древней магии, где каждый штрих — символ богатства и могущества. Гермиона, прикрыв своё сердце маской Дафны, медленно отпивает из серебряного куба вина, делая себе мысленный укор за то, что так и не смогла найти информацию в учебниках — можно ли мешать оборотное зелье с алкоголем. Чем больше глотков она делает, едва заедая необычайного вида запеченной рыбой, тем сильнее ей хочется смеяться. Рядом сидящий Драко принимает это за кокетство. С другой стороны Астория, напряженная всем телом — губы поджаты, плечи сжаты — мельком бросает взгляд на ту, кто далек от понятия родной сестры, словно ища поддержки в этом змеином гнезде. Гермиона бы и рада сжать под столом её руку и сказать что-то мягкое, да сама едва способна волочить языком от волнения. Впервые она оказывается за столом с таким количеством представителей чистокровных семей: Малфои, Гринграсс, Нотты, Забини, Крэббы, Гойлы. Но что хуже — перед ней сидело живое доказательство того, что прилежное семейство Малфоев скрывает под своим павлиньим крылышком разыскиваемых преступников. Руквуд, не переставая хлещет огневиски, чем вызывает не самые одобрительные взгляды миссис Забини. Белатриса Лестрейдж с мужчиной, явно являющимся её супругом, едва не забросила ноги на стол, остановившись только под острым взглядом Нарциссы Малфой, готовой в любой момент мановением волшебной палочки свернуть званный ужин, как только что-то пойдет не так. В центре внимания — Драко, облачённый в идеально сидящий темно-зеленый бархатный костюм с вышивкой из серебряных нитей. На лице у него — смесь гордости и нескрываемой эйфории от такого количества внимания и поздравлений. Они почти забывает про Дафну, то и дело кичась своими успехами, которые не остаются без одобрительных комментариев. Особенно от её «отца», считавшего, что лесть — нескончаемый источник силы. Лже-Дафна вместо лести смакует четвертый бокал, когда неожиданно Люциус Малфой поднимается из-за главенствующего места, и все гости обращают на него внимание. С холодным спокойствием истинного властелина он поднимает бокал, пока взгляд его сверкает строгим светом. — Надеюсь, Драко, ты простишь меня, если первый тост я уступлю в честь самого могущественного волшебника, без которого нас не было бы здесь сейчас. — Завладев не только всеобщим вниманием, но и понимающим кивком сына, Люциус продолжает обманчиво мягким, льющим яд голосом: — Скоро наступят времена, когда магический мир, наконец, обретёт истинный порядок. Безопасность. И справедливость. С воцарением Тёмного Лорда каждый займет свое место — а грязнокровки и маглы будут у наших ног, где и им положено быть. За столом происходит оживлённое, сдержанное одобрение: бокалы поднимаются, голоса сливаются в торжественное: — За Тёмного Лорда! Гермиона едва не давится, когда её кубок волшебным образом, как это часто бывало в Хогвартсе, вновь наполняется вином, отчего ей приходится, изнемогая от отвращения, сделать несколько глотков. Драко скользит взглядом по гостям и невзначай кидает в сторону отца едкую ремарку, которая вызывает смешки: — Отец, ты так говоришь, будто мы сами будем их подметать. Я думал, для этого есть эльфы. Пока все заняты тем, чтобы продемонстриротвать, насколько им смешно от этой нелепой шутки, Гермиона замечает, как Руквуд небрежно строит глазки Пэнси, которая быстро отводит взгляд, делая вид, что не замечает повышенного внимания к своему декольте. Люциус, чинно разделывая рыбу, поворачивается к сыну: — Кстати, Драко, как там мисс Грейнджер? Успеет ли она расплатиться с нами, прежде чем ты решишь её судьбу? Трансфигурация в твой новый стул — весьма заманчивое предложение. Все хохочут. Драко звонко скребет вилкой по тарелке, неловко сжимая губы, и не спешит отвечать. — Отвратительно, — вспыхивает мисс Забини, с острыми тонкими бровями на неестественно красивом, будто заколдованном лице, — как же низко пал Хогвартс, если ученики не могут чувствовать себя в безопасности на уроках! — Похоже, одной Амбридж для порядка мало, — замечает Летиция Гринграсс с холодной усмешкой, такой же острой, как нож, разделывающий ягненка. — Слышал, что воровкой оказалась подружка Поттера. Неудивительно, — тут же подхватывает отец семейства Гринграссов, состроив такую мину, будто ему сунули под нос навозную кучу. — Ещё и маглорожденная. Драко по-прежнему молчит. Если бы Гермиона не сидела так близко, она бы и не заметила, как на его щеках проступили красные пятна. Тем временем Беллатриса возмутительно воскликнула: — Грязнокровка крадет у чистокровных? Это просто неслыханно! — Вот к чему приводит правление бесхребетного министерства, — заключает Нотт-старший, злостно усмехаясь. — Одно радует, что профессор Амбридж все-таки смогла выжить это сумасшедшего старика из Хогвартса! Надеюсь, Дамблдора вскоре поймают! Если бы не вы, Люциус, — миссис Забини указывает сверкающим ножом в сторону хозяина дома, — я бы давно забрала сына из школы. Вы внушаете надежду, что рано или поздно в Хогвартс вернется порядок. — Для этого, Милена, нужно уволить половину некомпетентного преподавательского состава, — холодно замечает Люциус, как будто его совсем не пальщают одобрительные слова единомышленников. — Драко, а ты не хочешь рассказать подробности этого события? — Тео, промокая губы белоснежной салфеткой, усмехается и подначивает. — Мы все хотим услышать, как это было на самом деле. Драко делает вид, что занят кубком и презрительно морщится, будто само упоминание об этом событии оскорбляет его чувства. Перед Гермионой блюдо с тушёным мясом, но она еле касается его вилкой, взгляд устремлён в тарелку — так легче скрыть внутреннее напряжение. — Это не простая кража, господа, — снова берет слово Люциус, чуть наклонившись вперёд и скрестив пальцы на столе. — Девчонка использовала заклинание сокрытия на медальоне, а её покровитель в лице Дамблдора сплел абсурдную сказку о благородстве. Гермиона заинтриговано выгибает бровь, не отрывая взгляда с губ, с которых срываются лживые слова. Жаль, ей нельзя применить заклинание. Например, чтобы заставить Малфоя подавиться собственной гордостью. — Если грязнокровка крадет у чистокровных — это позор и удар по всему сообществу! — возмущенно вспыхивает миссис Гойл. — Совершенно верно, — вторит Люциус, — Отсрочка штрафа — это, по сути, слабость министерства. Беллатриса, слегка наклонившись вперед, перебивает: — Вот что я скажу, Драко, если бы моя воля, я бы трансфигурировала её в поросенка и зажарила на вертеле. Как насчет такого главного блюда на твой следующий день рождения? Беллатриса хрипло смеётся — её смех словно скрежет холодных ножей. Люциус, удовлетворённый произведённым эффектом, ухмыляется. — Такова реальность, друзья мои, — заключает он, — если даже в Хогвартсе грязнокровки позволяют себе такие наглости, значит, пришло время нам взять ситуацию в свои руки. Гермиона сжимает вилку, но едва касается блюда перед собой. Каждое слово Люциуса, каждое едкое замечание Беллатрисы, каждый комментарий чистокровного волшебника разрывают её душу, подобно старому потрепанному пергаменту. На мелкие кусочки. Каждая реплика — как хлесткий удар плети: «грязнокровка», «воровка», «низшая порода». Она слышит эти слова и чувствует, как внутри все сжимается от боли и злости. Но она не может позволить себе взорваться — слишком многое поставлено на карту. Тем временем разговор за столом меняет тон и переходит к более глобальным вопросам — судьбе магической Британии и предстоящему падению нынешнего министерства. От грядущих перемен, в которой роли маглов едва бы позавидовали крепостные российской империи или рабы демократии соединенных штатов. И если обычным маглам отводилась бы роль бесплатной рабочей силы, на которой бы строилась новая магическая Империя, то таких как она, если верить слухам, Тот-кого-нельзя называть собирался стереть с лица земли, как ошибку природы. Кажется, их кумиру были по духу слабые противники, которые даже не понимали, с чем имеют дело. Мимоходом поднялась и тема магических торговых путей, через которые поставлялись товары, незаметные глазам маглов, и самой крупкой логистической фирмой которой владели Гринграссы. Темный Лорд ожидал от них возможность устроить в нужный момент полную блокаду, отрезав Британию от внешнего мира, пока не укрепится «грядущее правление». Но постепенно всё внимание возвращается к виновнику торжества — время поздравлений и подарков. Люциус с ледяным блеском в серых глазах, поднимается первым. Его голос звучит холодно и властно: — Сегодня мы чествуем нашего наследника, Драко Малфоя — символ чистоты крови и силы рода. Пусть твоя жизнь будет такой же непоколебимой, как наши традиции, а враги падут пред твоей волей, словно пыль под ногами. Нарцисса, изысканная и холодная, с лёгкой усмешкой добавляет: — Пусть каждый день приносит тебе новые возможности утвердить величие Малфоев и очистить имя семьи от всякой нечисти. Помни, сила — в крови и верности. Пусть эта ночь станет началом нового этапа для нашего рода. Драко, заливаясь румянцем, расплывается в искренней улыбке — на мгновение Гермионе кажется, что он способен на смущение. Следом встают одноклассники, искусно украшенные блестками и драгоценностями, каждый пытается превзойти другого в лести и высокомерии. — Пусть твоя магия будет мощна, а враги бессильны перед твоей решимостью! — говорит Блейз, улыбаясь так, словно уже предвкушает предстоящие интриги. Поздравления не изобилуют разнообразием, сводясь к пожеланиям могущества, власти и несметных богатств. Мистер Гринграсс, продолжая подлизывать, называет Драко истинным воплощением чистокровного достоинства. Астория, густо краснея, лепечет так быстро, что Гермиона едва разбирает её слова. Отец Тео желает, чтобы пути Малфоя были ясны и успешны, а союзники — крепки, как самые древние корни их родов. Иногда в поздравлениях мелькает и имя Дафны, как идеальной чистокровной невесты, особенно со стороны Пэнси, которая слово «чистейшая» произносит с особым ядовитым лоском, вкладывая в него сарказм. Праздник продолжается. Домашние духи оживляют столы — блюда начинают медленно парить, сменяясь новыми, переливаясь магическим светом. Пироги раскрываются, и из них вылетают миниатюрные фейерверки, которые с тихим треском взлетают к потолку, осыпая гостей блестящей пылью. Столы как будто живут своей жизнью — чаши наполняются и опустошаются, подносы движутся сами, предлагая гостям лучшие лакомства. Следующей из-за стола поднимается Беллатриса, её походка не кажется такой крепкой, как намерение обогнуть стол. Нарцисса на мгновение даже порывается вскочить, но пожирательница смерти все-таки достигает своей цели: подходит к Драко, одаривая племянника желтозубой безумной улыбкой и острыми неухоженными ногтями тянется к его щеке. — Драко, как же ты вырос: подумать только в последний раз я видела, когда тебе было сколько? — Будто адресуя вопрос самой себе, она обращает взгляд к потолку, из её груди вырывается короткий каркающий смешок: — Лет пять? Ты был совсем крохой, но уже тогда в тебе ощущалась пылающая кровь Блэков, чуть приглушенная льдом Малфоев. Знаешь, что я хочу тебе пожелать? — Она наклоняется ближе, прямо со стороны Гермионы, обнимая Драко за плечи. Гермиона ловит каждый жест, каждую нотку напряжения. В легкие ударяет симфония тяжелого неженского парфюма, огневиски и вина вместе с чем-то гнилостным: — Пусть твоя ярость будет столь же беспощадна, как и моя безумная любовь к хаосу. Пусть каждый твой враг почувствует вкус страха — и пусть ты никогда не забудешь, что жестокость — это искусство. И тогда — весь мир будет на твоей ладони, вот так. — Она демонстративно подхватила из его тарелки несколько недоеденных картофелин, которые неожиданно вспыхнули алым пламенем. Несколько волшебников вскрикнули от неожиданности. Тем временем колдунья перевернула ладонь и горстка пепла осыпалась на тарелку, где застыл взгляд молчаливого именинника. Он отмирает, лишь когда Белла оставляет на его щеке красный след от смачного поцелуя. — Белла, — привлекает внимание к себе вкрадчивый, но полный холода голос Люциуса. Он вежливо улыбается, но в этой улыбки ни тени родственных чувств. — Ты ведь понимаешь, что, когда ты видела Драко до своего, кхм, отбытия в места не столь отдаленные, твой племянник был в пять раз меньше пяти лет? Глаза Беллы вспыхивают диким огнем. Губы искажаются в жуткой улыбке: — Ох, Люциус, тебе обязательно всегда и везде вставить свои пять галеонов? — Белла, пожалуйста, вернись на свое место, — просит Нарцисса, нервозным движением потирая тонкую изящную шею. — Повжалуста вемнись на свое мэсто, — передразнивает пожирательница гнусавым детским голоском и подходит к Малфоям, останавливается между супругами, чтобы наклониться и прошипеть: — Какие же вы оба занудливые. — Она неожиданно громко и вызывающе целует их в щеки. Нарцисса сносит это спокойно. Но Люциус сдерживается, чтобы не отдернуться. Гости смеются, и Беллу это подстегивает: она вытягивает руки, едва не подрыгивая на месте. — Где веселье, Люциус? Где танцы? Где оргии? Где пытки маглов? Почему ты не позвал Темного лорда? Хочешь я его позову? — Резким движением она закатывает рукав длинного черного платья, обнажая Черную Метку. Рядом раздается испуганный короткий возглас Астории. Гермиона и сама не замечает, как хватает «сестру» за руку, будто предупреждая не вскакивать. Многих одноклассников Драко эта демонстрация выводит из равновесия: Пэнси отводит взгляд, затаивая дыхание. Тео напротив заинтригованно вытягивает шею. Только взрослые остаются хладнокровны. Нарцисса, поднявшись, опускает рукав сестры и шепчет, чтобы она немедленно прекратила этот цирк, но ту уже не остановить: — Пьешь за его здоровье? Льешь пафосные речи о господстве? А знаешь, почему ты не пригласил его? Потому что тебе нечего ему дать кроме своей болтовни, Люциус! Целый год! — визгливо выдыхает пожирательница, притопнув ногой. Утихомирить её пытается не только сестра, но и супруг, но она выворачивается из его рук. — Вы все запели свои речи, только когда он вернулся! Но где были эти красивые слова во время судов? Ко всему общему волнению Белла достает палочку, чей кончик, будь он клинком, пронзил бы шею Малфоя. — Не злоупотребляй моим гостеприимством, Белла, — тоном, теряющим терпение, отрезает Люциус, и голос его переходит на шипение, как только он разворачивается, перехватывая кисть разгневанной женщины. — Хочешь, чтобы я замолчала? Давай, доставай палочку! Сразись со мной! Может, ты и забыл, как это делается, пока перекладывал золото из одной ячейки в другую? Это становится последней точкой кипения: ножки стула громко скрепят о мрамор, вызывая у свидетелей внутреннюю дрожь, в то время как Люциус резко поднимается, вытаскивая из трости палочку. Никаких слов, никаких угроз, но Белла отступает назад, глядя на хозяина дома исподлобья, пока стоящая между ними Нарцисса, единственное — что удерживает их от сражения. — Тетя Белла, может, вы хотите сесть рядом со мной? Большие темные глаза волшебницы округляются, подобно галеонам. Гермиона и сама не верит, что Драко не только это предлагает, но и отодвигается, освобождая место, достает палочку и услужливо трансфигурирует из большой серебряной тарелки стул. — Какой хороший мальчик, — лепечет пьяная Белла, вмиг забыв про другого Малфоя, которого гостья довела до красных пятен на бледном лице. Усевшись на стул, она пристраивает голову на плечо племянника. — Ты Блэк, а не Малфой. Настоящий Блэк, который знает цену поступкам, а не словам. О, как права тетушка Белла. Уж кому, а младшему порождению двух шовинистских семей прекрасно известно, что такое действовать. А потом спрятаться в кустах, подобно настоящей змее. Неизвестно, что именно повлияло — выходка пожирательницы, злость после всех выслушанных гадостей или алкоголь, — но Гермиона поднимается из-за стола, руки её дрожат и, когда она тянется за бокалом, он опрокидывает неприметного вида вазу, которая со звоном бьется о пол. — Это к счастью, — заплетающимся языком несет магловскую чушь Гермиона и хихикает нарочито беспечно: — Не было ничего, что бы не поправило Репаро. — Да, кроме зачарованных от магического вмешательства предметов искусства династии Цин, — холодно замечает Люциус, но лже-Дафна не обращает внимания ни на слова хозяина, ни на убирающих осколки бесценной вазы домовиков, хватается за бокал и стучит вилкой по кромке, как будто и без того привлекла не достаточно внимания. — Драко, я тоже хочу поздравить тебя с твоим днем. Ты ведь позволишь и мне полить немного пафосных речей? — Конечно, Даф, мы все во внимании, — довольно усмехается младший Малфой, откинув голову, чтобы было удобнее не отрывать взгляда от своей суженой. — Твой день рождения — не просто повод для веселья. Это напоминание о твоей ответственности — не только перед семьёй, но и перед всем, что мы считаем великим и вечным. Пусть твоя воля будет непоколебима, а мудрость — глубока, чтобы ты не забыл, что иногда тень прошлого — не просто память, а предупреждение. Мистер Гринграсс едва не давится. Гермиона слегка улыбается, довольная произведенным эффектом, и глядит прямо в глаза имениннику, который еще не успел прочитать между её строк. — Пусть твоя жизнь будет такой же блестящей и непреклонной, как эта ночь. Но помни: настоящая сила — не в криках и угрозах, а в тех, кто остаётся с тобой, когда огни затухают. В зале раздаётся тихий шёпот — кто-то, возможно, почувствовал скрытую критику. Мадам Гринграсс кашляет в кулак, пытаясь передать тонкий сигнал немедленно сесть. Драко слегка краснеет, и, к удивлению Гермионы, не пытается её прервать. Тогда набрав смелости, она закачивает с придыханием: — Я искренне желаю тебе не только сохранения чистоты крови. Но чистоты в поступках, помыслах и сердце. С Днем Рождения, Драко! И будто перед броском в ледяные пучины океана, она глубок вдыхает, наклоняется и на глазах всей «аристократии» целует Драко, взяв его лицо в свои ладони. Не закрывая глаз, она успевает заметить, как едва не поперхнулся глава семейства, успевший вернуться за стол. Слышит, как мучительно вздыхает мать. И как задорно свистит Белла, тут же выпаливая: — Какая страстная девочка! Вот кто понимает толк в веселье! Мне она уже нравится! С чувством жгучего торжества Гермиона отрывается от его губ, расправляет сладки на платье и занимает свое место, не в силах заставить себя оторвать взгляд от Люциуса, как если бы это представление было адресовано… Кому? Затем из темных углов комнаты выходят домовики с подарками — изящно оформленными коробками, сверкающими заклятиями и древними символами. Каждый подарок раскрывается с помощью легкого взмаха волшебной палочки, и в воздухе вспыхивают яркие иллюзии. Первой появляется старинная книга редких заклинаний, переплетенная в темно-зеленую кожу с гравировкой серебряных ветвей, — подарок от Гойлов. Гермиона с облегчением отмечает подарок и от семьи Гринграсс — страшная сморщенная сухая рука, которую «её» отец называет Рукой Славы, которая непременно осветит путь Малфоя в темные времена. Другие подарки — сложные артефакты, магические приборы и украшения, наполненные силой и наследием. Когда один домовик чуть не роняет тяжелую старинную шкатулку, в которой, если верить миссис Забини, был заключен дух салемской ведьмы, Люциус взмахом палочки ударяет домовика заклинанием и шипит: — Осторожней, иначе узнаешь, что такое наказание за небрежность! Гермиона внутренне содрогается от жестокости мужчины, но вокруг это вызывает лишь весёлый смех. Беллатриса, не упуская момента, выпускает заклятие на домовика — бесконечный танец. Слуга начинает кружиться и отбивать ритм ногами, пока остальные смеются и аплодируют, приветствуя этот безумный жест. — Пусть все отпляшут в честь великого дня! Ну-ка танцуйте! А кто оступится — тот выбывает из игры! — кричит Беллатриса с триумфальной ухмылкой. Гермиона сжимает кулаки, видя, как безжалостно обращаются хозяева с домашними эльфами: безропотно они подчиняются приказу Беллатрисы и начинают отплясывать вслед за заколдованным сородичем. Белла со жгучей улыбкой дирижирует палочкой играющим на флейтах духам, и все идет ладно до тех пор, пока один из домовиков не спотыкается о еще нераскрытую подарочную коробку и падает в ужасе, уставившись на стол, где сидят волшебники. — А вот и выбывший! — радостно оповещает Беллатриса и зеленая вспышка срывается с кончика волшебной палочки, как и два проклятых слова с её кроваво-алых губ. Больше Гермиона не слышит ни слова: лишь как бешено колотится сердце. Лица — безынтересные, нейтральные — затягивает пеленой, наполненной гневом и страхом. Кончики пальчиков жжет — отчаянно хочется схватить палочку и найти в памяти — из прочитанных книг, из лживой переписки — хоть одно заклинание, способное заставить замолчать раз и навсегда всех присутствующих. Она тянется дрожащей рукой к кубку и замечает, что Астория отвернулась не в силах на это смотреть. В этот миг магия достигает кульминации — кристаллы, подвешенные к потолку, начинают светиться, излучая мягкое сияние, которое меняет оттенки в такт музыке духов. Воздух наполняется сладковатым ароматом, заглушающим запах мертвой плоти.

***

В отдельном зале, погружённом в сумрак, стены обвиты древними рунами, едва различимыми в мерцающем свете нескольких висящих канделябров, начинается ритуал. Атмосфера пропитана тяжёлым, древним дыханием магии, и воздух вибрирует от ожидания чего-то неизведанного. В центре комнаты, на полу, выложен круг из серебряных символов, искрящихся холодным светом. Внутри круга стоит Люциус Малфой. На нём чёрная мантия с вышитыми серебром знаками, а на лице — изящная ритуальная маска, скрывающая всё, кроме холодных, пронзительных глаз. Вокруг него медленно собираются остальные волшебники — Пожиратели смерти и аристократы, каждый в длинных чёрных мантиях, лица спрятаны за устрашающими масками с гротескными узорами, словно отголосками забытых эпох. Они становятся в круг, всё ближе подходя к Люциусу. Тот начинает тихо петь, слова — на древнем, почти потерянном языке — словно льются из самых глубин его души. Его голос низок и протяжён, наполняет зал особой вибрацией. Остальные участники ритуала подхватывают его, их голоса сливаются в единый мощный хор. Вокруг них магия начинает собираться в потоки света — серебристые искры, вращающиеся по кругу, словно живые змеи. Гермиона, стоя у колонны в тени, ощущает, как воздух вокруг звенит — словно сама комната наполнена невидимыми струнами, которые Малфой и его последователи заставляют вибрировать. Эта магия — древняя и чуждая, она словно льётся в стены и пронизывает её кожу, вызывая одновременно трепет и лёгкий страх. Люциус поднимает порезанные кинжалом руки вверх, и из палочки исходят тонкие, серебристые лучи, которые сплетаются с кровью в узор над его головой — символ вечного круга и власти. Он начинает медленно двигаться, ступая по кругу, а участники ритуала идут вслед за ним, сохраняя ритм пения и движения. В этот момент стены зала начинают слабо светятся красным светом, показывая древние надписи и изображения, которые оживают и двигаются. Кровь последователей тянет от их поднятых рук, спиральной воронкой вплетаясь в круг, всё расширяющийся, всё набирающий скорость. Голоса складываются в зловещую песнь, звучащую как эхом из самых глубин магического мира. Ритуал достигает кульминации, когда Люциус, остановившись в центре круга, опускает руки вниз, и лучи магии устремляются в символы на полу. Те вспыхивают ярким зеленым пламенем, который на мгновение озаряет всё пространство. В этот миг Гермиона чувствует, как в ней самой что-то пробуждается — неизвестное и мощное. Звук песнопения превращается в шёпот ветра, который наполняет зал и словно обещает новую эру — эру, где древняя магия будет управлять всем. Позади опаляет ветер, который тут же трансфигурируется в знакомый голос: — Они пробуждают древнюю магию. Отец часто практикует подобные ритуалы. Говорят, эти песни соединяют нас с корнями магии, открывают пути для тех, кто достоин. Гермиона, стараясь не выдать своего волнения, кивает. — Что это за ожившие изображения на стенах? — Это древнее предание. О первом драконе. Не тот, что крушит деревни, а молчаливый страж, живущий не ради ярости, а ради наследия. Он одарил жителей деревушки, лежащей на склоне его горы, свое наследие: яйца, в которых хранилась частица его магической силы. Первые яйца подарили знание первому роду — корни его хранились в заклинаниях, которым учили из поколения в поколение. Когда дракон выклёвывался, песнь каждого народа, определяла цвет чешуи: у одних она сияла как зеркало, у других — тускнела. К тем, кто хранил старые обеты и рецепты кормления, дракон выражал свою благосклонность. Днём охранял границы от врагом, вечером делился со своими знаниями, а ночью принимал дары. Но однажды к пещере привели чужака: корма его были другими, песни — иные. Чешуя у вылупившегося последнего дракона покрылась пятнами, дыхание было слабым; он не мог больше точно повторять старые ритуалы. И процветание деревне пришло в крах. Гермиона про себя горько усмехнулась. Этим чужаком в притче была она. Но в этой истории она увидела иной посыл: они верят в чистоту, потому что легче доверять тому, что уже знаешь, чем учить дракона чужой мелодии. — Идем, что мы здесь уже не видели. Нас ждет кое-что поинтереснее. Он протягивает руку, и Гермиона разрывается между неуемным любопытством остаться и тем, чтобы продолжить играть свою роль. Она вкладывает тонкие пальцы Дафны в ладонь Малфоя. И тихо отступает от колонны, направляясь к двери, ведущей в соседний зал — туда, где звучит ритм, который совсем не похож на тяжёлую музыку древних веков. В ушах еще звучит эхо древнего песнопения — протяжного, загадочного, словно дыхание самой истории. Но прямиком из тёмного зала с древним ритуалом Гермиона входит в совершенно иной мир — зал, где стены пульсируют цветом и светом, а воздух наполнен энергией живой музыки и безудержного веселья. Под огромным куполом зала, расписанным звёздами и лунными фазами, играет популярная магическая группа — «Фантомные Перекаты». Их мелодии текут как река: ритмичные, драйвовые, сочетающие современные магические вибрации и классические чары. Музыкальные ноты буквально оживают в воздухе, превращаясь в искристые светящиеся волны, которые обволакивают танцующих, заставляя их тела двигаться в унисон с пульсом звука. Пол покрыт прозрачным кристаллом, под которым мерцают огненные узоры, то вспыхивающие, то угасающие — будто сам пол живёт и дышит, реагируя на музыку и настроение гостей. Вокруг царит магия, которая напоминает магловскую дискотеку, но с волшебным шармом. Волшебные голографические огни плавно меняют цвет и форму, отражаясь в глазах танцующих. Искрящиеся, словно лунный свет, туманы парят над танцполом. Заклинания призывают невидимые руки, создавая вокруг танцующих легкие воздушные вихри, помогающие двигаться легче и грациознее. На потолке периодически возникают огненные драконы и светящиеся бабочки, которые кружатся над головами. Слизеринцы безудержно веселятся — кто-то срывается в дикий танец, другие смеются, бросаясь заклинаниями, которые на мгновение заставляют пол превращаться в зыбкую воду или мерцающую дымку. Гермионе кажется, что в неё вселился беспечный дух. Либо музыкальные чары заставляют её тело двигаться в такт музыке, наплевав на весь страх, гнев и боль, которые она пережила сидя за столом с теми, кто с удовольствием приготовил бы из неё главное блюдо — и то если бы не побрезговали. Самозабвенно она отдается музыке так, как полчаса назад это делали домовики, и перед её глазами все еще вспыхивают изумрудные полосы смерти. Но она лишь откидывает голову назад, зажмуриваясь до серпантинного вихря под веками. Ей даже плевать, что танцует она с Малфоем, что именно его счастливое и беззаботное лицо маячит в магической дымке. Чуть в стороне Астория, обычно такая сдержанная, наконец-то улыбается и смеётся, расслабившись и окунувшись в вихрь веселья. Рядом с ними возникает Пэнси, совершенно не попадающая в такт энергичной музыке, двигающаяся слишком плавно, как настоящая змея перед броском. Только жертву свою она не убивает, а увлекает в танец, оставляя Дафну одну. Но Гермионе плевать, когда Малфой и Паркинсон исчезают в рассветно-розовой дымке. Кто-то хватает её за запястье и дергает назад. Она едва не спотыкается на каблуках и коротко вскрикивает от удивления, когда её губы сминают в нежном долгом поцелуе. Юркий язык, изучая её рот, почти незаметно подкладывает нечто маленькое, быстро растворившееся на языке. Гермиона в панике отворачивается от Нотта, чье лицо лоснится от пота в ядовито-зеленой дымке, сердце бьётся бешено, она пытается оттолкнуть, но Тео мягко шепчет: — Расслабься. Посмотри на Асторию — ей хорошо. Гермиона переводит взгляд на Асторию — та танцует, словно вне себя, глаза светятся безумным счастьем. Внутри все холодеет. — Что ты только что сделал?! — Гермиона в ней со своей сентенциозностью расправляет крылья. — Всего лишь маленький драконий коготь — магический стимулятор, усиливающий эйфорию. Расслабься. — Расслабься? — вспыхивает Гермиона, стараясь перекричать музыку. — Ты и Астории эту гадость дал? Надеюсь, не тем же способом что и мне? — Не ревнуй, — продолжая выплясывать как вне себя, хихихает Тео. — Я поступил как истинный джентльмен: передал из рук в руки. — Как истинный джентльмен ты не должен был впихивать моей сестре наркоту! Но вокруг все поплыло и внезапно в теле Гермионы, словно взрыв, воронкой разворачивается волна тепла и легкости. Она начинает поддаваться ритму, двигаясь всё быстрее и безудержнее, а улыбка сама собой расплывается по лицу. Гермиона, всё глубже погружаясь в этот волшебный хаос, ощущает, как стены и звуки растворяются, и остаётся только музыка, свет и безумное веселье — настолько чуждое её настоящему «я», что это пугает и завораживает одновременно. Сложно уже сказать, где она, где Дафна, а где все остальные. Всë остальное. Ей кажется, что она парит под потолком, когда её, хватая за талию, приподнимает Нотт. Гнев больше не раздирает сердце, когда из голубой дымки выплывает Малфой и снова хватает её за руки. Его ладонь уже касается её спины — твердо, уверенно. Слишком близко. По залу разливается мягкий, аккордный медляк, будто в воздухе поселился теплый дым. Медленно, грациозно, почти беззвучно танцпол расступается, как гладь воды под заклинанием. Малфой притягивает её ближе, и их тела соприкасаются — осторожно, но неуклонно. Его ладонь ложится ей на талию, точно знает, где остановиться, чтобы не перейти границу, но достаточно близко, чтобы дыхание Гермионы сбилось. Свободной рукой она касается его плеча. Ткань рубашки гладкая, как шепот. Они качаются в ритме вальса, неторопливо, почти лениво. Он ведёт — уверенно, как будто делает это всегда. Гермиона старается не думать, как легко её ноги поддаются его движениям. Не думать о том, как он смотрит на неё — не на Гермиону, конечно, на Дафну, — но взгляд его слишком сосредоточен, слишком пристальный, чтобы быть просто притворством. Или ей кажется? Она чувствует его дыхание на щеке. Оно ровное, но с каждым тактом будто учащается. Его пальцы чуть сжимают её талию, и вдруг этот жар в груди — не страх, не вина, а что-то пугающе нежное. Сердце Гермионы бьётся быстро, слишком быстро, но вместе с тем внутри разливается странный покой, как будто ей наконец можно перестать бороться, можно просто быть в этих объятиях, не думая ни о маске, ни о прошлом, ни о том, кто он есть. Еë ладонь чуть сильнее сжимает его плечо, будто тело само ищет опоры. Она позволяет себе на мгновение забыть, что это Драко Малфой. Что она — не та, кем он её считает. Что это — всего лишь наркотический дурман, иллюзия, капля зелья и ложь. И представляет, как время уносит её на десятки лет назад, к грезам, к человеку без имени и лица, который ведет её в танце времени, наперекор пространству и времени.