The River of Time

Дискотека постепенно перетекает в неожиданный квест: трангрессировавший посреди танцзала домовик, дрожа от страха и трепета перед волшебниками, привлекает к себе внимание не с первой попытки и объявляет, что хозяева приказали спрятать в особняке магические сюрпризы, каждый из которых обладал подсказкой к главному призу. Задание состояло в том, что тот, кто найдет главный артефакт, станет его законным владельцем. Драко, скрестив руки на груди, с ухмылкой бросает: — Кто не найдет ни одной подсказки — пригласит мою тетю на танец. — А ты знаешь толк в извращениях, Драко, — с блеском в глазах хохочет Забини. — Хотя надо признать, я бы её и так пригласил. — Ф-у-у, — протягивает скривившая гримасу Пэнси. — Ну и вкус у тебя, Блейз! Это семейное? Домовик, низко склонив голову, вручает каждому магический амулет — простой на вид кулон, но с замысловатой гравировкой. — Этот амулет — ключ к тайникам, — не смея поднимать глаз на волшебников, объясняет домовой эльф, сцепив крючковатые исхудалые пальцы, будто в молитве. — Когда найдёте первый артефакт, приложите амулет, чтобы активировать следующую подсказку. Гермиона, едва держась на ногах, хихикает себе под нос, чем привлекает к себе внимание, но только качает рукой, мол, всё в порядке, а сама не может отделаться от живых кадров: хозяин дома, не забывший свою страсть к сюрпризам, прячет подсказки, совсем как двадцать пять лет назад. Зал мгновенно наполняется азартом, спорами и спешкой. Впереди — старинные коридоры, тайные проходы и заколдованные комнаты. Малфой, не желая тратить время на очевидные места, сходу проверяет фамильный герб в главном холле, но находит лишь толстый слой пыли. Пэнси, морщась от грязи, жалуется на отвратительную работу домовиков. Пока Гойл, пытается понять принцип действия амулета, тряся им со всей силы, Забини тянется к старинному бюсту на лестничной площадке. Амулет в его руке вибрирует, и Гермиона, слегка покачиваясь, но с идеальной ясностью, указывает на замаскированный шов в камне и по привычке тянется к палочке, но вовремя себя останавливает — лишь сентенциозным тоном предлагает использовать заклинание «Реколус», не единожды обнажавшее ей скрытые послания из прошлого. Мгновенно бюст сдвигается, открывая небольшую нишу. Внутри лежит изящный серебряный портсигар. Они открывают его, и внутри, вместо табака, находят первый свиток, перевязанный шёлковой нитью. Блейз разворачивает его и читает вслух: — «Там, где портреты хранят свои тайны, ищите то, что никогда не было сказано, но всегда было увидено». Из груди лже-Дафны рвется истеричный смех. — Да что с тобой сегодня не так? — вспыхивает Малфой, вырывая из рук Блейза свиток, чтобы самому изучить послание, как если бы пергамент в его руках открыл новую подсказку. С ней абсолютно всё не так. Глубокий вдох и выдох. Мерцающий огонь факелов принимает причудливые формы устрашающих рожиц — и сложно сказать, действие ли это злобных духов или драконьего когтя. И судя по состоянию Астории, которая без причины смеётся себе под нос, глядя в сводчатые потолки, где фигуры и сюжеты на фресках двигаются, как и на портретах, в своей атмосфере не только Дафна. Пэнси стонет, понимая, что им предстоит прочесать половину замка, увешанного портретами предков. Драко, уже раздражённый, хватает портсигар, прикладывает к нему свой амулет, и тот, вспыхнув, указывает направо — в сторону длинной, тёмной галереи предков. Портреты оживают от их присутствия и недовольно щурятся. Гермиона подходит к портрету седовласой женщины и стучит по раме, украшенной древними рунами, сквозь неконтролируемый смех говоря «Тук-тук». — Дафна, тебе может подышать свежим воздухом? — доносится где-то над ухом, как будто бы со всех сторон, голос Нотта. Но Гермиона только отмахивается от него. — Нет там ничего, — резко огрызается Драко, ощупывая раму, по которой стучала Гермиона. — Подсказка не о тайниках, а о тайне, — парирует Гермиона, касаясь пальцем губ нарисованной дамы, грубо, будто хочет расчесать бумажную кожу до крови. — Что она видела? Что слышала? Нет, не понимаете? Она произносит тихое «Не понимаете» с таким гонором, что еë бы высокомерию обзавидовалось пять поколений представителей этих самых портретов. Малфой нехотя произносит несколько заклинаний проявления, и на холсте, прямо в глазу прабабушки, появляется крошечный, мерцающий символ. Драко прикладывает амулет к глазу портрета, и пол под ними сдвигается с громким скрежетом, открывая винтовую лестницу вниз. — Малфой, тебе на сегодня подарков было мало? — злосто усмехается Забини, спускаясь по лестнице в скрытый проход следом за Малфоем. — Дай и нам развлечься. Коридоры особняка становятся всё более запутанными, словно лабиринт, сотканный из теней и древних тайн. Игроки разделяются — часть двигается вперёд, другие оглядываются, придумывая новые стратегии. Тео не отходит от Дафны ни на шаг и при каждом удобном случае мягко касается её руки. — Дафна, — шепчет он, когда Драко пытается втолковать Гойлу, что рушить стены Бомбардой, чтобы проникнуть в нужное крыло, скверная идея, с учётом того, чей это дом, — какое на тебе необычное платье. Оно тебе не жмет? Он наклоняется ближе, обдавая её винным дыханием, и шепчет прямо в ухо: — Может, помочь, тебе его расслабить? У Малфоев, знаешь, много пустых комнат. Желудок сжимается, а к горлу подходит горький удушающий ком. Гермиона с трудом сдерживает рефлекторное движение — отстраниться, замахнуться и ударить. Она делает вдох. Нужно держаться. Дафна не была бы застенчивой. И точно не боялась бы Теодора Нотта. Ноги держат плохо, узкие сырые коридоры всё больше покрываются дымкой, в которой не разобрать ни чужих слов, ни собственных мыслей. Коридор внезапно оживает — пол покрывается мягким серебристым туманом, который быстро сгущается, отделяя игроков друг от друга. Плиты под ногами движутся, вынуждая Гермиону ухватиться за руку ближайшего ей волшебника — Нотта, надеясь, что под действием драконьего когтя та не воплотится в змею. Крэбб и Гойл, спотыкаясь, оказываются в одном конце, Драко и Астория — в другом. Где-то по близости слышатся спорящие голоса Пэнси и Блэйза. Будто на расстоянии вытянутой руки — стоит так сделать, как ладони касается промерзлый камень. Со всех сторон. Гермиона с Тео остаются вдвоём, окружённые призрачным мерцанием. — Ну что, Дафна, — начинает Тео с едва скрываемой усмешкой, — тебе явно не всё нравится в этом празднике, правда? Гермиона, стараясь не выдать волнения, лишь прищуривает глаза. Оценивающий взгляд Тео проходится по каждому закоулку её тела, заставляет незаметно сжать рукоятку палочки, спрятанную в невидимом кармане платья. — Почему ты не надела пепельно-розовое платье, как я просил? Лже-Дафна хмурится, ответ даже честен: — Мама пришла в ужас, когда увидела мой наряд. Она зачаровала платье под свой вкус. Тео разочарованно цокает языком. — Жаль. Очень жаль. — Темные глаза Тео сверкают, когда он делает шаг ближе: — Я уже готов поверить, что твое неприступное сердце начинает оттаивать. Не противно ли тебе продаваться за красивые подарки? За обещания, которые никогда не сдержат? Гермиона сжимает кулаки, внутренне пылая от гнева, но голос сохраняет ровный тон: — Есть вещи, о которых ты даже не подозреваешь. — Ах, да? — фыркает Тео. Он наклоняется ещё ближе, глаза неотступно следят за её реакцией: — Знаешь, а ты тоже. У меня есть компроматы на нашего слизеринского принца, которых хватит, чтобы Люциус Малфой расстался со своей шевелюрой, всплыви они на поверхность. Одно имя, которое он выстанывает по ночам. И оно не твое. Туман эйфории отступает, но тело слушается вяло, заторможенно. Гермиона пытается отстраниться, голос дрожит, но звучит твёрдо: — Единственное, чего я сейчас хочу, —это выбраться из ловушки. И точно не ради того, чтобы снова наблюдать, как ты злишь Малфоя. — Но это забавно наблюдать, как он шипит, когда кто-то касается его игрушек. — Тебе, как и Малфою, не плохо бы понять, что оскорблять девушку, называя её вещью, не лучший способ флирта! — Тогда прекрати так себя вести. — Тео хватает её за руку, глаза наполняются холодным вызовом: — И знаешь, мне правда не нравится это платье. Давай его тебе немного расслабим и подкоротим в подоле. Прежде чем Гермиона успевает что-то предпринять, Нотт перехватывает её ловко, слишком ловко, как человек, проделывающий это не единожды, и прижимает грудью к стене, свободной рукой скрадывая подол. Внутри вместе с огнем сопротивления растёт страх, парализующий на долю секунды, в которую ледяные пальцы Тео касаются внутренней стороны бедра, как бы крепко она их не сжимала. — Брось ломаться, Дафна. Я ничего плохого тебе не сделаю. Малфою ты уже давала. Он давно всем растрепал. Лицо Гермионы заливается краской, последние слова ударяют крепче всего, что она успела принять — зелья, алкоголя, драконьего когтя, — и, выпустив палочку из онемевших пальцев, она резко откидывает голову назад, чувствуя тупую боль в затылке от удара. Изворачивается, когда хватка зарычавшего Нотта слабнет, и со всей силы бьёт кулаком по его наглой роже. Тео, не удерживая равновесие, падает и проваливается сквозь стену. С минуту Гермиона не шевелится. Моргает. Пытается выровнять дыхание и успокоить мятежное сердце. Всю её трясёт, будто она стоит под ледяным дождём. Если до этого она думала, что нет никого хуже Малфоя в этом змеином клубке, то как же она ошибалась! Пальцы подрагивают от желания схватить палочку и запустить в Нотта Крепос Делюмосом, чтобы швырнуть его хрустальным шаром прямо в стену. Это стало бы достойным завершением вечера. Она делает шаг. Второй. Проходит через иллюзию глухой стены. В момент, когда Нотт отряхивает брюки от застарелой пыли, а по его лицу струится кровь, пачкая невидимыми пятнами ворот черной рубашки, из-за другого угла выходят Драко и Астория — с легкими улыбками и глупым смехом, будто они только что совершили какую-то пакость. — Что там у вас? — бросает Тео, даже не глядя на Дафну, взгляд которой готов испепелить волшебника, подобно заклинанию «Адского пламени». — Расскажите, мы тоже посмеемся. Тео достает палочку и прежде чем кто-то успевает заметить последствия его попыток внести коррективы в платье Дафны, вправляет перегородку и устраняет следы крови. Не произнося ни слова. — Еще чего, — отвечает Драко с загадочной улыбкой. — Вам двоим недовольство очень к лицу, не хочу портить вид. Астория надувает щеки, будто силится на заржать, но когда проходит мимо чрезвычайно серьезных Тео и лже-Дафны, не выдерживает и взрывается хохотом, которым тут же заражается и Малфой. Гермиона их веселья не разделяет, желудок у неё скручивает от злости, отвращения и голодной боли — легкого побочного эффекта, дающего понять, что нужно принять оборотное зелье. Вчетвером они движутся дальше по узкому коридору. Сбоку виднеется высеченная в камне замысловатая пустой рамы. Подойдя ближе, они видят, что портрет заменяет своего рода магическое окно в зал, где взрослые празднуют ритуал, закончившийся неожиданным действом. Музыка, незнакомая, но отдающая чем-то похожим на то, что слушали её родители, ностальгируя по молодости, звучит громко. Под неё отплясывают взрослые, включая сбежавших пожирателей и хозяев мрачного особняка. Огненные шары в воздухе, световые волны, меняющие цвет, невидимые ветра, которые поднимают юбки и мантии — всё напоминает продолжение галлюцинации, о чем вслух и говорит пораженная этим зрелищем Гермиона: — Кажется, у меня галлюцинации. — Да нет, они реально отплясывают, — небрежно бросает Нотт, а затем, усмехаясь, цинично замечает: — Помнишь, что наши отцы учудили на чемпионате по квиддичу? У Гермионы от этого воспоминания в отличие от Малфоя и Нотта поперек горла встает ком. Хаос, крики, разрушения, ощерившаяся в темном небе чёрная метка. — Веселенькая вышла охота на маглов. — Ага, но не такая веселенькая как тогда, когда твой отец похитил несколько грязнокровок, став у маглов известным серийным убийцей, — парирует Малфой. — Вы сейчас об Уилтширском маньяке? — холодеет Гермиона от своей догадки. — Тогда была мода на магловскую кровь — какой-то бредовый тренд для зелий, — беспечно пожимает плечами Нотт. Невольно вспомнив ту страшную историю, — три года страшных исчезновений, после которых обескровленных девушек обнаженными находили на трассах, — Гермиона содрогается, окончательно теряя нить веселья. В отличие от Астории, которой, кажется, подробности этой истории совершенно не интересны, зато драконий коготь полностью туманит рассудок: — Интересно, а когда Воландеморт напивается, он тоже отплясывает? Тео и Драко одновременно вздрагивают. Чем вызывают злостную ухмылку у лже-Дафны. Забавно, что при упоминании имени Того-Кого-Нельзя-Называть дети Пожирателей смерти реагирует так же, как любой другой устрашенный волшебник. — Астория, — смеется Драко, — тебе больше не наливаем. А то полезешь пить с Тёмным Лордом на брудершафт! Все засмеялись, кроме Гермионы, осознавшей, что даже в самых тёмных уголках этого мира найдётся место для смеха и лёгкости. Вот только их она больше не разделяла. Продолжив путь, Драко подхватывает Дафну под локоть, а Тео, чуть отставая, бросает им вслед, невзначай: — Кстати, о Темном Лорде. Ты теперь у нас лучший друг великого волшебника, а, Драко? Что же твой отец не позвал его на День Рождения? Приберег сюрприз на совершеннолетие? Драко заметно напрягается, пальцы сжимают тонкую, почти прозрачную ткань рукава Дафны. — Ты же не думаешь, что я всерьез буду отвечать на очевидный вопрос? — О, расслабься, — смеется Тео, — я просто говорю, что, может, тебе тоже стоит взять пару уроков у отца. Он никогда не рассказывал, чем занимался, служа Тёмном Лорду? — Голос Тео пропитывается злостным вызовом. — А вот мой отец со мной всем делится. В том числе историями о том, как они на пару с твоим отцом распечатывали грязнокровок. Гермиона едва успевает затормозить, как Малфой разворачивается и наставляет палочку прямиком на горло Нотта, как это проделывала Беллатриса с его отцом. Губы Тео растягиваются в улыбке, будто именно этого эффекта он и добивался. Рефлекторно, не совсем понимая зачем, Гермиона сжимает руку Драко, пытаясь заставить его отступить, но тот уже шипит, едва сдерживая в голосе яростную дрожь: — Фильтруй свой грязный язык, Нотт, и не смей мешать моего отца с грязью. Это твоему больному папаше плевать что сношать. Особенно с тех пор, как он задушил твою мать, когда она хотела от него сбежать. Думаешь, я не в курсе, почему ты видишь этих гребанных фестралов? Повисшая в коридоре тишина ощущается, как пепел в воздухе. Издалека, за каменным стенами, пропитанными древней магией, доносится музыка. Гермиона не может себя заставить разжать пальцы, понимая, что Малфой не вцепился в Нотта только благодаря ей, и неизвестно чем бы окончилась провокация последнего. Бледная и безмолвная, Астория глядит в одну точку, стараясь держать себя в руках, но взгляд у неё такой, будто она вот-вот рухнет в обморок. Эффект веселья сошёл и с неё. На лице Нотта тихая усталая ярость, он смотрит на Малфоя так, как смотрят только лучшие враги или заклятые друзья: с желанием то ли рассмеяться, то ли познакомить со вкусом своего кулака. Палочку он в ответ не достает. И на древко Малфоя не обращает внимание. Наконец на его лице вновь расплывается как ни в чем не бывало ухмылка, а голос звучит беспечно, будто это его тут оскорбили: — Ты чего такой серьёзный, Малфой? Я же просто пошутил. Палочкой будешь размахивать на экзамене. Расслабься. — Указательным пальцем он отводит кончик в сторону. — Не пугай Асторию. А то она опять зальется кровью. Или тебе понравилось носить её на руках? Давай выдыхай. — Он проходит мимо Астории, руками показывая ей, как дышать. — Астория, я лишь пытаюсь немного расшевелить компанию. Дыши, дыши. Не умирай. Это последнее слово, сказанное с ленивой, но пронзительной насмешкой, срывает с Драко остатки самообладания. Он вырывает локоть из хватки Гермионы, которая лишь успевает ахнуть, и, не тратя времени на угрозы, выкрикивает: — Бомбарда! Заклинание вырывается из палочки с оглушительным красным лучом. Нотт, который, казалось, и не думал двигаться, делает небрежный шаг в сторону. Луч пролетает мимо его головы и с треском врезается в стену прямо за ним. Каменная кладка, которая до этого казалась монолитной, вздрагивает. Там, куда попало заклинание, образуется дыра, испещрённая, неровными зазубринами; вокруг поднимается столб удушающей каменной пыли. — Отлично, Малфой, — бросает Нотт, небрежно стряхивая грязь с мантии. — Снейп был прав: твои таланты проложат магическому сообществу верный путь. Сквозь разрушенную стену они врываются в огромный, богато украшенный салон, где музыка звучит громче, а воздух наполнен запахом шампанского. И прямо посреди зала, у камина, стоят остальные ребята, окружившие Крэбб, красного и довольного, в руках которого — шар размером с грейпфрут, абсолютно чёрный, покрытый паутиной трещин, которые светятся изнутри тусклым, фиолетовым огнём. Гермиона читала о нем. Обсидиановый Шар Несгибаемой Воли. Который либо дарит своему владельцу удачу, либо страшную погибель.

***

Выбравшись из коридора, Гермиона использует причину, придуманную Летицией Гринграсс, припудрить носик, как способ отлучиться, чтобы принять оборотное зелье. Она предлагает уйти и Астории, не желая оставлять её наедине с Малфоем или тем более Ноттом, то младшая Гринграсс воспринимает вопрос слишком буквально и отмахивается от сестры. Чувствуя лёгкое головокружение от выпитого, дурманящих средств и чуточку усталости, Гермиона, в тенях высоких сводов, достаёт из кармана пузырёк с оборотным зельем и быстрым движением выпивает его, ощущая, как горьковатая жидкость обжигает горло и ударяет в голову. Ноги ощущаются все больше ватными. Она извлекает зеркало, чтобы проверить, все ли в порядке с её живой маской, но не видит Дафны в мутном отражении, и лишь спустя несколько мгновений понимает, что взяла не то - это конфискованный у Гарри артефакт лишь похож на зеркало, но в показывает очертания очень похожие на кухню дома Сириуса. Доносится эхо приближающихся шагов. Пытаясь удержать равновесие, Гермиона, едва не выронив волшебное зеркало, прячет его в невидимый карман платья и нервно икает, когда видит Люциуса Малфоя. Его глаза пронзают в полумраке и он насмешливо спрашивает: — Заблудились, мисс Гринграсс? — Нет-нет, что вы, любуюсь местными красотами, — живо отвечает Гермиона, любовно поглаживая каменную стену, благодаря которой все еще может сохранять равновесие. Кажется, драконий коготь не сочетается с каким-то ингридиентом в оборотном зелье. Ей становится хуже: сердцебиение, онемение и головокружение. Когда Люциус проходит мимо, она не выдерживает и заливается беспричинным хохотом и едва не скатывается по стенке, от падения её спасает только цепкая хватка на локте. Люциус тянет её вверх, помогая у держаться на ногах, и тихо говорит: — Не принёс ли кто-нибудь дурманящих веществ? Она хихикает, цепляясь за его руку, и шарит пальцам так, будто сквозь плотные слои ткани может нащупать черную метку: — Нет-нет, просто веселье вскружило мне голову, лорд Малфой. И снова заливается смехом на грани слез. Со стороны она наверняка выглядит одурманенной дурочкой, которую накачали одноклассники. Возможно, оборотное зелье усилило эффект драконьего когтя. А может всему виной обыкновенная истерика после всего пережитого и услышанного — волна боли, страха и унижения накрывает её, подобно затмению, скрывшему всю радость. Но хуже всего: учащенно колотящееся сердце, которое отказывается слушать доводы разума о том, что ей не стоит искать Ланселота. Ни на библиотечных страницах. Ни тем в залах Малфой-мэнора. Ни тем более в человеке, который мягко держит её от падения в бездну. Она даже не замечает, как Люциус мягко обнимает её за плечи и ведет за собой по длинному, темному коридору, только вздрагивает, когда слышит его надменный, но странно мягкий голос: — Думаю, вам сегодня стоит сделать паузу с весельем. Нам ещё рано вас терять. Идемте, приведем вас в чувства. Кровь пульсирует в висках, и Гермиона с трудом старается не упасть. — Ох, это лишнее, не стоит недооценивать Дафну Гринграсс, — отвечает она, пытаясь сохранить уверенный вид. Они заходят в маленькую комнату, пахнущую травами и дымком зелий. Здесь все напоминает кабинет зельеварения — котёл тихо булькает, пузырьки с зелёной и синей жидкостью переливаются в свете мерцающих свечей, а на полках аккуратно расставлены колбы, сушёные травы и законсервированные части тела неизвестных существ. — Садитесь. Люциус помогает ей занять мягкое кресло. Её взгляд невольно скользит по магу. В этом полумраке, среди древних стен, он кажется сошедшим со страниц магловских сказок колдуном. В каждом его жесте была скрытая власть и холодный шарм. Кончиками острых ногтей Гермиона впивается в плоть Дафны, пытаясь заглушить навязчивые мысли и скабрезные образы. Выдуманный, не имеющий ничего общего с реальностью образ Ланселота пытается синхронизироваться с тем, кого она видит перед собой. Одна рациональная часть Гермионы Грейнджер отвергает эту возможность и, ощерившись, шипит из-за того, что сегодня она притащила их на этот праздник не только ради великих благих целей, а чтобы найти призрака в человеке, который не имеет ничего общего с её фантазиями, порожденными страницами проклятой тетради. Но другая сторона выискивает в каждом движении, интонации и словах хоть толику того, что могло быть её Ланселотом. — Знаете, — начинает Гермиона, играя с краем флакона, стоящего по близости на столике, — Драко очень похож на вас. Даже не знаю, чем больше — тем, как он унаследовал вашу ледяную красоту, или тем, что его холод ещё не успел стать столь же отточенным и смертельно привлекательным. Люциус усмехается, не отрываясь от процесса: несколько брошенных сушенных трав, отдающих ароматом валерианы, поднимают над котелком голубоватый дымок. — Лестное замечание, мисс Гринграсс. Хотя, если бы выбирать, я бы предпочёл, чтобы вам нравились вещи более надёжные. Например — дисциплина и верность. Малфой аккуратно помешивает зелье, его движения плавные и размеренные. Атмосфера комнаты, освещённой мягким мерцанием свечей, кажется почти мистической — здесь, в этом убежище между тенями, их прошлое и настоящее переплелись в загадочном танце. — И конкурсы у вас интересные. В этот раз мне правда не удалось найти главного приза. Гермиона чувственно кусает губу, но Люциус не видит скрытого посыла между строк, добавляя в котёл алую эссенцию — очень похожую на кровь магического существа. — Не волнуйтесь, мисс Гринграсс, волшебник богат не дарами судьбы, а своим наследием, — говорит он, с легкой насмешкой. Гермиона улыбается, почувствовав, как в груди загорается тёплый огонь. — У маглов есть похожее высказывание: не повезёт в картах — повезёт в любви. — Не знал, что вы тонкий знаток магловской культуры. — Ну-у, у маглов на этот счет есть еще замечательная фраза: «Держи друзей близко, а врагов — еще ближе», — прыскает от смешка Гермиона, покачивая на грани падения длинный сосуд, наполненный густой янтарной смесью. Люциус цепко следит за её движениям, черпает из котла зелье, наполняя им кубок. — Я был бы благодарен вам, Дафна, если бы вы прекратили рушить то, что не поддаётся современной оценке. Лучше разбивайте сердца. — Запретное всегда заманчиво, — шепчет она. — И нельзя разбить то, чего нет. Она прищуривается, встречая его взгляд, не отступая. Тень улыбки пролегает на бледном в свете магических свечей лице. Люциус, не отрывая взгляда, подходит к Дафне, протягивая ей кубок с бледно-зелёным зельем. Но руки её так сильно дрожат — конечно же, от опьянения, а не от волнения, уверяет себя Гермиона, — что она едва бы справилась с этой задачей. Малфой осторожно подносит к её губам кубок. — Не бойтесь. Пейте. Но предупреждаю: побочные эффекты могут быть неприятными первые две минуты, — голос Люциуса пронзительно холоден, но с едва заметной тенью заботы. Гермиона не спешит разомкнуть губ, не отрывая зрительного контакта. — А вы не хотите первым? — дерзко спрашивает она. — Не обязательно на брудершафт. — Не доверяете? — Его бровь изящно изгибается под стать оскорбленной интонации. — Никогда не знаешь, чем красивый мужчина может опоить молодую уязвимую девушку. — Я слишком стар для таких шалостей, — отвечает Люциус, голос наполнен мягкой иронией, как будто он прощает её слова, благодаря множеству бокалов вина, которые она выпила за столом на его глазах. — Возраст — это всего лишь условность, — неожиданно холодным тоном отрезает Гермиона, вырывает кубок из его хватки и выпивает содержимое залпом. Его застывшее в странном нечитаемом выражении лицо могло бы сойти за одно из побочных действий. Но меньше всего ей хочется думать об этом сейчас, когда мир вокруг сходит в красочный головокружительный хоровод. Гермиона делает глубокий хриплый вдох, будто из её легких выбили весь воздух, и инстинктивно хватается за Люциуса, который крепко держит её за спину, не позволяя упасть. Голову прошивает длинной острой болью — от одного виска к другому. Желудок сжимается в спазме. Она проклинает себя за то, что приняла неизвестное зелье из рук Пожирателя Смерти — мог ли он узнать о её дерзком обмане с оборотным зельем. Её раскрыли? Сейчас схватят за шкирку и поволокут в зал, где её в качестве главного гостя будет поджидать сам Воландеморт. Чтобы в порядке убывания жизни использовать все непростительные. Чтобы подобраться к Гарри? Чтобы… О чем она только думала? Но постепенно резкая боль с головокружением отступают, оставляя за собой лишь бьющееся птицей в клетке сердце, уязвленное перед страхом, несмотря на всю гриффиндорскую доблесть. Чувствует, как его руки, твердые и уверенные, удерживают её спину, словно крепкий щит от всего мира. Его дыхание — ровное и спокойное, согревает кожу, а запах дорогого одеколона с лёгкой древесной ноткой смешивается с ароматом древних трав и пыли в комнате. Сердце бьётся так громко, что кажется, будто его услышит каждый из тех мрачных портретов, что словно наблюдают за ними из тени. Из этого близкого расстояния Гермиона замечает мельчайшие детали: тонкие морщинки у уголков его глаз, которые он тщательно скрывает за маской холодного равнодушия; едва заметные платиновые нити в серебристых волосах; лёгкий блеск на губах, который кажется неожиданно мягким в контрасте с его суровым обликом. Она ощущает теплоту его тела, едва уловимый ритм его сердца под ладонями — так близко, что невольно ловит себя на мысли, что если бы не приведшее её в чувства зелье, она бы сейчас поцеловала его. Назло себе. Всему магическому миру. Чтобы перевернуть весь Малфой-мэнор вверх-дном, заклеймив его нечестивым отпечатком той, кто по их мнению, не имеет права даже прикасаться к вещам чистокровных. Что уж говорить об их самих. Её дыхание замедляется, и она почти слышит, как внутри неё разгорается пламя — от волнения, от желания, от запретной близости к тому, кого она пытается увидеть за доспехами из долгих двадцати пяти лет жизни. Но их глушат волны злости, страха и отвращения к настоящему. Люциус смотрит ей прямо в глаза, холодный и пронзительный взгляд, который заставляет забыть обо всём остальном. Его голос мягкий, но с лёгкой усмешкой: — Значит, ваша тактильность не следствие опьянения? Гермиона на мгновение замирает, чувствуя, как щёки окрашиваются жгучим румянцем, но быстро собирается и отвечает с лёгкой игривостью в голосе: — О, прошу прощения, побочные эффекты превзошли все ожидания: я едва не потеряла голову. — Я заметил. — Но теперь я чувствую себя просто прекрасно. Что это было за зелье? — Общий нейтрализатор. Кажется, у маглов это называется антипохмеляющим средством, замечает про себя Гермиона, как и то, что ей стоит выбраться из этих неловких объятий и убрать руку от чужой груди вместо того, чтобы поглаживать обитый бархатом воротник мантии. Побочный эффект постепенно проходит, и разум возвращается в своё прежнее состояние ясности. Они всё ещё остаются в полуобъятиях — и Гермиона, словно запутавшаяся в паутине, не торопится отпустить этот момент. Давай скажи ему это. Скажи то, ради чего пришла, прикрыв своё сердце маской Дафны. Чтобы испортить вечер. Чтобы отпустить прошлое. — Знаете, лорд Малфой, я должна сказать вам нечто важное. Вы — человек, который обманывает одним лишь взглядом; который причиняет боль с такой элегантностью, что хочется аплодировать; который делает жестокость почти искусством. Вы воплощение аристократического ледяного совершенства: высокомерны до грации, жестоки до изящества, безжалостны до обаяния. Настолько неправильны, что хочется вычерпать вас до дна. Вы мне очень нравитесь. Точнее я в вас влюблена. Отчаянно и бессмысленно. Люциус резко отпускает её, и расстояние между ними будто бы измеряется не в шагах, а в годах. Двадцати четырех бесконечно долгих для него и стремительных для неё лет. Гермиона отшатывается, пальцы ещё инстинктивно касаются воротника платья, но теперь в груди её — не тёплое пламя, а ледяная волна ужаса. По залу пробегает лёгкий шум — Люциус притворно очищает горло, лже-Дафна делает шаг назад. Люциус смотрит на неё спокойно, как тот, кто привык, что мир под его ногами слушается его указаний. В голосе нет крика, но каждое слово режет сильнее: — Мисс Гринграсс, — говорит он медленно, подчёркивая фамилию, — у всех нас есть пределы терпения. У меня они коротки, когда дело касается спектаклей, которые ставят под угрозу не только репутацию, но и будущей всей страны. Его глаза холоднеют, и в них читается не только раздражение, но и старые обязанности — семья, дом, те, кто полагается на его расчёт. Он делает шаг в сторону, будто отстраняя не только Гермиону, но и саму мысль о том, что здесь могло бы быть что‑то личное. — Вы устраиваете шумные представления и рассчитываете на эффект, — продолжает он ровно. — Я понимаю мотивы — подростковый протест, нежелание подчиняться решениям взрослых, лучше знающих, как обеспечить ваше будущее. Не только ваше. Пока вы бьете мои вазы, демонстрируете вульгарное поведение на пару с Ноттом, страдают люди, которые не заслужили вашей жестокости. Это не вопрос драмы — это вопрос ответственности. Он делает паузу. Затем — ещё холоднее, но уже с налётом твердой усталости: — Переосмыслите свои методы. Переосмыслите приоритеты. Для блага ваших близких. Он бросает на неё взгляд, в котором нет ни угрозы, ни сожаления. — На этот вечер ваши представления окончены. Прошу вернуться к основному действию — празднованию дня рождения вашего жениха. Его голос — приказ, но поданный учтиво, почти по‑аристократически. Он не зовёт слуг, не хлопает ладонью по столу; просто отводит крошечным жестом место к двери. Гермиона не отводит взгляда. В её собственных глазах буря: раздражение, обида и какая‑то отчаянная, твёрдая злость. Слова, которые он не высказал ей через страницы, спустя двадцать четыре года, а точнее пятьдесят шесть дней настигли её. Дверь закрывается тихо, но удар этой сцены остаётся в воздухе дольше, чем звук деревянной створки — как запах горящего жёлтого листа, как щепотка золы в бокале мечты.

***

В саду Малфой-мэнора, залитом золотыми огнями фонарей, разносится чарующее эхо фейерверков. Волшебный салют расцветает над ухоженными лужайками — в небе вспыхивают искры в виде геральдических змей, сверкающих грифонов и цветущих астр, каждая из которых повисает в воздухе на мгновение дольше, чем это возможно. Лже-Дафна стоит в объятиях Драко, и волшебный салют, распускающийся в ночном небе, окрашивает их лица мягким светом — вспышки зелёных, пурпурных и серебристых искр переливаются, отражаясь в их глазах. Его щека нежно касается её, лёгкое тепло разливается по коже, рука крепко прижимает к себе за талию. В этот момент мир вокруг будто замирает, Гермиона забывает обо всём: о своей настоящей личности, о цели, страхах и сомнениях. Внутри разливаются покой и трепетное воодушевление — такой яркий и редкий миг, который хочется удержать навсегда. Она закрывает глаза, чувствуя, как сердце бьётся в такт с искрами фейерверка, и мысленно молится, чтобы этот момент длился вечно — хотя бы одну секунду вечности, где можно забыть об интригах, Воландеморте, Ланселоте и просто наслаждаться беззаботным днём. — Пойдём, — шепчет Драко ей на ухо. — Хочу показать тебе кое-что особенное. Редкость. Совсем как ты. И она, поддавшись чарующему моменту, позволяет увлечь себя, пока все взгляды устремлены к небу. Комната Драко почти тиха — только слабое потрескивание магических свечей, висящих в воздухе, нарушает зыбкую, тяжёлую тишину. Гермиона, под обликом Дафны, осторожно проходит внутрь, взглядом скользя по большой двуспальной кровати, укрытой тяжелым темно-зеленым балдахином. Всё слишком выверено и сверкает от чистоты: от полированной мебели до расставленных на столе пергаментов с гравировкой семейного герба. Здесь не чувствуется беспорядка, не чувствуется свободы. Только контроль. — У тебя тут очень мило. Как в музее. — произносит она с лёгкой иронией, следуя вдоль стеклянных витрин, где, как в музее, стоят артефакты: уродливая маска, покрытая трещинами; старинный перстень с изумрудным, сияющим будто живым светом, камнем; жемчужное ожерелье, — все наверняка защищены всевозможными заклинаниями. — Ты хотела, чтобы здесь были разброшены носки и книжки? — усмехается Драко, закрывая дверь. — Я тебя не в гриффиндорскую спальню привел. Это уж точно. До гриффиндорского уюта этой комнате далеко. Там не встретишь череп, инструктированный драгоценными камнями, или кинжал, на котором, судя по засохшим черным коркам, осталась кровь от его жертвы. Не хотелось бы ей провести здесь хотя бы одну ночь. Гермиона ступает по комнате — мягкий ковёр, кожаные переплёты старых книг, тиснёные гербы на мебели. Всё здесь говорит о родовитости, тщеславии, но кое-где — о человеке. Лежащая на столе старая книга с пометками на полях. Обломанное перо. Колдопортрет, где он с матерью и отцом — ещё ребёнком. Люциус здесь ещё молод — между прошлым и настоящим. — Ты занимался дизайном? — Нет, сомневаюсь, что интерьеры Мэнора менялись за последние сто лет. — По заветам традиции ничего не трогать, а то злобный дух дедушки устроит кровавую баню из-за любимого выброшенного дивана? Драко прыскает от смеха и говорит снова хвастливым тоном: — Эту комнату всегда занимали наследники. — А ты когда-нибудь хотел, чтобы здесь было по-другому? — спрашивает Гермиона, будто невзначай, морщась при виде старого потертого фолианта, чей внешний вид очень похож на то, из чего была исполнена тетрадь Арбакейна. — Выкинув дедушкин диван? — парирует он, поддаваясь её беззаботному настроению. Молчит, надеясь, что вопрос риторический. Но Гермиона глазами Дафны пристально следит за ним, продолжая прохаживаться вдоль витрин. — Возможно, — пожимает он плечами. — Но тогда я бы не был Малфоем. А этим здесь, — он делает жест, обводя пространство, — дорожат больше, чем собой. — Хочешь сказать, ты не решаешь, кем быть? Драко подходит к витрине, замирает перед ней, как будто в ней находит ответ. Его пальцы скользят по шершавой поверхности черепа. — Хочу сказать, что иногда проще не решать. Кровь не вода. — А если бы у тебя был выбор, ты бы ушел из Хогвартса? Кажется, ты недоволен местной политикой. Никогда не понимала, зачем что-то менять, когда можно просто уйти в другое, приемлемое для тебя место. — Отец изначально не собирался отдавать меня в Хогвартс. Он говорил, что Хогвартс — болото. Но мама была против Дурмстранга из-за далекого расстояния. Иногда я думаю о том, как бы все сложилось, если бы отец все-таки выслал меня. Ей и самой интересно, стал бы Малфой другим, если бы держался подальше от своей семьи. «Выслал» неприятным звучанием режет по сердцу. Непривычное. Непритворное. Это сбивает Гермиону с толку. Малфой кажется ей одновременно опасным и уязвимым, как дракон на цепи. Это не вяжется с образом, который встретил её в гостиной мэнора. Гермиона замирает — прямо напротив кровати висит картина, где изображена одинокая фигура женщины, читающей письмо у окна. Свет падает на её лицо, словно с другой стороны холста пылает закат. В этом лице удивительным образом запечатлена тихая смесь радости и печали. — Это репродукция? — спрашивает Гермиона осторожно. Эта картина ей прекрасно известна по магловскому искусству: «Девушка, читающая письмо у открытого окна». Она ждет, что, подобно зачарованным шедеврам Хогвартса, её героиня обернется на их голос, откинет волосы, спрячет письмо, сделает хоть что-нибудь, но её хрупкий печальный стан вырезан красками в вечности. — Шутишь? — усмехается Драко. — Это оригинал. Гермиона чувствует себя сбитой столку. Значит, ей не показалось. — Но это же магловское искусство… Как оно попало сюда? Драко улыбается так, будто только и ждал этого вопроса. Прикладывает указательный палец к губам, будто намекает, что этот секрет должен остаться между ними двумя. — Отец изъял её из частной коллекции какого-то богатого магла, когда пытал его. Во время войны. Тот магл, как ты догадываешься, не выжил. Но эта картина — теперь у нас. Отец говорил, что она символизирует покорённое время. Поэтому он забрал её в качестве трофея. Он говорит это спокойно, даже с оттенком гордости, отчего горло волшебницы в очередной раз охватывает удушливое лассо, напоминающее, где и среди кого она находится. За чужой бравадой, которая не стоит и сикля, скрываются кровь и страдания, чужая жизнь, затушенная ради бессмысленного коллекционирования. Она заставляет язык шевелиться, срывая слова, как камни с обрыва: — Тебе правда она нравится? Это кажется нереальным. Чтобы Малфою и нравилась часть магловской культуры. Она ищет правильные колкие слова, чтобы поддеть его. — Ну да. — Малфой скрещивает руки на груди. Глядит на картину так, будто и правда гордится тем, что подле его ног таится частница бесценного магловского искусства. — В ней что-то есть. Она не движется. В ней ощущается законченность, фатальность, и, наверное, в этом её сила. Её нельзя изменить. Но при этом в ней покой. Иногда хочется… тишины. Без чар, без иллюзий. Просто… Драко смотрит на картину, как будто в ней отражается что-то личное. И в этот момент Гермиона вновь видит то, что ощутила после балета, — в нём есть нечто большее, чем фасад. Может быть, Драко действительно ищет покой или время, которого у него никогда не было, чтобы разобраться в себе. Понять, кто он есть. Но все быстрее этот песок возможности убегает из его часов. Кто знает, как все сложилось бы, будь их чувства, — Малфоя и Гринграсс — взаимными, но взаимность безразличия отравляла обоих, порождая обжигающий обоих гнев. Судя по тому, что она услышала от Нотта, мысли Драко занимала персона, которую не одобрила бы его семья. И образ Малфоя, вечно колкого, злобного, но влюбленнного тайно и безответно, вызывал диссонанс. — Значит, ты привёл меня сюда из-за картины? Драко усмехается: — Ах, да… Нет. Не из-за неё. Идём. Он подходит к комоду, откуда достаёт резную шкатулку, украшенную серебряными узорами. Поверхность её словно дышит — тёмное дерево поблёскивает, будто в нём заключено ночное небо. — Это артефакт пятого порядка, — говорит Драко негромко. — Проклятие наложено ещё в семнадцатом веке. Но я знаю, как с ним обращаться. Он приглашает её пройти вперед, берёт за руки — его ладони обхватывают её пальцы, как учитель, направляющий ученика. — Не бойся. Просто доверься мне. Его голос — мягкий, почти интимный. Гермиона ощущает, как его дыхание касается её щеки. Она стоит впереди, оказавшись полностью в его объятиях. Его руки направляют её пальцы к едва заметной выемке у основания шкатулки. — Очередной фамильный артефакт, как и медальон, который у тебя едва не украли? — произносит Гермиона напряженным голосом. — Интересно, какое проклятие бы постигло Грейнджер, если бы она открыла тот медальон? Драко замирает. Мгновение — и тишина сгущается. Лишь свеча чуть потрескивает в углу. — Не стоит вспоминать такую чепуху, — тихо отвечает он, не отпуская её рук. И отвлекает внимание от поднятой темы: — Смотри, как красиво. Даже опасность может быть утончённой. Он сжимает её пальцы, чуть крепче, чем нужно. Внутри что-то щелкает, отчего Гермиона инстинктивно поддается назад, но пути отрезаны. — Эта шкатулка когда-то принадлежала одной ведьме-отшельнице из Северной Германии. Говорят, она собирала души своих жертв. Когда её сожгли, она тоже осталась внутри. Смотри, вот так — медленно… Пальцы двигаются, и крышка скользит вбок. Из шкатулки вырывается лёгкий поток фиолетового дыма, похожего на перламутровую вуаль. Внутри — узорчатая подвеска, пульсирующая слабым светом; заржавевшая заколка из дешевого метала; опаловые бусы и пожелтевшие человеческие зубы. — Это трофеи, оставшиеся от её жертв. Она съедала их, а кости сжигала в печи. Если верить словам мистера Бёрка, в шкатулке можно услышать плач заточенных в неё душ. Если его долго слушать, можно сойти с ума и твою душу затянет внутрь, — голос Малфоя звучит шепотом, его губы почти касаются её уха. — Но она не причинит вреда, если ты не боишься. Гермиона молчит. Дышит ровно, сосредотачиваясь, хотя его близость пугает сильнее, чем артефакт, способный высосать душу. Он всё ещё держит её руки, но теперь движение его пальцев медленнее, мягче. Почти ласковое скольжение по коже, как будто он забывает, зачем всё это. Она, правда, слышит что-то. Но не крики. А элегическую, тихую, на грани траурной скорби песнь. И доносится она не из шкатулки, а как будто бы из глубины её сердца. — Красивая мелодия, — невольно шепчет Гермиона, зачарованная её красотой. — Что? Какая мелодия? — Малфой крепче сжимает её пальцы, отводя их подальше от шкатулки. — Ты не слышишь криков? — Нет, — просто отвечает Гермиона, даже не придавая значение тому, что ожидал он от неё совершенно другой реакции: испуга, крика, обморока, но вместо этого Гермиона тянется к заколке, как если бы из-за неё изнывало её сердце. Малфой мягко убирает её руку и сам, очень медленно и осторожно закрывает шкатулку. Сердце тут же затихает. Она поворачивается — его лицо в нескольких дюймах. Он смотрит пристально, будто пытается понять, кто перед ним. Или наоборот забыть. Резко, но не грубо касается её лица, взгляд его вдруг становится туманным. Его губы приближаются, и Гермиона снова думает: «Играй роль до конца». Поцелуй — тёплый, терпкий, сдержанный. Не похожий на тот, что был в зале. Его руки скользят по талии. Одна поднимается выше и сжимает грудь, кончиками пальцев забираясь под ткань, пока вторая ползет сквозь ворох тканей к месту, до которого еще никто и никогда не дотрагивался кроме неё самой. Гермиона напрягается, хочет отстраниться, но он прижимается ближе. Ей все-таки удается разорвать поцелуй, как и вырваться из объятий. — Малфой, что ты себе позволяешь?! — Брось, Дафна. Я же знаю — тебе это нравится. Пол-Хогвартса мечтает оказаться на твоём месте. — Расплываясь в горделивой улыбке, Малфой перехватывает её за руку и вновь использует объятья, как ловушку. Указательным пальцем проводит по её подбородку, зачарованно глядя на припухшие после поцелуя губы. — Я в курсе, что ты не девственница. Тео разболтал. Если бы Гермиона могла повернуть время вспять, она бы залепила Нотту не кулаком по носу, а наслала бы на него летучемышинный сглаз — лучшее, по практике Джинни, средство от самовлюбленных мудаков. Эти двое друг друга стоили — неудивительно, что двум раздутым эго стало тесно в компании и закадычные друзья превратились в лучших врагов. От шока того, в какую Дафну (а точнее её) загнали ситуацию два идиота, она пропускает момент, когда Малфой опускает её ладонь в область своей ширинки, где Гермиона нащупывает нечто явно превосходящее размеры волшебной палочки. Вскрикнув от неожиданности, она густо заливается румянцем и пытается убрать руку, но Малфой прижимает только крепче. — Как насчет того, чтобы посмотреть еще один мой артефакт, Дафна? Очень ценный. Уверяю, такого ты больше ни у кого не встретишь. Гермиона бы с этим сильно поспорила. — Ты совсем спятил, Малфой, если думаешь, что я собираюсь заниматься с тобой ЭТИМ! — кричит Гермиона, чувствуя, как все лицо горит от жгучей смеси стыда и злости. — Тебе бы не помешало меньше слушать сплетни Нотта и больше думать своей головой! Чтобы понять элементарную вещь, что я девственница! Малфой не кажется сбитым с толку, он фыркает так, будто это только украшает дело. — Тогда ты можешь сделать мне особенный подарок… — Нет! Гермиона со всей силы наступает на его ногу и делает несколько шагов назад, пока Малфой шипит от боли. Рука под мантией тянется к палочке. — Ладно-ладно, успокойся, я не собираюсь делать ничего такого… — шепчет он, успокаивающе, но с хищной улыбкой. — Есть и другие способы сделать друг другу приятно. Глаза Гермионы прищуриваются. Её почти пробирает смехом: ей даже интересно, какую еще несусветную глупость он выполет, прежде чем она трансфигурирует его в достойное его поведению животное — кролика. — Какие еще такие способы? — Ну… — Малфой и сам заливается краской, выглядя до комичности смущенным после того, как минуту назад строил из себя альфа-самца. — Я тебе покажу. Тебе только нужно опуститься на коленки… Он замечает, что единственное, что она собирается сделать прямо сейчас — это достать палочку, а потому вовремя замолкает. — Это мерзко, Малфой! Ты совсем спятил о таком говорить! — Да нет это очень приятно! — А, Пэнси уже продемонстрировала? — Вот только не начинай… — Я ничего не собираюсь начинать, я собираюсь вернуться в школу и готовиться к экзамену по истории магии — более полезному для моей жизни занятию! — Ну, все, Даф, если бы ты знала, как это приятно, ты бы так не злилась! — Вот и покажи тогда, как это приятно! — Ладно. — Что ладно? — Ладно, покажу. Ложись. В комнате повисает неловкая тишина. Несколько мгновений никто не решается проронить и слова. За них все говорят взгляды. Ошарашенной сбитой с толку Гермионы и красного смущенного Малфоя. Здравый рассудок кричит о том, чтобы она немедля применила на наглеце остолбенеющие чары, переступила через его тело, спустилась бесшумно в зал и кинулась к камину, чтобы перенестись в Хогвартс, добежать до гриффиндорской спальни и спрятаться от этого вечера под ворохом одеял. Но нечто иррациональное, подпитанное любопытством, адреналином и упрямством дергает за плечо, хихикая на ухо, чтобы она осталась — вот будет потеха, если Малфой сделает грязнокровке то, что в самом страшном сне ему бы не приснилось. Прежде чем она успевает принять решение, ответить, сделать хоть что-нибудь, Малфой трактует её молчание как согласие — подходит осторожно, будто она здесь опасный артефакт, способный лишить его рук, и, не замечая с её стороны никаких препятствий, быстро подхватывает на руки, и уже через мгновение они падают на постель. Внутри балдахин зачарован темным небом, усыпанным звездами, подобно тому, что возвышается над учениками в Большом Зале. Происходящее Гермионе кажется сюрреалистическим сном в горячем бреду: она лежит в постели, на которой годами спал Драко Малфой. Где свое детство и отрочество провели Люциус Малфой, Абракас Малфой и Мерлин свидетель сколько еще Малфоев. Она первая маглорожденная волшебница, оказавшаяся на его скользких, как змеиная чешуя, шелках. Первая маглорожденная, юбки которой представитель древнего чистокровного рода скрадывает к её бедрам. Гермиона дергается, когда чувствует слегка влажные — неужели от волнения — ладони Малфоя на своих бедрах. — Какое заклинание нужно произнести, чтобы ты раздвинула свои ножки? Гермиона, не сразу осознавая, что это глупая пошлая шутка, на полном серьезе пытается вспомнить нужное заклинание и вздрагивает, когда Малфой тянет перемычки нижнего белья, но тут же в испуге хватает его за ладони. Она даже не в силах посмотреть ему в глаза. Только дышит глубоко и часто, уставившись невидящим взглядом в зачарованное звездное небо. Он и сам не двигается. Ждет, когда она расслабит пальцы, прощально пройдется по его ладоням. Тяжелый вздох. Шелест. Ткань быстро стягивают с ног — от самых щиколоток к животу пробегает сковывающий морозец. Острый каблук перламутровых туфель упирается Малфою в плечо, когда он раздвигает её коленки, а она рефлекторно дергается. — Дракл! Дафна, давай снимем твои туфли, ты мне глаз выколешь! — Нет! — выкрикивает она, чувствуя себя хоть немного защищенной при оружии, способном выколоть Малфою глаз, если он посмеет её обмануть. — Давай уже быстрее! У тебя тут холодно! — А ты что, куда-то спешишь? — Она слышит его призрачную усмешку. Задыхается, когда он большим пальцем касается её половых губ, плавным движением двигаясь вверх-вниз, пока другие пальцы зарываются в её кудряшки. — Вообще-то я не шутила, когда говорила про подготовку к истории магии! — Я ожидал бы услышать эти слова от другой, но точно не от тебя. Смех его искренний и беззаботный. С успокаивающим эффектом. Тело постепенно расслабляется под ставшим более сносным движением большого пальца. Внутри у неё затягивается узел — приятный и тугой. Она почти забывает, кто стоит перед ней на коленях. Воскрешая в воспоминаниях страницы, слова, предложения, в которых другой волшебник так же трогал её сквозь годы, страницы, время и пространство. Гермиона закрывает глаза и хихикает, пытаясь поддаться назад, когда её лона касается нечто мокрое и теплое. Снова дергает ногами, упираясь каблуком в плечо, на котором точно останется если не порез, то синяк. Но юноша из её грëз, запечатленный под веками, не останавливается. Язык скользит глубже, и щекотка перестает вызывать приступы смеха. Постепенно с её губ начинают срываться новые, незнакомые звуки. Приглушенные и глухие. Она елозит на постели, пытаясь найти более удобный угол. Опускает руку, касаясь мягких как шелк волос, зарываясь в них пальцами. Чтобы ощущать ближе. Острее. Глубже. Гермиона закусывает нижнюю губу, подавляя глубокий протяжный стон, за ним рвутся слова, которые она не в силах произнести. Глубже. Быстрее. Еще. Губы Малфоя касаются её клитора — горячо, настойчиво, но не грубо, и Гермиона окончательно теряет чувство реальности. Всё кажется неправдой: шелковая простыня под спиной, огонь свечей над головой, чистокровный волшебник, преклонивший колени, чтобы доставить удовольствие ей. Слишком близко. Слишком нежно для лжи. Наслаждение становится таким же острым и невыносимым как боль. Тело мечется между желанием, чтобы это никогда не прекращалось, и мольбой, чтобы завершилось прямо сейчас, отпустив с крючка, в котором контроль истлел в огне похоти. Шуршание простыней остро напоминает шелест страниц. Ланселот. Шепчущий голос, выведенный в углу страницы их волшебной тетради: ««Разве ты не хочешь узнать, какого это — почувствовать меня в себе по-настоящему?» И все стекается в одну воронку, черное и белое, правильное и неправильное, ложь и правда перемешиваются в губительное зелье истины. Ритуалы. Травма. Истории, пропитанные насилием. Вкус благородной, но жестокой тоски. Льдисто-серые глаза. Его манера писать. Его слова. Как будто он говорил из-за стекла. И как финиш последней губительной капли, отравившей сердце, но подарившей головокружительный оргазм, раскинувшийся от низа живота по всему телу: она в объятиях, как в своих девичьих невинных фантазиях, Люциуса Малфоя, когда-то бывшим её бравым рыцарем. Ланселотом. Гермиона резко прогибается в спине и вскрикивает — от наслаждения, от ужаса, словно выныривает из глубин губительного океана. Пальцы отпускают простыни. Постели, где-то когда лежал Ланселот, писавший ей о своих фантазиях. Отпускает платиновые волосы, доставшиеся от человека, чья фамилия способна проклясть, а имя — озарить светом. И в этот же миг дверь комнаты со скрипом распахивается. Щёлкают каблуки. Секунда. Другая. Драко одергивается от того её местечка, которое кажется, не давало ему насытиться. Гермиона затуманенным взором замечает хаотичное движение рукой, будто он пытается застегнуть свои брюки. Лицо его лоснится от пота и её соков. С испуганным лицом он оборачивается. На пороге, как из другой эпохи, появляется Люциус Малфой, его лицо в полумраке — искажённое ступором. — Драко?! — голос Люциуса хлёсткий, ледяной, разрывает атмосферу интимности. — Что ты, дракла тебя подери, делаешь?! Гермиона подскакивает с кровати, сваливается на бок, одёргивает подол платья, бочком скатывается с кровати, едва не срывая балдахин, и оступается на подведших каблуках. Встает. Судорожно поправляет волосы. Внутри всё сжимается. Драко перебирается на край кровати, точно ноги его не держат. Лицо залито краской. Он вытирает губы тыльной стороной ладони. — Отец… Я… — Он кашляет. — Мы просто разговаривали. — Разговаривали? О каких таких важных темах ты разговаривал между её ног?! Гермиона, будто оглушенная, стоит, покачивается, отупленная оргазмом, который не позволяет ей собрать вереницу рассыпанных мыслей. Тем временем Люциус проходит внутрь, не сводя глаз с Дафны Гринграсс. Его взгляд — тяжелый, прищуренный, пронизывающий. Он хочет унизить, распылить — как пепел после «Авады Кедавры». — Мисс Гринграсс… — Голос его источает яд. — Сегодня вы продемонстрировали феноменально фривольное поведение. Я не знаю, что и думать о вашем воспитании. Гермиона касается ледяными подушечками пальцев виска — приятно. Сердце бьётся где-то в горле. — Извините… Я… Мне нужно припудрить носик, — жалко выдавливает она. — Еще бы вам не нужно было припудрить носик, — насмехается над её откровенно бездарным эвфемизмом Люциус, окидывая надменным взгляд с головы до пят. И тут же возвращает внимания к сыну: — Ты, Драко, совсем спятил?! Я в твоём возрасте никогда себе такого не позволял! Гермиона отворачивается, заставляя себя через силу переставлять ноги. Дверь как будто отдаляется с каждым её шагом. Ей нужно уйти. Прямо сейчас. Закончить на этой ноте. Но внутри всё съедает последний, главный вопрос, не ради которого она пришла на этот вечер, но который не давал ей покоя. Она замирает. На полпути. На полувздохе. Оборачивается, лицо в полутени. Голос — тихий, как стук пера по пергаменту: — Ланселот? Тишина становится мёртвой. Люциус поворачивается. Его глаза расширяются. На долю секунды — настоящее потрясение. Не гнев. Не отвращение. Узнавание. Он все помнит. Он больше видит не Дафну. Он видит её. Но Гвиневра уже захлопывает дверь и бежит к лестнице, игнорируя сорвавшееся приказным тоном, как заклинание: «Стой!» Сердце колотится отбойным молотком, заглушая вопрос ошарашенного портрета женщины с высоко собранной прической: «Деточка, что с твоим лицом?» Гермиона врывается в коридор, едва не сбивая с ног Пэнси, глаза которой округляются в два галеона. — Дафна, какого… Твое лицо… Гермиона трогает щеки, кожа щиплет, будто её разъедает кислотой. К ужасу, то ли так подействовало зелье, состряпанное Малфоем, то ли она совершенно потерялась во времени, но действие оборотки начинает спадать, отдаваясь тупой болью деформирующихся костей. То, что она выглядит просто кошмарно, подтверждает и выронившая бокал Летиция Гринграсс — женщина кричит от ужаса и хватается за руку супруга. Гермиона минует их, но не решается подбежать к ступеням, по которым на крик бегут Лестрейдж и Руквуд, ведь в эту же минуту раздается визг матери Дафны: — Оборотка! Шпионка! Сделайте хоть что-нибудь! Ей не приходится молить об этом дважды: кто-то запускает в Гермиону Ступефаем, но волшебница хватается за перила и спрыгивает со второго этажа, приземляясь прямо на фуршетный стол. Осколки битого стекла впиваются в ноги, что-то мягкое и сладко пахнущее пачкает платье, руки и волосы. Гермионы достает палочку и, вскрикивая «Экспульсо», ударяет заклинанием по лестнице, несколько ступеней которых взрываются под ногами спешащих за ней магов. Шаги, крики. Гермиона спрыгивает со стола и добегает до зала с камином, оглушив по дороге Блейза, запутавшегося в пьяном состоянии, в каком кармане лежит его палочка. Отражает несколько брошенных ей в спину заклинаний. Хватает горсть летучего пороха, переворачивая всю чашу на мраморные полы, голос срывается: — Кабинет Макглвл! Огни охватывают её, и в последний момент она видит, как Люциус врывается в зал, палочка уже в руке. Но он не успевает. Её закручивает, вихрь уносит — и пламя закрывается. Последнее, что она слышит — это хлёсткое: — Перекройте каминную сеть! Каминная пыль жжёт глаза. Магическое пламя затягивает внутрь, и мир размывается. Пространство вокруг скручивается, растягивается — мелькают яркие огни, фрагменты чужих каминов, серые коридоры и темно-зелёные стены. Звук — резкий, воющий, как ветер в ледяной шахте. Тело будто выворачивает изнутри, и только чудом она не теряет сознание. Что она произнесла? Она хотела выйти в кабинете Маккгонагал, чтобы быстрее… Что? Попросить помощи? Добраться до спальни и как ни в чем не бывало притвориться спящей? Но заплетающийся от страха язык выдал что-то несуразное. Она понимает, что камин выбрасывает её не туда до того, как с глухим ударом падает вперёд — на пол из чёрного лакированного дерева. Глотает пыль, кашляет. Вокруг — тени, прилавки, пахнущие затхлыми травами и змеиной кожей, и старинные магические вещи, собранные в хаосе. Над ней раскачивается выцветшая вывеска: «Антикварные Артефакты — Миссис МакМенсир». — О нет… — шепчет она, с трудом поднимаясь и отплевываясь от попавшей в рот залы. — Только не это… Где-то в глубине магазина скрипит пол. Чей-то силуэт. Гермиона бросается к двери, тяжело дыша. За ней — тёмный переулок, мокрый от недавнего дождя, пахнет гарью и канализацией. Слабый лунный свет падает через решётчатое окно наверху. Из глубины двора слышен вой кошки. Гермиона, задыхаясь, прячется за скопленным в узком проулке мусором и пытается собраться, чтобы рассчитать ход следующих действий. Ей срочно нужно выйти с кем-то на связь. И сейчас, как никогда, остро ощущается нехватка телефонных аппаратов в магическом сообществе. Кто только придумал продолжать общение через сов, как в каменном веке! И Малфой в лице Ланселота еще пытался убедить её, что консерватизм — благо для мира! Гермиона шарит по скрытым карманам платья, куда помещалось несколько больше вещиц, чем было способно с точки зрения здравого смысла. Рывком она достаёт волшебное мутное зеркало, которое по ошибке взяла вместо обычного. Но сейчас конфискованный у Гарри подарок поселяет в сердце надежду. Она шепчет имя Сириуса, не совсем понимая, как работает механизм магической связи. Спустя долгую минуту поверхность сияет слабым голубоватым светом. В отражении появляется знакомое лицо и отчетливо, как по телефону, звучит знакомый резкий голос: — Гермиона? Что случилось? Что с твоим видом? Гермиона замечает, что её волосы стали каштаново-платиновыми, а лицо все еще жутко саднило от медленной трансформации. Но Сириус её узнал. Это хорошо. И одновременно плохо, потому что, когда она перевернула пузырек обротного зелья, там осталось несколько капель, мало чем способные ей помочь. — Сириус, прости, нет времени объяснять! Мне срочно нужна помощь! За мной гонятся Пожиратели смерти! Я не знаю, где я! Ты можешь прислать за мной кого-нибудь из Ордена? Пожалуйста! Она понимает, насколько нескладно и глупо звучит. — Спокойно, Гермиона. Мне нужны ориентиры. — Ей кажется, что он куда-то идет с зеркалом, издалека доносятся отголоски криков, и она даже выхватывает палочку, думая, что её настигли Пожиратели, но то кричал портрет покойной Вальбурга Блэк в коридоре. — Попытайся найти название улицы. Каких-то лавок. Хоть что-то. — Точно! Меня выбросило из каминной сети «Антикварные Артефакты — Миссис МакМенсир»! — Я тебя понял. Спрячьтесь. Не высовывайтесь. Мы уже выдвигаемся. Повторяю: не выходите на свет. Никому не доверяй. Ты меня поняла, Гермиона? Это важно. — Поняла. Но уже поздно. За её спиной раздается щелчок. Дверь антикварной лавки приоткрывается, и на улицу выходят три фигуры. Лунный свет скользит по их лицам, высекая ужас. Она сразу же узнает Беллатрису Лестрейндж по черному вихрю спутанных волос. Рядом с ней двое мужчин — несложно догадаться, сокамерники по Азкабану, голодные до битв. Белла кружится, вдыхает гнилостный сырой воздух, подобно волчице, уловившей кровь раненной лани. — Чувствуете этот запах, мальчики? Ароматный, девчачий страх. — В её жестах столько театральной жеманности, когда она раскидывает руки. — Кто-то здесь недавно прошёл, наследив каминным порошком. Мужчина, похожий на её супруга, скребет кончиком палочки по щетине. — Ставлю свою руку на отсечение — грязнокровка. — А может, просто любопытная крыска? Влюбленная в Драко девица? — Белла вытягивает палочку, водит по стенам. — Эй, кис-кис, выходи… Обещаю, мучить тебя сильно не будем. Разве что чуть-чуть. Выкалем глазки. Отрежем язычок. И может даже отпустим. Гермиону трясёт. Она прячется за ящиками, губы прижаты к коленям, дыхание прерывистое. Руки дрожат. Пульс в висках колотится, как барабан в бою. Это ей не с Малфоем на устроенной лже-Грюмом дуэли дурачится. И не безопасные тренировки в Выручай-комнате проводить. Одна ошибка — и никто никогда не найдет её тела. Она вытаскивает из-под коробки клочок старой газеты, подносит к нему палочку, ходящую ходуном, и дрожащим шёпотом произносит заклинание. Газета плавится, превращается в тёмную грязно-серую мантию. Она быстро надевает её, заматывает лицо капюшоном. Её волосы — всё ещё частично белые. Они сверкают в темноте, как серебро. Но по тому, как в груди висит платье знает — она теперь больше Гермиона Грейнджер, чем Дафна Гринграсс. Пожиратели, теряя терпение, начинают швырять заклятиями в разные стороны. Улицу озаряет красными вспышками. Гермиона крадётся к соседнему переулку, затаившись в тени между мусорными контейнерами. Но Беллатриса, как хищница, замирает, резко разворачивается и кричит: — Ступефай! Гермиона отпрыгивает, заклинание взрывается над её головой. — Протего! — кричит она в ответ, щит вздрагивает, отбивая второй удар от Рудольфуса. — Экспелиармус! — Гермиона метит в Беллу, но та уходит в бок, хохоча: — Ух ты! А у нас тут маленькая героиня! Может, и не такая глупая, как кажется! Лестрейндж атакует безмолвным заклятием, красный луч боли летит прямо в ящик, за которым прячется Гермиона. Тот разлетается в щепки. Она откатывается в сторону, укрываясь за бочкой и взмахом палочки наводит огненную вспышку, которая охватывает весь переулок. Который тут же заливает волной, сметающей несколько мусорных баков прямиком на волшебницу. Позади раздается треск трансгрессии. — Гермиона! — голос Сириуса. — Назад! Сириус и Тонкс материализуются одновременно. Сириус в боевой стойке, палочка, направленная вперёд, создает мощный щит. Тонкс — в кожаной куртке, с сиреневыми волосами и глазами цвета стали — насылает летучемышинный сглаз, который огибает их щит. — Где Гарри?! — выкрикивает Сириус, щитом отражая одно заклятие за другим. — Он в безопасности! Я здесь одна! — Тогда держись рядом! Их щит прорывают. Черная, будто густой туман, дымка врывается в их стан, едва не сбивая Сириус с ног, но он успевает увернуться, и тут же из морока материализуется Беллатриса, за которой следует еще два тумана. Тонкс скользит по переулку, кидая «Инкарцнро» — верёвки вырываются из воздуха, обвивая ноги только воплотившегося Рудольфуса, тот, падая, крушит ящик плечом. Сириус отбивает сразу два заклятия, ловко двигаясь. Он кричит Гермионе: — За мной! Слева прикрой! Гермиона встаёт, лицо всё ещё прикрыто, волосы замотаны шарфом. Она кидает «Петрификус Тоталус» в Беллу, та уворачивается и смеётся: — Я была права: девчонка знает толк в веселье! Жаль, в посмертном! Круцио! Беллатриса вращается, как чёрный вихрь, её глаза горят. Но Гермиона вместе с Сириусом одновременно отбивают двойным щитом проклятие, которое рикошетит в другого Лейстрейнджа и ударяет в стену за ними, разбрасывая кирпичи. Тонкс в это время удается заморозить Руквуда. Беллатриса, диким демоническим взглядом глядя, как её муж корчится от боли, вскидывает руку, и Гермиона на инстинктивном уровне чувствует, какое следующее заклятие прокричит ведьма. Сириус и Тонкс хватают Гермиону за локти, когда звучит яростное: — Авада Кедавра! Из палочки пожирательницы вырывается зеленое пламя — молниеносное, яростное. Последнее, что Гермиона видит — вспышка изумрудного света, летящая в их сторону. В момент, когда магия смерти проходит мимо её плеча, обжигая воздух, земля из-под ног исчезает. Их втягивает во тьму — магическое пространство сжимается, разрывает слух и тянет душу. А затем они появляются с сухим хлопком прямо у чёрного, облезлого дома, затерянного среди одинаковых кирпичных фасадов. Плотный лондонский туман затягивает улицу, липнет к коже. Площадь Гриммо-Плейс, 12 проступает из ниоткуда, как призрак. Гермиона качается на ногах, прижатая между Тонкс и Сириусом. Все вокруг кружится так, будто их швыряло в центрифуге несколько часов, а не несколько секунд. Содержимое желудка горечью ударяет в горло. Она еле сдерживается, но ноги тянут её вниз. — Быстро внутрь, — сдавленно бросает Сириус, толкая входную дверь плечом. Та распахивается с глухим стоном, и в нос ударяет запах старого дерева, пыли и времени. Едва способная шевелить ногами, дрожа как в лихорадке, Гермионе позволяет Тонкс практически затащить себя по лестнице в кухню. Шаги гулко отдаются по коридору, но в остальном дом будто мёртв. Лишь тикают часы где-то в глубине. Гермиона, едва войдя на кухню, срывается с рук и бросается к корзине у камина. Её выворачивает — рвотные спазмы сотрясают изнутри. Рвота забивает нос, полный соплей. Корзина взвизгивает от неожиданности — явно не для непереваренной пищи её держали в этом месте, ей явно не нравится быть втянутой в подобное, и Гермиона сквозь плач лепечет слова извинения, не совсем понимая, кому именно они адресованы. Из глубины дома доносятся знакомые истошные вопли — мать Сириуса вновь проснулась от мертвого сна, раздирая призрачную глотку вопросом, какую на этот раз грязнокровную нечисть её сын притащил в дом. Сириус с яростью захлопывает массивную дверь, крича в ответ, чтобы старая карга заткнулась. Гермиона соскальзывает по стене, не в силах подняться. Щёки и губы мокрые. Как и тряпье, скрывающее платье. Сириус подхватывает её подмышки и помогает сесть за стол, попутно давая Тонкс инструкции найти успокоительную настойку. Тонкс уже у шкафа, на цыпочках, торопливо рыщет по полкам. — Где они? Где? Видела же недавно, — шепчет она. — По соседству с огневиски… В этот момент её локоть сшибает бутылку — глухой грохот, звон стекла по каменному полу. Все трое замирают. Тонкс в ужасе. — Сириус, прости… — шепчет она. — Я сейчас все уберу! — Лучше не надо, — останавливает её Сириус, боясь, что все станет еще только хуже, когда она достает палочку. Но портрет матери Сириуса разражается новой арией. Призыв с помощью Акцио тоже не помогает, и тогда Сириус просто плещет из початой бутылки огневиски в пустую кружку, Гермиона, не особо соображая, что ей дают, берёт ту обеими руками, но жидкость плещется через край. — Спасибо… — хрипло говорит она и делает глоток. Напиток горький, пронзительный, но даёт мгновенное тепло. Спазмы в горле отступают. Сириус, тяжело дыша, падает на стул, напротив, и разводит руками в жесте человека, который имеет право, после всего пережитого, знать подробности, какого дракла это было. И Гермиона, когда голос уже дрожит не так сильно, позволяя членораздельно говорить, рассказывает всё. Почти все. Умалчивает о своих делах сердечных и тем более плотских, оставив лишь ту версию событий, где она хотела получить компроматы на Малфоев. — Ты поступила безрассудно, Гермиона, — журит её Тонкс, необычайно строго сводя брови. Она в конец бросила поиски настойки и теперь елозит пустым стаканом по столу. — И проблема не только в том, что ты едва не погибла. Видишь ли, есть некоторые правовые нюансы. Ты незаконно проникла в Малфой-мэнор, нарушая закон о применении оборотного зелья — его можно использовать только с санкции мракоборческого отдела штатными сотрудниками. Ты гражданское лицо, которое даже если и выслушают в качестве свидетельницы, но привлекут к ответственности, вплоть до заключения в Азкабан. И к тому же Декрет номер 135… — Декрет номер 135-60-80 от 22 октября 1956 года Министерства магии запрещает использовать воспоминания в качестве доказательной базы, так как воспоминания могут деформироваться со временем или с помощью магии, — декламирует Гермиона таким тоном, будто оскорблена, что Тонкс решила — она не знает об этом факте. — Я в курсе. Но есть прецеденты, когда омут памяти использовался в качестве косвенных улик. И если говорить начистоту, учитывая, что сейчас стоит на кону, разве стоит переживать из-за потенциального заключения в Азкабан? — Истинная гриффиндорка, — вымученно усмехается Сириус и качает головой — то ли одобряя, то ли порицая её поступок. — Уже поздно читать нотации. Что случилось, то случилось… Но Сириус не успевает договорить, дверь скрипит, и в комнату заглядывает старый дряхлый домовик, причитающий себе под нос о том, что предатели крови снова затопали всю лестницу, таская в дом его несчастной хозяйки всякую нечисть. Гермиона уже открывает рот, чтобы поздороваться с Кикимером, как Сириус грубо рявкает: «Пошел вон, чтобы глаза мои тебя не видели». Кикимер, выглядывая из-за двери, подозрительно довольно щурится, пытается разглядеть, кто прячется под серыми лохмотьями, но Сириус взмахом палочки захлопывает дверь, вышвыривая домовика. — Сириус, ну зачем ты… — Ему не нужно тебя видеть. Губы Гермионы дрожат: еще слишком свежо воспоминание с убийством домовика в доме Малфоев; и то, как Сириус обращается со своим эльфом, не меньше разрывает ей сердце. Она уже хочет зачитать нотацию, которая напрашивалась почти год, как Тонкс, гулко ударив пустым стаканом о стол, ахает. — Гермиона, я одно не могу понять. А что ты сделала с самой Дафной Гринграсс? Гермиона, густо краснея, закрывает лицо руками. — Я затолкала её в Исчезательный шкаф. — Что ты сделала?! — Я попросила Добби, чтобы он заманил её в Выручай-комнату и с помощью заклятия забросила её в неисправный Исчезательный шкаф. Клянусь, как только я вернусь, я попрошу Добби сообщить Амбридж, что одна из учениц нечаянно провалилась в шкаф. С ней все будет в порядке. Тонкс теряет дар речи. Сириус же напротив заливисто хохочет, едва не стуча пятерней по столу, развалившись на стуле и широко расставив ноги. — Ладно, — Тонкс вдруг встряхивается, понимая, что она одна здесь сейчас способна мыслить хладнокровно, — ты ведь добиралась до Малфой-мэнора через камин Амбридж, верно? Гермиона кивает, в панике. — Камин уже наверняка заблокирован. Логично предположить, что Малфои тут же вышли на связь с Амбридж. — А она обратится к Министерству, и в школу нагрянут проверки, — холодея, подхватывает мысль Гермиона. Сириус вздыхает: — Ты должна вернуться. Как можно быстрее. До рассвета. До того, как кто-то что-то заметит. — Но как?! Через камин я точно не пройду! А войти в школу через главный вход — прямое заявление о побеге! Сириус щелкает пальцами, загадочно улыбаясь. — Тогда — тайный ход. Хогсмид. Через подвал «Сладкого королевства». Я сам когда-то проникал через него в Хогвартс — в ваш третий год. Не все они завалены. Остался еще один действующий тоннель. Я не стал говорить Гарри, боясь, что он выкинет что-нибудь… Ну ты поняла. Он выведет тебя у подножия лестницы в третьем коридоре. Тонкс кивает: — Я накину на тебя дезиллюминацию. И пойду с тобой. — Мы пойдем с тобой, — поправляет Сириус. — Нет! — хором вскрикивают Тонкс и Гермиона, и последняя тут же добавляет: — Нельзя! Я и так поступила ужасно! Тебя могли поймать! — Ты сама видела их силы, Гермиона. Вас с Тонкс может не хватить. Они могли отправить своих людей в Хогсмид. Не глупите. Я пойду в облике пса. Тонкс может перевоплотиться в старуху. Никто ничего не заподозрит. Пока Сириус и Тонкс продолжают спорить, Гермиона, немного успокоившись, под действием огневиски приходит к странно неуместной мысли: картина в спальне Драко не была частью первой магической войны, это часть — их с Ланселот истории, которую он по злой иронии вместо того чтобы избавиться, передал своему сыну. Они трансгрессируют под покровом густого тумана — плотного, как вата, на безлюдные улицы Хогсмида. В воздухе висит ночная сырость, лишь тусклый свет из окон «Трёх мётел» освещает дорогу. Где-то далеко каркает ворон. Гермиона прячется под дезиллюминационными чарами рядом с крохотной старушкой в остроконечной шляпе, выгуливающей большого черного пса, который виляет хвостом и лает на пролетающих мимо сов. Сириус кивком морды указывает в нужное направление, и Гермиона, незаметно взяв Тонкс под локоть, идет к заднему дворику магазина «Сладкое королевство». Вокруг никого. Но они начеку. Деревянная дверь под навесом выглядит заброшенной. Тонкс кидает пару быстрых чар, и замок щёлкает. Внутри пахнет сахарной глазурью, ирисками и временем. — Запомнишь, как снять? — шепотом спрашивает Тонкс, доставая палочку. — Дезилюмуларе Темпорис. Поможет слиться с окружающей средой. Потом — Финита Инкантатем. Не забудь. Если и встретят, то в этих лохмотьях запросто спутают с местным полтергейстом. — Поняла. Тонкс слегка касается палочкой плеча Гермионы — та вновь исчезает, растворяясь в воздухе, оставляя лишь легкое дрожание воздуха, как над горячим котлом. Сириус лапой скребет доску пола, которую резвая старушка приподнимает с помощью чар, и Гермиона вползает в узкий лаз на четвереньках. Вход за ней закрывается. С потолка осыпаются частицы паутины. Она зажигает кончик палочки, и свет мягко вспыхивает, открывая перед ней каменную шахту, ведущую вниз. Ступени — кривые, влажные. Каждая вторая скользкая. Её пальцы дрожат. Колени слабеют, но она движется вперёд. Шаг за шагом, вниз, глубже. Сквозняк обдувает лодыжки. Где-то в глубине раздаётся звук воды, которая веками просачивается через камни. Иногда потолок давит на плечи. Свет от палочки колеблется — и на стенах пляшут длинные тени. Сердце глухо стучит, будто гремит по собственным рёбрам. Гермоина больно ударяется — палец царапает о камень, но она не издаёт ни звука. Туннель разветвляется — она чётко помнит слова Сириуса: «Правый поворот». Поворачивает направо. Там уже проход расширяется. Можно распрямиться. Руки в земле, ногти в пыли, всё тело покрыто потом, а в висках пульсирует. Свет палочки дрожит, когда вдалеке появляется тусклое дуновение воздуха. Свежесть. Плесень. Камень. Это Хогвартс. Подземные ходы, ведущие в чулан у подножия третьей лестницы у Большого зала. Она ползёт быстрее. Плечи болят, но теперь её ведёт отчаянная энергия. Последние шаги — и она толкает деревянную панель. Та не поддаётся, как бы Гермиона не ударяла плечом. — Алохорма. Щелчок. Доски поддаются. Старый чулан, забитый метлами и старой школьной формой. Она внутри замка. Шум. Гермиона замирает. Прислушивается. Шорохи — шаги вдали. Гермиона бежит по коридору. Лестница стонет под её ногами. Она слышит, как Филч разговаривает с миссис Норрис, науськивая её скорее найти «эту подлую крысу», под которой, Гермиона не сомневалась, подразумевалась она собственной персоной. Она притаивается в нише за доспехами. Филч — всего в нескольких шагах. Кошка шипит, но Гермиона отвлекает её внимание заклятием, пущенным в другой конец коридора, куда вместе с миссис Норрис тут же семенит и её хозяин. Гермиона делает рывок — пробирается в башню Гриффинодора, шепотом, чтобы никого не разбудить произносит пароль, сбивая с толку шокированную Полную Даму, которая никого не видит, но, правилам, все же открывает проход. Быстро в женскую спальню. Там — тишина. Кто-то посапывает. Плащ сброшен в сундук. Обувь под кровать. Гермиона дрожащей рукой пытается трансфигурировать платье, но ей едва удается переменить его в пышную сорочку. Бежит к постели. Но когда забирается под одеяло, запоздало вспоминает про заклинание. Вновь бросается к палочке, дрожащей рукой наводит на свою макушку и шепчет «Финита Инкантатем». Снова шаги. Судорожный бросок в постель. Под одеяло, до самого подбородка, чтобы скрыть слишком роскошную сорочку, но оставить видной пышную шевелюру. Переворачивается на бок, спиной к двери. Скрип. Дверь в спальню открывается. Кто-то входит. Шаг. Ещё шаг. Не дыши… не дыши… Сквозь щель между глазами она видит невысокую округлую тень на стене. Амбридж. Злая карга проходит вдоль кроватей, заглядывая в лица. Останавливается у кровати Гермионы дольше всех. Гермиона замирает, притворяясь спящей, стараясь дышать ровно и не морщиться от боли. Молясь, чтобы Амбридж не сорвала с неё одеяло. Не заметила грязи на лице. Пот струится по спине. Амбридж склоняется ближе, и в этот момент кто-то ворочается на соседней кровати. Тень Амбридж отступает. Дверь закрывается. Гермиона ждёт ещё минуту, две, три. Но так и не может заставить себя перевернуться на спину. Всю её колотит, и тихое всхлипывание, которое она спутала с Лавандой, принадлежит на самом деле ей. Слезы падают на подушку, и она не в силах их остановить. Ведь именно благодаря им она чувствует, что все еще жива.