Осколки света

«Если вам говорят, что вы выглядите ужасно, скажите спасибо — это значит, что вы ещё кого-то волнуете своим видом. А для человека, который живёт дольше, чем некоторые цивилизации, ваше лицо — просто верх совершенства.»

Оскар Уайльд

Воздух в вилле Супер Камень никогда не был таким тяжёлым. По крайней мере, так казалось Эрухабену, когда он спускался по широкой лестнице из драконьего дуба в обеденный зал. Каждый шаг давался с трудом — не потому, что он устал или болен, а потому что невидимый груз давил на плечи, заставляя дышать глубже, чем хотелось. За окнами стучал мелкий осенний дождь, серый и нудный, как бесконечная жалоба. Светлые кристаллы в стенах горели тусклее обычного — то ли магия неохотно подчинялась, то ли сама вилла чувствовала: сегодня не до ярких бликов. Прошла всего неделя с тех пор, как Кейл вернулся с территории Хенитьюз. Неделя с момента того самого «разговора», о котором все делали вид, что не хотят знать подробностей. Но дракон видел. Он всегда видел больше, чем ему говорили. Видел, как Кейл по утрам подолгу стоит у окна, глядя в никуда. Как его правая рука всё чаще тянется к левому виску — туда, где под белой повязкой скрывалась ещё не зажившая рана. Как он перестал смеяться — по-настоящему, открыто, а не той кривой усмешкой, которая стала его новой маской. «Ты несешь в себе больше, чем можешь вынести, — подумал Эрухабен, спускаясь на последнюю ступень. — И отказываешься делиться. Даже когда мы рядом». Золотой дракон замер на пороге, вглядываясь в пустоватую столовую. Огромный стол из тёмного дерева, за которым ещё пару месяцев назад собиралась вся разношёрстная семья, сейчас выглядел сиротливо. Мест хватало на двенадцать, но заняты были только два. На своих привычных местах сидели Рон и Чхве Хан. Дворецкий, как всегда безупречный, бесшумно разливал чай по фарфоровым чашкам. Его движения были выверенными, почти механическими — он мог бы делать это с закрытыми глазами. Но сегодня его лицо ничего не выражало. Не было ни дежурной улыбки, ни той лёгкой, почти неуловимой теплоты, которая иногда проскальзывала в его взгляде, когда он смотрел на Кейла. Только пустота. И Эрухабен знал: это хуже, чем любая гримаса гнева. Мечник, напротив, был сама напряжённость. Чхве Хан сидел на краю стула, словно готовый сорваться в любую секунду. Его мощные плечи казались каменными, сжатая челюсть — будто он пережёвывал сталь. Пальцы правой руки нервно барабанили по рукояти меча — ритм, который Эрухабен научился распознавать как сигнал бедствия. Взгляд мечника был прикован к лестнице, ведущей на второй этаж. Он смотрел туда с такой интенсивностью, будто надеялся прожечь взглядом ступени и увидеть то, что скрывалось за поворотом. — Где он? — спросил Эрухабен, занимая своё привычное кресло у камина. В камине давно уже не горел огонь — только угли, едва тлеющие оранжевым, напоминая о том, что когда-то здесь было тепло. Сейчас от них шёл лишь слабый, почти невидимый дымок, поднимавшийся вверх и растворяющийся в сыром воздухе. — Молодой господин спускается, — ответил Рон, не поднимая глаз. Его голос был ровным, почти безжизненным, но Эрухабен заметил, как пальцы дворецкого на секунду замерли над чайником. Застыли, словно наткнулись на невидимое препятствие. Потом продолжили лить — медленно, осторожно, будто каждая капля имела значение. — Он... сказал, что ему нужно немного времени. — Времени? — переспросил Чхве Хан, и его голос дрогнул. — Ему нужен врач. А не время. Вы видели его лицо? — мечник резко повернулся к Эрухабену, и дракон увидел в его глазах то, что сам старательно прятал: страх. Не перед врагом, не перед битвой — перед тем, что невозможно исправить мечом. — Эта повязка... он даже не даёт её менять. Говорит, что всё заживёт само. Само! Чхве Хан вскочил, прошёлся до окна и обратно, тяжело дыша. Меч на поясе глухо звякнул о ножны — предупреждающий звук, который в другой ситуации заставил бы кого-то вздрогнуть. Сейчас на него никто не обратил внимания. — Плакса не может работать вечно, — тихо заметил Эрухабен. Он говорил не с упрёком, а с той усталой констатацией, которая приходит после долгих размышлений. — Особенно если человек не спит и не ест как следует. Её силы не бесконечны. И если Кейл продолжит в том же духе... Он не договорил. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что не хотел произносить это вслух. — Хааа... — Чхве Хан откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями. Движение было грубым, почти жестоким — как будто он пытался стереть с себя невидимую грязь. — Он просто... не говорит. Ничего не говорит. Я спрашиваю: «Кейл-ним, как вы себя чувствуете?» — а он улыбается и отвечает: «Всё хорошо, Чхве Хан, не волнуйся». — Мечник усмехнулся — горько, с надрывом. — Волноваться? Я уже на грани того, чтобы самолично пойти к этому... — он осёкся, бросив взгляд на невозмутимого дворецкого. Слово повисло в воздухе, невысказанное, но от этого ещё более тяжёлое. — Герцогу сейчас не до визитов, — спокойно закончил за него Рон. Он наконец поднял глаза — и Эрухабен увидел в них то, что обычно тщательно скрывалось: холодную, расчётливую ярость, приправленную терпением убийцы. — Мадам Виолан прислала письмо сегодня утром. Он отправился в родовое поместье «отдохнуть». Говорят, ему посоветовал лекарь. «Отдохнуть», — мысленно повторил Эрухабен. Он взял с подноса чашку, поднёс к губам, но не отпил — просто смотрел на тёмную поверхность чая, в которой отражались танцующие тени. — «Интересное слово для человека, который поднял руку на собственного... не собственного сына». Он поставил чашку обратно — на стол, не на блюдце, что было для него нехарактерно. Рон не сделал замечания. — Тихо, — вдруг сказал Чхве Хан, выпрямляясь. Его пальцы, мгновение назад нервно барабанившие по столу, замерли. Взгляд снова устремился к лестнице. — Он идёт. Все трое замерли. Даже Рон, который никогда не показывал нетерпения, задержал дыхание. В тишине было слышно, как потрескивают догорающие угли в камине, как капли дождя бьют в стекло, как где-то наверху, на втором этаже, скрипнула половица. Шаги. Медленные, тяжёлые, но уверенные. Без пауз и заминок — словно человек, спускающийся по лестнице, давно уже привык к темноте и знал, куда ставить ногу. Эрухабен перевёл взгляд на проём двери. Сердце — древнее, повидавшее тысячу войн сердце — забилось чаще. «Покажись, — подумал он. — Дай нам увидеть тебя. Дай нам помочь». Но вместо этого он просто ждал. Как ждал всегда. Как ждал каждую секунду этой бесконечной, выматывающей недели. Шаги приближались. И вместе с ними — запах. Лекарственных трав, перекиси водорода и чего-то ещё, более сладкого, приторно-металлического. Кровь. Ещё не старая, не засохшая — свежая, как будто повязку меняли совсем недавно, но она уже снова пропиталась алым. Эрухабен сжал подлокотники кресла. «Держись, — мысленно приказал он тому, кто ещё не вошёл. — Держись. И не смей улыбаться своей фальшивой улыбкой». Но он знал — Кейл улыбнётся. Потому что он всегда улыбался, когда было больнее всего. Дверь скрипнула. На пороге показалась знакомая фигура — чуть более худая, чем неделю назад, с чуть более бледным лицом. И с белой повязкой, закрывающей левую половину. — Добрый вечер, — сказал Кейл, входя. Он не смотрел на них — или смотрел, но одним глазом, правым, который сразу же нашёл своё место за столом. — Извините, что задержался. И он улыбнулся. Той самой улыбкой — левая сторона губ почти не двигалась, правая приподнялась вверх, создавая странную, почти асимметричную гримасу. «Я же говорил», — подумал Эрухабен и, не отвечая на улыбку, кивнул в сторону свободного стула. Справа от него чем обычно — так, чтобы видеть всех собравшихся. Потому что слева Кейл больше не садился. Рука привычно потянулась к чашке с ромашковым чаем — Рон уже поставил её, как всегда, с правой стороны от тарелки. — Что на ужин? Бикрос, должно быть, чувствовал напряжение ещё на кухне. Он всегда чувствовал. Повар не выходил в общий зал, но Кейл знал — он стоит у плиты, прислушивается к каждому звуку, перебирает в голове возможные вопросы и ответы. А пока — готовит. Еда была его языком любви, его способом сказать: «Я здесь. Я не ухожу». — Бикрос приготовил запечённую рыбу с овощами, — ровно произнёс Рон, ставя перед Кейлом тарелку. Пар поднимался от рыбы, и в нём смешивались запахи укропа, лимона и чеснока. Аппетитно. Почти. — И ваш любимый яблочный пирог. — Хорошо. Передайте ему спасибо, — ответил Кейл. Он говорил автоматически, губы двигались сами, а мысли были где-то далеко — за окном, в саду, где мокли под дождём последние листья. — Я передам, молодой господин. — Рон поклонился — так же безупречно, как и всегда, — и отошёл к своему месту у стены. Но его взгляд, скользнувший по лицу Кейла, задержался на повязке на долю секунды дольше, чем следовало. Чхве Хан открыл рот, чтобы что-то сказать. Кейл видел это краем правого глаза — как напряглись его челюсти, как дёрнулась рука, лежащая на эфесе меча. Мечник хотел спросить. Нет, не спросить — потребовать ответа. «Что случилось? Почему ты носишь эту дурацкую повязку? Почему не лечишься? Почему врёшь, что всё в порядке?» Но Чхве Хан поймал предупреждающий взгляд Эрухабена — короткий, почти незаметный, но действенный, как удар хлыста — и промолчал. Сжал губы, опустил глаза, сделал глоток из своей кружки. Кейл видел, как его кадык дёрнулся. Дракон сам хотел задать вопрос. Тот самый, который крутился у всех на языке, висел в воздухе, как назойливая муха, которую не могут прихлопнуть. «Что с твоим глазом? Почему повязка, если синяки уже прошли? Почему ты отводишь взгляд? Почему не смотришь на нас — по-настоящему, как раньше?» Эрухабен удержался. Не при всех. Не сегодня. Он знал: если надавить сейчас, Кейл захлопнется, как раковина, и достать его оттуда будет в сто раз сложнее. Лучше подождать. Лучше задать вопрос, на который он хотя бы сможет соврать безболезненно. — Ты хорошо спал? — спросил дракон. Голос был низким, почти ласковым — таким, каким говорят с ранеными зверями, чтобы те не боялись. Кейл на секунду замер. Ложка, которую он поднёс ко рту, остановилась в воздухе. Потом он всё же откусил кусочек рыбы — не чувствуя вкуса, просто чтобы сделать вид, что ест. — Лучше, чем раньше, — соврал он. Эрухабен уловил едва заметную заминку. Долю секунды, когда дыхание Кейла сбилось, а зрачок правого глаза чуть расширился. И то, как он чуть прищурил этот единственный глаз, когда брал чашку с чаем — будто оценивал расстояние до неё. И как его пальцы слегка дрожали, когда он подносил чашку ко рту. «Он не видит, — понял Эрухабен. — Или видит плохо. С левой стороны не видит из-за повязки. Но правым глазом… он щурится. Поэтому он берёт чашку так осторожно. Поэтому он не поворачивает голову налево». Холодная ярость снова поднялась в груди дракона, но он подавил её. Не сейчас. — Врёшь, — спокойно констатировал он. Не зло, не осуждающе — просто факт. Кейл отпил чай. Ромашковый. Сладкий. Рон, как всегда, знал, что ему нужно. Он поставил чашку на стол — чуть левее, чем следовало, но тут же поправил правой рукой. Провёл языком по губам — жест, который выдавал его больше, чем любые слова. — Может быть, — наконец сказал он. Никто не перебивал. Даже Чхве Хан молчал, хотя его кулаки под столом сжимались и разжимались. — Но вы и так слишком много переживаете. Не нужно усугублять. — Это не переживания, Кейл, — возразил Эрухабен. Он наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними, но не настолько, чтобы Кейл почувствовал себя загнанным в угол. — Это беспокойство. Есть разница. — Какая? — Рыжий вздёрнул бровь. Единственную, которая была видна. Левая половина лица осталась неподвижной — шрам, скрытый под повязкой, не позволял ей двигаться. Но правая приподнялась вверх, создавая ту самую кривую, насмешливую гримасу, которую Эрухабен научился ненавидеть и любить одновременно. — Переживают о том, на что не могут повлиять, — терпеливо объяснил дракон. — Беспокоятся о том, что могут изменить. — Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — Ты позволяешь нам помогать? Тишина стала густой, как смола. Даже дождь за окном, казалось, затих, прислушиваясь. Кейл смотрел куда-то в пространство. Правый глаз — тёмно-красный, усталый, с едва заметными тенями под ним — не фокусировался ни на чём конкретном. Словно он видел не этот стол, не этих людей, а что-то другое. Что-то далёкое. Возможно, тот самый кабинет в поместье Хенитьюз. Возможно, стеклянную бутылку в руке Дерута. Возможно, темноту, которая сгущалась с левой стороны, напоминая о себе глухой, пульсирующей болью. — Я позволяю вам быть рядом, — наконец ответил он. Голос его был тихим, но твёрдым. — Этого достаточно. Эрухабен хотел возразить. Хотел сказать, что «быть рядом» — это не помощь. Что помощь — это когда берёшь на себя часть ноши. Когда разрешаешь другому нести то, что не можешь удержать сам. Но он посмотрел в этот единственный глаз — и увидел там стену. Не враждебную, не грубую — просто очень высокую, очень старую, сложенную из кирпичей, на каждом из которых было выбито: «Я сам справлюсь». — Ладно, — сказал дракон. Он откинулся на спинку кресла, взял свою чашку, сделал глоток. Чай остыл, но он не заметил. — Ладно. Пока достаточно. Кейл кивнул — чуть заметно, одними уголками губ — и снова взялся за вилку. Рыба давно остыла, но он ел, потому что надо. Потому что если он не будет есть, Рон начнёт беспокоиться ещё сильнее. А он не хотел, чтобы кто-то беспокоился. Не сейчас. Не из-за него. Чхве Хан, сидевший напротив, отвернулся к окну. Кейл видел, как его плечи напряжены, как он сжимает и разжимает кулаки, глядя на серое, плачущее небо. Мечник не умел прятать эмоции. Он умел их только проживать — больно, ярко, на пределе. «Прости, — мысленно сказал ему Кейл. — Я знаю, что ты хочешь помочь. Но я пока не знаю, как принять эту помощь. Дай мне время». Вслух он ничего не сказал. Только доел рыбу, отодвинул тарелку и взял чашку с чаем — правой рукой, осторожно, чувствуя пальцами тепло. — Яблочный пирог, — напомнил Рон, появляясь из ниоткуда с ножом в руке. — Вы не пробовали. — Да, — Кейл посмотрел на пирог — румяный, с золотистой корочкой, посыпанный сахарной пудрой. — Отрежьте мне кусочек. Небольшой. Рон отрезал. Положил на тарелку. Подвинул — справа, конечно. Кейл взял вилку, отломил кусочек, поднёс ко рту. Яблоки были сладкими, с лёгкой кислинкой. Корица грела изнутри. Вкус почти вернулся — не полностью, но достаточно, чтобы почувствовать что-то кроме пустоты. — Вкусно, — сказал он. — Передайте Бикросу — он превзошёл самого себя. — Обязательно, — ответил Рон и почти улыбнулся. Почти. Но Кейл видел: уголки его губ дрогнули. И этого было достаточно. За окном дождь стихал. Или, может быть, просто казалось.

***

Ужин подходил к концу. Тарелки опустели — не потому, что кто-то испытывал голод, а потому, что еда была единственным оправданием сидеть за столом и делать вид, что всё нормально. Кейл отодвинул от себя тарелку с остатками яблочного пирога — он съел всего три вилки, но больше не мог. Сладкое вдруг стало приторным, почти тошнотворным. — Спасибо, — сказал он, обращаясь к Рону, но имея в виду и Бикроса, который так и не вышел с кухни. — Было очень вкусно. — Рад, что вам понравилось, молодой господин, — дворецкий поклонился, но его глаза, скользнувшие по почти нетронутому пирогу, сказали больше, чем любые слова. Он видел. Он всё видел. Кейл отодвинул стул, поднялся. Движение было медленным — не потому, что он боялся упасть, а потому, что голова всё ещё кружилась, когда он менял положение. Правый глаз привычно оценил расстояние до двери: семь шагов, не больше, если идти по прямой. — Я хочу прогуляться перед сном, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Просто сообщая факт. Чхве Хан вскочил мгновенно, словно только и ждал этого. Стул, на котором он сидел, с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. Мечник уже сделал шаг в сторону Кейла, готовый подхватить под руку, поддержать, защитить — от темноты, от дождя, от самого себя. — Я провожу вас, — сказал он, и в его голосе было столько решимости, что Кейл почти улыбнулся. Почти. — Не надо, — Кейл поднял руку — правую, левая висела вдоль тела, почти не двигаясь. Ладонь была обращена к Чхве Хану в останавливающем жесте. — Я не хрустальный. И в его голосе впервые за весь этот долгий, тяжёлый вечер прозвучала лёгкая усмешка. Не та фальшивая, дежурная улыбка, которую он нацеплял на лицо, как маску. А настоящая — горьковатая, с ноткой самоиронии. Чхве Хан замер. Его рука, уже протянутая к Кейлу, повисла в воздухе. Пальцы дрогнули, потом медленно сжались в кулак и опустились вдоль тела. — Хорошо, — тихо сказал мечник. — Но если вы... если что-то случится... — Не случится, — перебил Кейл. — Пройдусь один. Он повернулся и направился к двери, ведущей на террасу. Его шаги были уверенными, ровными — он не шаркал, не замедлялся, не искал стену. Но Эрухабен, оставшийся сидеть в кресле у камина, заметил то, что другие, возможно, пропустили. Кейл подошёл к двери. Его рука поднялась к ручке — и схватилась за неё с левой стороны. Той самой стороны, где находилась мёртвая зона. Туда, куда он не видел. Ручка была не там. Она всегда была справа — все эти годы, все эти сотни раз, когда он выходил на террасу. Но сейчас его пальцы нащупали пустоту. Ледяную, гладкую поверхность деревянной филёнки. Ничего. На долю секунды Кейл замер. Всего на мгновение — едва уловимое, почти незаметное колебание. Потом он отдёрнул левую руку, перехватил правой — и нащупал ручку там, где она и должна была быть. Открыл дверь, шагнул на террасу, и дверь закрылась за ним, отрезая его от тёплого света зала. Эрухабен успел увидеть. Он сжал подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. Рядом Рон бесшумно убирал со стола — его движения были всё так же безупречны, но взгляд, брошенный на дверь, был тяжёлым, почти чёрным. Чхве Хан стоял у стены, глядя в одну точку. Его кулаки сжимались и разжимались — механически, бессознательно. — Вы это видели? — спросил мечник, не оборачиваясь. Голос его был глухим, как удар мешка с песком. — Да, — ответил Эрухабен. — Видел. — Он не видит. — Это был не вопрос. — Нет. Чхве Хан медленно выдохнул. Выдох этот был долгим, почти болезненным, как будто вместе с воздухом из него выходила какая-то важная часть — надежда, что всё ещё можно исправить, что повязка — это просто царапина, что скоро всё вернётся на круги своя. — Что мы будем делать? — спросил Рон. Он поставил поднос с грязной посудой на стол и повернулся к дракону. В его глазах не было растерянности — только холодная, выверенная решимость. Эрухабен посмотрел на дверь, за которой скрылся Кейл. За мутным стеклом виднелся смутный силуэт — человек, опёршийся о перила, сгорбленный, одинокий, с белой повязкой на половину лица. — Будем ждать, — сказал дракон. — Он сам скажет, когда будет готов. А пока... — он взял со стола чашку с остывшим чаем и сделал глоток, не чувствуя вкуса. — Будем рядом. Рон кивнул. Чхве Хан закрыл глаза. На террасе ветер трепал полы плаща Кейла. Дождь почти кончился, оставив после себя только мокрый асфальт и запах мокрой земли. Где-то вдалеке, за садом, светились окна деревни Харрис — маленькие, тёплые, чужие. Кейл стоял, глядя в темноту. Правым глазом. Левая половина неба была пустой — ни звёзд, ни огней, ничего. Только тьма. — Ничего, — сказал он сам себе тихо, так, чтобы никто не услышал. — Привыкну. Ветер донес его слова до приоткрытой двери. Эрухабен услышал. И сжал кулаки еще сильнее.

***

На террасе Кейл остановился у перил, положил руки на холодный мрамор. Камень был влажным после недавнего дождя, и ладони сразу ощутили легкую прохладу. Он не убрал рук — этот холод отрезвлял, помогал собрать мысли, разбегавшиеся, как тараканы по тёмной кухне. Внутренний ветер на территории виллы Супер Камня трепал его рыжие волосы, сбивая их на повязку, и Кейл не стал их поправлять. Пусть. Какая разница, как он выглядит, когда его никто не видит? Он стоял и просто смотрел в темноту. Правым глазом. Левая половина мира отсутствовала — не чёрная, не серая, а просто никакая. Как будто кто-то взял ножницы и вырезал кусок реальности. Где-то вдалеке сквозь щель между камнями прохода в пещеру слышался шум деревни Харрис — редкие голоса, лай собак, скрип тележных колёс по мокрой земле. Жизнь шла своим чередом. Люди спали, просыпались, любили, ссорились, мирились. А он стоял здесь, на холодной террасе, с разбитым лицом и пониманием, что часть его мира погасла навсегда. <Кейл, ты должен сказать им,> — голос Плаксы был тихим, почти шёпотом. В нём не было привычной слезливости — только тихая, выматывающая тревога. Кейл усмехнулся уголком губ — правым, левая не слушалась. <И что я им скажу? «Дорогие мои, после того как мне разбили голову бутылкой, я перестал нормально видеть левым глазом, но давайте не будем паниковать»? Идеальная тема для ужина.> <Но это серьёзно! Если повреждён зрительный нерв... я не смогу...> <Знаю, — мысленно перебил он. — Потому и молчу. Им и так есть о чём волноваться.> <Ты идиот! — взорвался Сумасшедший Ребёнок. Его голос, обычно полный едкой брани и грубых эпитетов, сейчас дрожал от бессильной злости. — Совсем е***нутый идиот! Ты когда-нибудь думал о себе?!> «Постоянно, — мысленно усмехнулся Кейл. — Только последствия этих мыслей обычно плачевные». Он поднёс руку к повязке, кончиками пальцев осторожно коснулся края. Ткань была чуть шершавой, пропитанной целебной мазью. Под бинтами ощущалось что-то чужеродное, неправильное — закрытое веко, под которым не было пустоты, но и полноты тоже не было. Глаз открывался — Кейл пробовал несколько раз, когда оставался один. Но мир в нём был размытым, словно сквозь толщу мутной воды. Очертания предметов, свет, тени — всё сливалось в бесформенное пятно, в котором невозможно было различить ни стену, ни окно, ни собственную руку. Он уже знал: это не пройдёт. Плакса могла исцелять раны, затягивать порезы, сращивать сломанные кости. Но восстановить мёртвый нерв? Вернуть свет туда, где погасли рецепторы? Нет. Даже древняя сила была не всесильна. Это знание висело на нём тяжёлым грузом — невидимым, но ощутимым физически, как мешок с песком на плечах. Но он нёс его молча. Потому что если бы он заговорил, груз придавил бы не только его. — Не стой на ветру. Простудишься. Кейл вздрогнул. Он не слышал шагов — ни скрипа половиц, ни шороха одежды. Эрухабен появился из темноты, как призрак, и встал в шаге от него. Справа, конечно. Чтобы Кейл мог его видеть. Оборачиваясь, Кейл сделал полный поворот корпусом — плечи, бёдра, даже ноги чуть сдвинулись, — словно боялся пропустить что-то слева. Дракон заметил это. Заметил, как неестественно, механически плавно Кейл развернулся, чтобы не поворачивать голову. И ничего не сказал. — Вы стали ходить бесшумнее, — заметил Кейл, натягивая на плечи плед, который прихватил с собой. Шерсть была тёплой, почти колючей, и он закутался в неё, как в кокон. — Я всегда ходил бесшумно, — ответил Эрухабен. — Ты просто перестал слышать. — Возможно. — Кейл не стал спорить. Они стояли рядом, глядя в темноту. Кейл — правым глазом, Эрухабен — обоими. Ветер стих, и тишина стала почти осязаемой — густой, как старая патока. — Ты знаешь, что можешь мне доверять, — сказал дракон. Это не было вопросом. Это было утверждением, твёрдым, как камень, из которого строили древние крепости. — Знаю. — Тогда почему ты не говоришь, что с тобой происходит? Кейл долго молчал. Так долго, что Эрухабен уже решил, что ответа не будет. В саду ухнула сова. Где-то в доме хлопнула дверь — Рон, наверное, убирал посуду. Капли искусственного магического дождя с крыши падали в лужи с мерным, гипнотическим звоном. — Потому что, — наконец произнёс Кейл, и его голос чуть дрогнул, — если я скажу это вслух, то станет реальностью. А я пока не готов. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Дайте мне ещё немного времени. — Сколько? — Не знаю. — Кейл посмотрел на свои руки, лежащие на перилах. Бледные, худые, с синими прожилками вен. — Но когда буду готов — вы узнаете первым. Обещаю. Эрухабен хотел сказать, что это дурацкое обещание. Что время не лечит, а только притупляет боль. Что он не ребёнок, чтобы ждать, когда взрослый дядя соизволит поделиться своей бедой. Что за эти полторы недели он уже поседел — мысленно, конечно, — от беспокойства. Но он посмотрел в этот единственный глаз — уставший, покрасневший, с едва заметной влажной дорожкой в уголке, — и увидел там что-то, что заставило его сдержаться. Не слабость. Не страх. А что-то другое. Что-то, что Кейл сам, возможно, не замечал. Упрямство. Жизнь. Свет, который горел даже в темноте. — Ладно, — сказал дракон. — Я подожду. Кейл улыбнулся — той самой улыбкой, которая не касалась глаз. Правый уголок губ приподнялся, левый остался неподвижным из-за шрама. Улыбка получилась кривой, почти жалкой, но Эрухабен счёл её победой. — Спасибо, Эрухабен-ним. — Не за что, — ответил дракон. — Идём в дом. Холодно. — Идём. Они развернулись и пошли к двери. На этот раз Кейл не ошибся — правой рукой он взялся за ручку, открыл дверь и шагнул в тёплый, золотистый свет столовой. Рон уже убрал со стола и стоял у камина, подкидывая угли. Чхве Хан сидел на прежнем месте, сжимая в руке остывшую чашку. — Живой? — спросил мечник, не поднимая головы. — Вроде да, — ответил Кейл. — Промок только. — Бикрос заварил имбирный чай, — сказал Рон. — С мёдом. Согреет. — Спасибо. Кейл сел на своё место — справа, конечно — и взял кружку, которую Рон уже поставил перед ним. Чай был горячим, почти обжигающим, но он пил не спеша, маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу, смывая холод осенней ночи. Эрухабен смотрел на него из-за стола. «Ты всё ещё не рассказал, — подумал дракон. — Но ты улыбнулся. Настоящей улыбкой. И этого пока достаточно». Он взял свою кружку и отпил глоток. Имбирный чай с мёдом был почти таким же сладким, как надежда.

***

Позже, когда все разошлись по своим комнатам, Рон остался в столовой один. Он сидел за столом, перед ним стояла остывшая чашка чая, которую он так и не выпил. В руке поблёскивал тонкий метательный нож — дворецкий вертел его, беззвучно перебирая пальцами. Дверь скрипнула. — Не спится, отец? — Бикрос вошел бесшумно, как кот, и сел напротив. — Думаю, — коротко ответил Рон. — О молодом господине? — О многом. Бикрос вздохнул. Он хорошо знал это выражение на лице отца — то самое, когда тот взвешивал, стоит ли действовать или лучше подождать. — Ты заметил, — начал Бикрос осторожно, — что он как-то странно... — Да, — перебил Рон. — Заметил. — И что ты думаешь? Нож замер. Рон медленно поднял глаза — в них не было обычной дежурной улыбки. — Я думаю, что кто-то за это ответит, — сказал он. — Не сейчас. Возможно, не скоро. Но ответит. Он убрал нож в рукав и поднялся. — Ложись спать, сын. Завтра будет долгий день. Бикрос остался сидеть, глядя вслед отцу, и чувствуя, как по спине бегут мурашки. Когда Рон Молан говорил таким голосом, это не предвещало ничего хорошего. Впрочем, для врагов Кейла это всегда было плохой новостью.

***

Кейл лежал в своей комнате, в полной темноте. Он не зажигал свечей — ему хватало и той темноты, что поселилась в левой половине его мира. Свет был лишним. Он только подчёркивал пустоту, делал её более осязаемой, более насмешливой. «Смотри, — говорили танцующие тени от негорящего фитиля. — Ты мог бы видеть всё это. Но ты не видишь. И никогда не увидишь». Правый глаз смотрел в потолок. Различал только смутные очертания балок — тёмные полосы на чуть более светлом фоне. Ни трещин, ни резьбы, ни цвета. Просто геометрия. Чёрное на сером. Этого было достаточно, чтобы не сойти с ума. Но недостаточно, чтобы почувствовать себя дома. Он лежал на спине, подложив руки под голову. Левое плечо ныло — он слишком резко дёрнулся на террасе, когда Эрухабен окликнул его. Или нет. Может быть, это просто старый шрам отозвался на перемену погоды. Какая разница. Тело болело везде — и он перестал различать, где старое, где новое, а где вовсе не боль, а усталость, принявшая физическую форму. <Кейл...> — голос Плаксы был тихим, почти неслышным. Она не плакала — это было хуже. Она просто угасала, высасывая последние силы на поддержание того, что ещё можно было спасти. «Спи, Плакса, — мысленно ответил он, стараясь, чтобы его внутренний голос звучал мягче, чем он себя чувствовал. — Завтра будет новый день». <Новый день, в котором ты почти ничего не видишь,> — возразила она, и в её голосе не было упрёка — только констатация факта, сухая и горькая, как полынь. Кейл помолчал. В темноте комнаты тикали часы — старые, напольные, с маятником, который Рон заводил каждое утро. Звук был успокаивающим, почти гипнотическим. Тик-так. Тик-так. Время шло. А он всё ещё был здесь. «Зато я вижу главное, — наконец ответил он. — Тех, кто рядом. Остальное — не так важно». <Ты врёшь себе,> — вступил Супер Камень. Его голос был низким, спокойным, как шорох древних скал. <Ты всегда так делаешь. Говоришь, что не важно, а потом не спишь ночами, перебирая в голове то, что потерял.> «Может быть, — мысленно усмехнулся Кейл. — Но если я перестану себе врать, я вообще не встану с кровати. А это не вариант». Он закрыл единственный глаз — правый, — и темнота стала полной, абсолютной. Теперь не было ни балок, ни серого фона. Только пустота. Чёрная, густая, как чернила. Он попытался уснуть. Сон не шёл. Где-то в соседней комнате прямо под ним на нижнем этаже Эрухабен перестал ходить. Ещё несколько минут назад Кейл слышал его шаги — мерные, тяжёлые, от угла до угла. Дракон мерил комнату, как зверь в клетке, и это было почти утешительно — знать, что он не один в своей бессоннице. Потом шаги стихли. Дверь скрипнула — Эрухабен лёг. Кейл представил, как он вытягивается на своей огромной кровати, закинув руки за голову, и смотрит в потолок, такой же резной, как у Кейла. Интересно, о чём он думает? О нём? О Деруте? О том, как всё это остановить? Чхве Хан, судя по всему, всё ещё тренировался на плацу. Сквозь закрытое окно доносился приглушённый звон меча — методичный, злой, безжалостный. Мечник не умел отдыхать. Когда он не мог защитить, он тренировался. Это было его лекарство и его проклятие. Кейл закрыл глаза — уже закрытые, — и позволил себе провалиться в полудрёму, где мысли путались, обрывки воспоминаний перемешивались с голосами древних сил, а боль то отступала, то возвращалась, напоминая о себе пульсацией в левом виске.

***

А где-то далеко, на территории золотой черепахи, в своём кабинете сидел герцог Дерут. Огонь в камине давно погас, и комната освещалась только тусклым светом масляной лампы на столе. Бутылка — вторая за сегодня — стояла рядом, наполовину пустая. Алкоголь давно перестал приносить облегчение, но без него герцог не мог думать. А думать он должен был. О том, как всё случилось. О том, что он сделал. О том, что его настоящий сын — живой, счастливый, чужой — живёт где-то в другом мире, а он, отец, даже не может сказать ему: «Прости». Дерут сжимал в руке портрет. Старый, потрёпанный, с выцветшими красками — тот самый, который висел в его кабинете, пока он не снял его в приступе гнева. Теперь он держал его так, будто это был единственный якорь, удерживающий его в реальности. На портрете был Кейл. Его Кейл. С настоящими глазами — двумя, живыми, сияющими. Без повязки. Без шрама. Без того страха, который он увидел в единственном глазу самозванца перед тем, как... перед тем, как... Он не помнил. Алкоголь стёр детали. Но он знал, что сделал что-то непоправимое. И это знание жгло его изнутри сильнее, чем самый крепкий виски. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня. Я не хотел. Я просто... я не знал, как иначе. Ответа не было. Только ветер за окном. Он ещё не знал, какую цену заплатит за эту неделю. Но скоро узнает. Слишком скоро.

***

В комнате Кейла часы продолжали тикать. Тик-так. Тик-так. Правый глаз открылся. — Знаю, — тихо сказал Кейл в темноту. — Я тоже не хотел. Он сел на кровати, обхватив колени руками, и уставился в одну точку — туда, где по идее должна была быть стена. Он не видел её, но знал, что она там. Как знал, что где-то снизу — спящий дракон. А за ним вперед — лес. А за лесом — поместье Хенитьюз. А в поместье — человек, который сжимает портрет и не знает, что слёзы не смывают кровь. — Завтра, — сказал Кейл сам себе. — Завтра я что-нибудь придумаю. Он лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаз. Сон пришёл только под утро — тяжёлый, без сновидений, но с одним и тем же лицом, плавающим в темноте. Дерут смотрел на него из-за бутылки. Кейл смотрел на него из-за повязки. И ни один из них не мог отвести взгляд.

«— Вы лжёте. — Возможно. Но ложь, сказанная из лучших побуждений, становится правдой в глазах того, кого она защищает.»

Вольтер