Запах твоей ненависти

Прошло ещё три дня. Три дня, в которые Караг и Джеффри жили по странному негласному правилу: днём — враги, ночью — почти соседи. В столовой Джеффри продолжал бросать в его сторону колкости, волки скалились, Караг не отвечал — только смотрел. Тем же тяжёлым взглядом, которым наградил Клиффа на мате. Холли заметила это сразу. — Ты на него смотришь, — сказала она за завтраком. — На кого? — На Джеффри. Как раньше смотрела белка на орех, который висит слишком высоко, но очень хочется. — Я не смотрю. — Смотришь. И он смотрит. Караг не ответил. Потому что Холли была права. Джеффри смотрел на него везде. На биологии — через три ряда парт, поверх голов одноклассников. На физкультуре — во время разминки, когда Караг тянулся к носкам, и футболка задиралась, открывая полоску бледного живота. В коридорах — мимолётно, как будто случайно, но Караг чувствовал этот взгляд затылком, кожей, позвоночником. И каждый раз, когда их глаза встречались, между ними проскакивала искра. Не та, что бывает от трения шерсти о шерсть. Другая. Горячее. Опаснее. В пятницу вечером Караг не пошёл в гостиную. Холли и Брэндон звали смотреть фильм, Дориан обещал принести солёные крендельки, Нимбл нарисовал новый портрет — на этот раз пумы, Карага. Но Караг отказался. Сказал, что голова болит. На самом деле голова не болела — болело что-то другое. Что-то, что не имело названия, но имело запах. Запах волка. Запах Джеффри. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в окно. Луна была почти полной — через два дня полнолуние. В «Кристалле» в полнолуние не спали — превращались, бежали в лес, охотились. Караг не знал, как это будет здесь, с чужими, с врагами. Дверь открылась без стука. Джеффри вошёл, как всегда — нагло, бесшумно, с запахом вечерней тренировки и геля для душа, которым он начал пользоваться после того, как однажды попробовал мятный Карага. — Ты дома, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — А ты видишь. — Почему не в гостиной? Твоя белка искала тебя. — Голова болит. — Врёшь. Джеффри подошёл к своей кровати, но не лёг. Встал напротив Карага, скрестив руки на груди. Майка-алкоголичка, старая, с дыркой на плече. Джинсы, расстёгнутые на верхней пуговице. Босиком. — Чего тебе? — спросил Караг, не поднимая головы. — Поговорить. — О чём? — О том, почему ты пялишься на меня. Караг поднял глаза. Джеффри стоял в двух шагах, и в тусклом свете лампы его лицо казалось вырезанным из камня — острые скулы, твёрдая линия челюсти, глаза, в которых горел янтарный огонь. — Я не пялюсь, — сказал Караг. — Пялишься. В столовой, на физре, в душевой. Я чувствую твой взгляд. Волки чувствуют такие вещи. — Может, тебе кажется. — Мне не кажется. — Джеффри шагнул ближе. Теперь их разделял один шаг. — Ты смотришь на меня так, будто хочешь… — Что? — Не знаю. То ли убить. То ли… Он замолчал. Караг ждал. — …то ли поцеловать, — закончил Джеффри. Тише. Почти шёпотом. Повисла тишина. Караг слышал, как тикают часы на тумбочке, как скрипит половица под ногой Джеффри, как бьётся его собственное сердце — слишком быстро для того, кто просто сидит на кровати. — А ты? — спросил Караг. — Что — я? — Ты смотришь на меня так же? Джеффри не ответил. Он смотрел — в упор, не отводя глаз, и в его взгляде не было ненависти. Не было той ненависти, что была в первый день, когда он вцепился зубами в чужую шею. Было что-то другое. Голодное. Отчаянное. Почти испуганное. — Ты бесишь меня, — сказал Джеффри. — Ты бесишь меня своим спокойствием. Своим запахом. Своими глазами, которые смотрят так, будто ты уже всё знаешь, будто ты уже… — Уже что? — Уже победил. Караг медленно встал. Теперь они стояли лицом к лицу — грудь в грудь, дыхание в дыхание. Караг был ниже на пару сантиметров, но чувствовал себя выше. Пума внутри выгнула спину, готовясь к прыжку. — Я не пытаюсь победить, — сказал он. — Я просто живу. — Рядом со мной. — Это не я выбрал. — Но ты не ушёл. — Ты бы позволил? Джеффри усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Нет, — сказал он. — Не позволил бы. Он поднял руку и провёл пальцами по шее Карага — там, где ещё белел след от укуса. Кожа была чувствительной — заживающий шрам всегда чувствительнее, чем новая. Караг вздрогнул, но не отстранился. — Всё ещё болит? — спросил Джеффри. — Иногда. — Хочешь, отплачу? Укуси в ответ. — Я не кусаюсь, — повторил Караг. — Научись. Джеффри наклонился ближе. Караг чувствовал его дыхание — тёплое, с запахом мятной пасты и чего-то горького, может быть, кофе. Чувствовал его запах — мускус, пот, гель, и под всем этим — что-то сладкое, почти молочное, что было только у Джеффри, только его, только сейчас. — Поцелуй меня, — прошептал Джеффри. Это не было просьбой. Это был приказ. Но в голосе дрожала неуверенность. — Зачем? — Чтобы я понял. — Что понял? — Ненавижу я тебя или… Он не договорил. Караг не дал. Он шагнул вперёд — последние сантиметры исчезли — и вжался губами в губы Джеффри. Это не было нежным. Это не было романтичным. Это было столкновение, драка, поединок на другом поле. Караг целовал жёстко, требовательно, вкладывая в поцелуй всю злость, всё напряжение, всю невысказанность последних дней. Джеффри ответил — укусил нижнюю губу, провёл языком по зубам, зарычал прямо в рот. Они вцепились друг в друга, как тогда, в загоне — только теперь не когтями и клыками, а губами и языками. Караг прижал Джеффри к стене — не потому, что хотел доминировать, а потому, что ноги не держали. Джеффри обхватил его лицо ладонями, впился пальцами в щёки, царапая короткими ногтями. — Чёрт, — выдохнул Джеффри в его губы. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Ненавижу тебя, — прошептал Караг, целуя снова. — Ненавижу, — согласился Джеффри, отвечая. Они целовались, пока не кончился воздух. Отстранились, тяжело дыша. На губах — кровь, смешанная со слюной. Кто-то из них прокусил губу — или оба. — Ну, — сказал Караг, утирая рот тыльной стороной ладони. — Теперь понял? Джеффри смотрел на него. Его глаза были тёмными, зрачки расширены, губы припухли. На нижней губе алела свежая царапина — след от клыка Карага. — Нет, — сказал он. — Покажи ещё раз. Караг усмехнулся — впервые за долгое время по-настоящему. — Наглый волк. — Гордый, — поправил Джеффри. — Это моё второе имя. Он потянулся сам — на этот раз медленнее, осторожнее, как будто пробовал на вкус что-то новое. Поцелуй вышел мягче, длиннее, без крови, но с чем-то ещё — с вопросом, который не задали вслух. «А что теперь?» Караг не знал ответа. И Джеффри не знал. Но они стояли в темноте, прижавшись лбами друг к другу, и дышали одним воздухом. Пахло в комнате потом, возбуждением, мятой и мускусом. И чем-то новым — тем, чему не было названия, но что пахло как начало. — Если расскажешь кому-нибудь, — прошептал Джеффри, — я тебя убью. — Ты уже пытался. Не вышло. — В следующий раз выйдет. — Не выйдет. — Почему? — Потому что ты не хочешь меня убивать. Джеффри замолчал. Потом отстранился, отошёл к своей кровати, лёг, отвернулся к стене. — Спокойной ночи, Караг. — Спокойной ночи, Джеффри. Караг выключил свет. Лёг на свою кровать, глядя в потолок. Губы горели — от поцелуев, от укусов, от крови. Он провёл языком по нижней губе — солёной, с металлическим привкусом. Ненависть, подумал он, на вкус как первый поцелуй с врагом. И закрыл глаза.