Дом у дороги

Ханс вернулся в холл и встал за стойку ресепшена, маленькими пальцами равнодушно перелистывая страницы журнала регистраций. Воздух здесь, казалось, всё ещё хранил напряжение после недавнего визита Шарлотты, делая привычное пространство чужим. — Кто это был? — не выдержал Генри, подходя ближе и опираясь локтями о стойку. Его обычно печальные синие глаза сейчас светились неподдельным интересом и тревогой. Он ещё не видел, чтобы кто-то так спокойно входил и выходил из их дома. — Шарлотта, — отрезал Ханс, даже не поднимая взгляда. Звук переворачиваемой страницы был сухим и громким в тишине холла. — И кто она для Мастера? — не унимался юноша, понизив голос до шёпота. — И… почему я о ней ничего не знаю? Ханс наконец оторвался от журнала и уставился на Генри. Его маленькие острые глазки смотрели тяжело, оценивающе, словно он взвешивал, сколько правды можно выдать, а сколько придержать. — А почему это тебя так интересует? Тебе бы о гостях думать, а не копаться в прошлом, которое тебя не касается. — Просто… — Генри смущённо покраснел, но не отступил. — Я никогда не видел, чтобы кто-то мог так просто покинуть наш отель. Без… последствий. Все гости остаются навсегда. — Ну… одного ты всё же видел, — Ханс усмехнулся, и в его улыбке не было веселья — только сухая, усталая ирония человека, который слишком много повидал, чтобы испытывать эмоции. — Юрий. Помнишь такого? — Помню. И я до сих пор ломаю голову, как ему это удалось. — Всё просто. Ему кое-кто помог. Как помог тем парням из девятого номера попасть в их петлю времени. — Взгляд Ханса стал пронзительным. — Ты ведь знаешь, о ком я. Генри отступил на шаг, его лицо застыло, превратившись в маску, за которой трудно было прочитать что-либо, кроме напряжения. Он провёл языком по пересохшим губам, прежде чем ответить. — Это был не я! Это был… Дом. Он чувствовал мой гнев, моё желание справедливости, и просто… исполнил его. И они получили по заслугам! Они… — …отвратительно себя вели, — закончил за него Ханс. — Допустим. Но неужели ты думаешь, что они заслужили постоянно умирать ужасной смертью? Генри опустил глаза. Он помнил каждый цикл. Эти упомянутые парни вначале подозревали, а затем убивали друг друга. Со смертью последнего всё начиналось заново. И что странно, их фигуры не появились на постаменте, как у других. Генри мог сейчас притвориться и сказать, что он сожалеет, но Ханс видел его насквозь. Ему было не жаль этих парней на минивэне. Они шумели и мешали постояльцам, грубили Хансу, смеялись над фигурами в зале, а Дэвид посмел пристать к Сьюзи… Так что они заслужили всё, что с ними произошло. — Я… действовал по правилам Дома, — тихо сказал юноша. Ханс поднял бровь. Его маленькие пальцы застыли, и он перестал листать страницы журнала. — Знаешь, когда я пришёл сюда, существовало одно-единственное правило: гости Дома не могут покинуть его стены. Остальное… придумали позже. Ты придумал. Чтобы спрятать свою боль за маской справедливости. — Генри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он открыл рот, но слова застряли в горле. Ханс продолжил вместо него: —Зачем ты убил того мужчину из восьмого? — Он угрожал тебе, — тихо сказал Генри. Ханс на мгновение замер. — Надо же… я и не знал, что ты так обо мне печёшься, — съязвил он. — Я забочусь обо всех в доме. — Генри говорил тихо, но твёрдо. — И думаешь, он не убил бы нас всех после того, как расправился бы со своим любовником? Как с ненужными свидетелями. Так что я действовал на опережение. Я не понимаю, что ты хочешь мне сказать. — Я хочу сказать, что твои игры в правила и справедливость заведут тебя не туда. — Ханс вздохнул так, будто он уже видел этот путь и знал, где он заканчивается. — И тебе пора бы подумать, кто мог бы помочь тебе держаться в рамках. — Роб? — осторожно предположил Генри, и в этом имени прозвучала надежда. — Он скорее поможет тебе в твоём безумии, — покачал головой Ханс. — Вы оба… слишком похожи. Вместе вы можете только усилить его. — Он… Я… — Генри не нашёл, что сказать. — Ты всё равно ушёл от моего вопроса, — наконец выдохнул он, возвращаясь к прежней теме. — Кто она? Ханс вздохнул, закрыл журнал регистраций, убрал его в глубь стойки и только тогда поднял глаза на юношу. В его взгляде было что-то, чего Генри не видел раньше — то ли жалость, то ли предостережение, то ли память о чём-то, что хотел забыть. — Шарлотта — ловец душ. Такая же, как наш Мастер. — Почему она тогда без Дома? — удивился Генри. Он всегда предполагал, что Мастер не единственный, но был уверен, что все ловцы привязаны к своему месту силы, как их отель. — Не все ловцы обзаводятся Домом, птенец. Тем более за Дом приходится бороться, и даже победив предыдущего хозяина, дом может не подчиниться. Многие предпочитают свободу. Странствуют налегке… Шарлотта — из таких. — И зачем она пришла к Мастеру? Это… опасно? — Дела давно минувших дней. — Ханс говорил медленно, растягивая предложения. — Это именно она наложила на Мастера то проклятие, что заперло его в Доме. Чтобы он, сходя с ума в четырёх стенах рядом с тем, кого любил, либо убил его, либо наложил на себя руки. Поэтичная жестокость, не находишь? Генри замер. Он знал, что Мастер, как и все жильцы в доме, не может покинуть его, но никогда не задумывался всерьёз о причинах. В груди стало холодно, и этот холод разливался по телу, заставляя руки сжиматься в кулаки. — А… а раньше он мог? — Конечно. Он часто выходил. Так он однажды нашёл меня, а ещё встретил любимого, да и нашу Сьюзи тоже. — Интересно. — Генри сглотнул, чувствуя, как слова застревают в горле. — Проклятие можно снять? В его голосе прозвучала надежда, робкая, почти неслышная, но такая отчаянная, что Ханс на мгновение отвел взгляд. — Теоретически — да. В любом заклятье есть лазейка. Особенно в том, что сделано на эмоциях. — И как? —Генри придвинулся ближе, с любопытством смотря на Ханса. Ханс долго смотрел на него, словно взвешивая что-то на невидимых весах. Тишина в холле стала плотной, почти осязаемой. Наконец он тихо спросил: — Хочешь помочь ему снять проклятие? — А… а я могу? — прошептал Генри, и его собственный голос показался ему чужим. — Ловцы, — начал объяснять Ханс, понизив голос так, что слова стали едва различимы, — используют накопленную магию. А магия — это просто энергия. Ей всё равно, на добро её расходуют или на зло. Шарлотта вплела в проклятие свою ярость и боль. Но она не учла одного: Мастер оказался не таким тираном, как она думала. Он не стал мучить своего возлюбленного. Он просто… стёр ему память и отпустил. Бродяга без прошлого — может, это и было самое страшное наказание, но в свете возможных вариантов это был акт милосердия. — Так тот человек… он, наверное, уже умер. Сколько прошло-то? — Почти сто лет. Но для полукровки, даже не помнящего себя, этот срок — не смертелен. Главное, чтобы люди не поняли его природу и не убили. — Так КАК снять проклятие? — Генри почти терял терпение, его пальцы впились в край стойки, оставляя на полированной поверхности едва заметные следы. — Лазейка, — Ханс пригнулся ещё ниже, почти исчезая за стойкой, — в крови. Шарлотта хотела, чтобы Хозяин убил возлюбленного или себя. Чтобы разорвать проклятие, нужна жертва — кровь полукровки или ловца душ. Но у крови нет имени… жертвой не обязательно должен быть Хозяин или его любимый. Это может быть… кто угодно, чья кровь обладает силой. Остаётся только найти подходящую жертву. Генри замер, осознание медленно и холодно разливалось по его жилам. Сколько времени прошло как он попал сюда? Он не помнил. Изменился ли он с тех пор? Он посмотрел на свои руки, обычные, человеческие… но разве он сам был до конца человеком после всего, что случилось с ним и после всего, что он натворил здесь, в отеле? Генри раньше об этом не задумывался. Он считал себя частью этого места и думал, что Дом охранял его, даруя ему способности. А что, если он обладал той самой «силой», такой необходимой для снятия проклятия? Но тогда почему он ещё жив? Ханс наблюдал за ним, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость. Он видел выбор нужного пути. Он знал, что будет дальше. — Ладно, хватит болтать о прошлом, — он резко сменил тему, и его громкий голос снова стал привычно сухим и деловым. — Ты прибрал в свободных номерах? — Да… да, — автоматически ответил Генри, хотя мысли его были далеко. — Отлично. Тогда проверь, пожалуйста, гостя в пятом номере. Узнай, не нужно ли ему чего. И не забивай голову лишними вопросами. Хозяин сам разберётся с проклятием. Генри кивнул, машинально поправил жилетку и направился к двери с табличкой Hotel. Кровь… жертва… лазейка. Слова Ханса крутились в голове навязчивым, зловещим хороводом. А за стойкой Ханс уткнулся в записи распоряжений Мастера, но не видел строк. Он смотрел в пространство, со странной нечитаемой ухмылкой. Семена были посеяны. Оставалось лишь ждать, прорастут ли они.

***

Генри подошёл к двери пятого номера и замер. Из-за толстого дерева доносился отрывистый, механический звук — резкий стук клавиш и звонкий бросок каретки. Кто-то усердно работал на печатной машинке, но ритм был неровным, прерывистым, будто печатающий человек через силу заставлял пальцы двигаться. Генри сделал шаг, и скрип половицы под его ногой прозвучал предательски громко. Стук прекратился мгновенно. Всё стихло за дверью, и из-за этого резкого затишья, казалось, что сейчас что-то произойдет, как будто случиться опасное. Генри аккуратно постучал. — Мистер Дженкинс, это Генри. Я пришёл узнать, не нужно ли вам чего-нибудь… свежая бумага, чернила или… может быть, уборка? Пауза затянулась. Затем послышался скрип отодвигаемого стула, тяжёлые шаги. Дверь отворилась нешироко, и в щели показалось лицо мужчины средних лет — усталое, со щетиной, с синевой под глазами, но взгляд из-под полуопущенных век был острым, наблюдательным. За его спиной в номере, на краешке стола, стояла старая «Ундервуд», а вокруг лежали аккуратные стопки исписанных листов. — Бумага есть. Уборка не требуется, — голос у Майкла был тихим, но тон твёрдым. — А вот общение… общение не помешало бы. Он изучающе посмотрел на Генри, и взгляд его скользнул вниз, к безупречному жилету, а затем снова поднялся к лицу. Что-то в этой медленной оценке — не любопытство, а скорее узнавание — заставило Генри проявить инициативу. — Может, я смогу чем-то помочь? Писатель медленно кивнул и отступил, приглашая войти. Генри переступил порог. Мягкий свет бра, светлые обои в мелкий цветочек, большая кровать с горой подушек, стол из тёмного дерева, угрюмая чёрная машинка, стул, невысокий столик с парой уютных кресел — всё здесь было как и прежде. Обстановка призывала расслабиться и забыть о внешнем мире. Но в воздухе висела тяжесть — незримая, липкая, как смола, от разочарования хозяина номера. — Над чем вы сейчас работаете? — спросил Генри, опускаясь в кресло и взглядом окидывая стопки листов на столе. Проходя мимо, он успел прочесть верхний лист, и его смутило содержание: одна и та же фраза повторялась на нём снова и снова, строчка за строчкой. Майкл ответил не сразу. Он подошёл к мини-бару, достал лёд и бутылку виски, налил два бокала, хотя Генри не просил, но ему всё равно протянули один из них. — Я завершаю то, что начал много лет назад, — произнёс он, усаживаясь в соседнее кресло. В его движениях была усталая обречённость. — Книгу, которую не должен был писать… но и не мог оставить историю. В голосе писателя уже звучало всё: и боль, и вина, и одержимость, и усталость от этой борьбы, и глухое желание наконец выговориться. Он сделал глоток, и его глаза — зелёные, как мох на замшелом камне — не отрывались от юноши. Генри опустил взгляд в бокал. Парень не понимал, почему Майкл и Роб так любят этот напиток. Можно было бы спросить, сменив тему, но он знал, что не стоит. Генри сделал глоток. Виски обжёг горло. — Вы ведь знаете, — продолжил Майкл, уставившись на свои пальцы, испачканные чернилами, — как говорят: каждый писатель вкладывает в книгу кусочек себя. Но что, если от меня уже ничего не осталось? Юноша теперь понял, к чему была та повторяющаяся фраза на листах: «Я должен писать». Не желание, а долг. Приговор. — Звучит как обычная усталость после долгой работы, — осторожно сказал Генри. — Может, вам стоит отдохнуть? Ненадолго остановиться. — Предлагаете мне сменить обстановку? — усмехнулся мужчина, и в этой усмешке было что-то горькое. Он сделал ещё один глоток. Генри невольно засмотрелся на него. Рыжие волосы, светлая кожа, прорезанные усталостью, но всё ещё резкие черты лица — всё это так контрастировало с мешковатой чёрной футболкой и потрёпанными спортивными штанами, которые некрасиво висели на его фигуре, добавляя лишний намёк на беспорядок и смятение. — А вы бы хотели? Сменить обстановку? — переспросил Генри, встречая его взгляд. Майкл откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя в никуда, казалось, он мысленно ушёл за стены этой комнаты. Его пальцы нервно сжимали бокал с виски, оставляя на стекле мутные отпечатки. — Знаете, Генри… — наконец произнёс он, и голос его прозвучал хрипло. — Есть одна истина, которую я усвоил к своему возрасту: мы не выбираем свою судьбу. Она выбирает нас. Вся моя жизнь — это просто длинный, извилистый коридор, ведущий в эту комнату. К этой машинке... Генри не отводил взгляда. Он чувствовал не столько слова, сколько саму тяжесть, стоящую за ними. — И вы довольны тем… куда она вас привела? Писатель посмотрел в окно. — Доволен? Не больше, чем лабораторная мышь, бегущая по лабиринту на запах сыра… и попадающая в ловушку. — Он сделал паузу, дав Генри понять смысл. — Я знал, куда пришёл, Генри. Знал, что, переступая порог, я не смогу вернуться обратно. Но я был… благодарен, что нашёл это место. Здесь я смог писать. По-настоящему. Без оглядки, без страха, без самообмана. Я дописал свою книгу. Она закончена. — Вы не жалеете, что убили Джека? Майкл беззвучно вздохнул, и взглядом скользнул к столу, где рядом с печатной машинкой лежала неприметная флешка. — Судьба привела его ко мне. Я трижды предлагал остановиться. Трижды. Он пришёл не за общением, Генри. Он пришёл за сенсацией. За записью, которую намеревался превратить в оружие. Некоторые мотыльки не просто летят на огонь… они стремятся утащить в своё пламя и других. — Значит, это был акт самосохранения? — уточнил Генри, и в его голосе не было осуждения, лишь холодный интерес. — Это был акт… завершения, — поправил Майкл. — Иногда история требует точки. Не многоточия. На его губах появилась улыбка, но в ней была горечь человека, который слишком глубоко заглянул в колодец собственной души и увидел там не дно, а бездну. — А ты, Генри… почему ты всё ещё здесь? — вдруг спросил он, перейдя на «ты» легко и естественно, будто между ними только что упала последняя формальная перегородка. Юноша вздрогнул, но не от неожиданности — в Доме такие моменты никогда не были случайны. Они означали поворот, переход на новый уровень откровенности. — Я служу Дому, — ответил он, механически поправляя складку на жилете. — Сначала отрабатывал долг за спасение. Потом… он исполнил моё желание. Теперь наша связь… постоянна. — И что же ты пожелал? — Майкл наклонился вперёд, и его взгляд стал острым, пронизывающим. Генри опустил глаза в бокал. Отражение в янтарной жидкости дрогнуло, показывая не его нынешнее лицо, а другое. Того, кем он был раньше. — Утолить жажду, — выдохнул он. — Хотел бы я узнать, что за пламя горит внутри тебя… — Майкл произнёс это удивительно мягко. — Но скажи: ты хотел бы уйти отсюда? — Нет, — ответил Генри без колебаний. — Но… хотелось бы иногда выходить за его пределы. Увидеть мир, который я смутно помню. Убедиться, что ничего не потерял. — Это возможно? — голос Майкла стал тише, он откинулся в кресло, и тень снова приняла его в свои объятия. Генри заколебался на секунду, понимая вес сказанного. — Мастер… прежде… мог. Пока на Дом не легло проклятие... Здесь слишком много тайн, чтобы дать ответ, возможно ли это для меня, покидать стены дома без проклятия. Майкл медленно поднял бокал и осушил его одним долгим глотком. Поставив стекло на стол с тихим стуком, он смотрел на Генри с почти родственным пониманием обречённости. — Интересно… — прошептал он задумчиво. — Проклятье внутри проклятья. Но знаешь, если и искать разгадки, то я бы на твоём месте начал с Музея. У каждого крыла этого Дома есть цель. Ничего здесь не возникает просто так. За всей этой… эстетикой — кроется ответ. Возможно, даже на твой вопрос о проклятии. — Вы думаете? — не удержался Генри: его мысли, долго кружившие вокруг этой тайны, наконец получили отправную точку. — Думаю. Дом не собирает людей просто для красоты. Он… сохраняет суть. Историю. — Майкл слегка мотнул головой в сторону Генри. — Но сегодня… сегодня мне нужна не история, а вдохновение. Не согласишься ли побыть моей музой? Генри наконец оторвал взгляд от бокала и встретился глазами с писателем. Во взгляде Майкла читался ясный, недвусмысленный вызов, смешанный с любопытством. Губы юноши дрогнули в игривой, чуть печальной улыбке. — Конечно, Майкл. Я могу быть музой. Но предупреждаю — мои методы вдохновения могут быть… своеобразными. Не каждому по вкусу. — Не попробовав, не узнаешь… — парировал Майкл. Генри залпом допил остатки виски, почувствовав, как тепло разливается внутри, но не смешиваясь с вечным холодом в глубине души. Он встал и не глядя начал расстегивать пуговицы жилета. Майкл, не скрывая интереса, откинулся в кресле, наблюдая. Пока механическими движениями Генри освобождался от одежды, мысли Генри метались: проклятие, музей, полукровоки… Пазлы кружились, но картина не складывалась. Он чувствовал, что истина где-то рядом, но не мог к ней прикоснуться. Внезапно его вывело из раздумий прикосновение — тёплая ладонь Майкла легла на плоский живот, задержалась на шрамах, неровных и грубых, напоминание о прошлой жизни. Генри сегодня не пытался скрывать их магией. Сил притворятся не было. — Ты… невероятен, — прошептал Майкл, и его губы, горячие и мягкие, коснулись кожи у самого заметного шрама. Генри вздохнул, и это был звук не страсти, а странного, почти болезненного облегчения. Он запрокинул голову, запустил пальцы в рыжие волосы мужчины, слабо притягивая его ближе. Прикосновения были нежными, исследующими, они скользили по его бокам, спине, даря призрачное ощущение близости. Шум расстегиваемой ширинки, шелест ткани, спадающей на пол… Он стоял теперь обнажённый перед сидящим мужчиной, уязвимый и отстранённый одновременно. Последовавшее действие — тёплый, влажный рот, в который приняли его член, — не вызвало привычного огня, но было принято как часть ритуала. Генри опустил взгляд и смотрел прямо в глаза Майклу, наблюдая, как в их зелёной глубине смешиваются тени эмоций: страсть и бездонное любопытство к самой сути того, кого он пытался понять. И пока физическое действо разворачивалось в полумраке комнаты, его разум, острый и неумолимый, продолжал работу. Музей. Проклятие. Выход. Словно мантра, эти слова отбивали такт в его голове, заглушая всё остальное.