Чужие страницы.

Прошло три дня с тех пор, как Ллойд закрыл тетрадь и сунул её в тумбочку. Харуми сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела в окно. За стеклом моросил дождь. Октябрь в этом городе всегда начинался с дождей, размазывающих яркие огни города в смазанные пятна, серые и нудные, как до ужаса долгая лекция по истории искусств. На столе у неё сох недописанный натюрморт. Груша, кувшин, драпировка - классика, которую она ненавидела всей душой. Преподаватель сказал: «Научитесь видеть простые формы, тогда перейдёте к сложным». Она видела их слишком хорошо. Кувшин был похож на бутылку из-под дешёвого вина, а груша - на чью-то покалеченную душу. Ллойда не было. Учёба, библиотека, чужие дипломы, которые он правил по ночам. Он ушёл в семь утра, даже не звякнув ключами. Но он опять оставил для неё чай. Харуми поднесла кружку ко рту - чай остыл. Она не заметила, когда он стал холодным. Просто пила, смотрела в окно и ждала.

- - -

Часом позже у неё зазвонил телефон. Она не взяла трубку. Сбросила. Телефон зазвонил снова. Сбросила. Третий раз - ответила, выйдя в коридор, прижавшись к холодной стене. - Алло? - Голос матери был мутным, вязким. Или она только что проснулась, или... Руми не хотела бы думать об этом. - Что случилось? - А ты не звонишь, я вижу. Думала, ты забыла, что у тебя есть мать. - Не забыла. Говори. - Деньги нужны. Счета там разные, соседу ещё должна. Харуми закрыла глаза. Сосед, тот самый. С липкими руками и синяками, который приходил к ним чуть ли не каждые выходные. - Сколько? Женщина назвала сумму, которую студент еле смог бы потянуть. Харуми почти уверена, что эти деньги пойдут не только на счета и в карман соседу. Харуми молчала. До стипендии две недели. В баре ещё заплатят за смену, можно взять, если что, дополнительные. Не покупать новые краски и холсты. Не покупать нормальную еду. Спать меньше. - Скину завтра. - Ты золотце. А я уж думала, ты бросила меня... - Не бросила. Пока. Короткие гудки. Мать повесила трубку, даже не попрощавшись. Харуми ещё некоторое время стояла возле стены, смотря в одну точку и прокручивая в голове, что ей придётся делать. Харуми вернулась в комнату и достала из тумбочки блокнот - тот, что купила для набросков, но почему-то заполняла словами. Открыла на середине. Написала одну фразу:

«Она сказала, что она "мать". Мать не должна просить у дочери деньги на выпивку, мать не должна так относиться к своему ребёнку».

Закрыла блокнот и сунула обратно. Не зная, что рядом, в другой тумбочке, тоже лежит не просто обычный блокнот для заметок.

- - -

Прошёл ещё один день. Харуми проснулась от запаха жареного хлеба. Он молча протянул ей тарелку. Два тоста с маслом. Запомнил. - У тебя сегодня смена? - спросил он, не глядя. - Ага, вечером. - Опять допоздна? - У них закрытие позднее, потом пешком обратно. - Опасно. - Мне не впервой. - Ты только будь на связи, хорошо? Харуми посмотрела на него с недоумением. - Ты всегда такой... заботливый? Ллойд пожал плечами. - Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Кому я тогда буду тосты жарить и надоедать? Она не улыбнулась, но головой кивнула.

- - -

Бар назывался «Грань». Почему - никто не знал и не особо хотел узнавать. Может, потому что он находился на границе между старым городом и новыми кварталами. А может, потому что посетители часто были на грани между пьяными и очень сильно пьяными. Харуми работала здесь уже полтора года. Начала, когда сбежала от матери, - нужно было платить за общагу, за краски, за еду, нужны были деньги на жизнь. Сначала пробовала устроиться в какой-то художественный салон, но там платили копейки, а в баре - чаевые, смены можно брать дополнительные, никто не смотрит на твои оценки. Улыбаться она не научилась - делала ставку на скорость и память. Всегда помнила, кто что заказывал, даже тех, кто пил впервые. Сегодня зал был полупустым. Вторник, дождь, люди сидят по домам. Харуми это устраивало. Меньше народу - меньше шансов нарваться на пьяного придурка. Она разносила заказы, записывала новые, вытирала столы. Рутина, от которой немели ноги и болели руки, от которой хотелось избавиться. Где-то на задворках сознания пульсировала мысль: «Завтра утром перерисую натюрморт. Нет, после сна. Нет, после чая. Нет, к чёрту этот натюрморт». Когда посетителей почти не осталось, в бар зашёл один мужичок. Он не был старым, но выглядел как старик. Одутловатое лицо, дрожащие руки. Он сел за стойку, положил перед собой мятую купюру. - Водки. И побыстрее. Харуми налила. Мужчина выпил залпом, не закусывая, и поставил стакан на стойку. - Ещё. Она налила снова. Посмотрела на его руки - большие, с грязными ногтями, когда-то сильные, а теперь просто ужасные. Знакомая история. Слишком знакомая. - Девушка, - мужчина посмотрел на неё мутными глазами. - А у тебя есть мать? Харуми замерла. - Что? - Я спрашиваю, мать у тебя есть? - он усмехнулся. - Потому что ты на неё не похожа. Ты слишком хорошо выглядишь для такой работы. - Простите, мне нужно отнести заказ, - Харуми развернулась и ушла на кухню. Там она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось, где-то в горле появился ком. «Дыши. Просто дыши». - повторяла она себе. Через десять минут она вернулась. Мужчина ушёл. На стойке осталась мятая купюра - больше, чем нужно. Чаевые. Харуми сжала её в кулаке. Подумала о матери, которая сейчас, наверное, сидит на кухне, пьёт одинокую водку и смотрит в точку, которая никогда не скажет «ты слишком хороша для такой работы». Которая скажет: «ты ничего не добьёшься, ты никто». Она доработала смену в тишине.

- - -

В тот вечер она вернулась из бара позже обычного. Ллойд уже спал - или притворялся. Она села за стол, включила лампу - ту, что била ему прямо в глаз, когда он пытался заснуть. Сегодня ей было всё равно. Она достала новый лист. Положила перед собой. И закрасила его чёрным. Не постепенно, не штрихуя. Жирно, сильно, одним движением, как замазывают чужое лицо на фотографии. Краска пачкала её руки, но она не замечала. Рисовала чёрное пятно. Большое. Во весь лист. В голове крутились обрывки - мать в дверях, мать с бутылкой, мать, которая говорит «ты ни на что не способна». И другой голос - преподавателя: «нет жизни». Как будто жизнь можно купить за деньги. Как будто жизнь - это не то, что выбивают из мыслей, когда мать просит деньги непонятно на что уже который раз. Она не заметила, как Ллойд проснулся. Он не сказал ни слова. Не спросил «что случилось». Он просто сел на своей кровати и смотрел. Сначала на неё. Потом на лист. Потом снова на неё. Харуми не обернулась. Продолжала закрашивать. Ллойд лёг обратно. И долго не спал.

- - -

Флешбэк ворвался в память без спроса. Ей четырнадцать лет. Мать приводит домой мужчину. Харуми сидит в своей комнате, заперлась изнутри, потому что страшно: она знает, что сейчас будет или может произойти. За стеной - смех, звон стаканов, потом тишина, потом глухой удар. Кто-то упал или кто-то кого-то ударил. Харуми решает забить на всё, открывает свою дверь и входную, выбегает на улицу. Рисует дракона, он получается злым. У него нет крыльев, он не может улететь. Мать находит её через час. Губа разбита, глаза пустые. - Не сиди на улице. Иди домой. - Я не хочу домой. - А я не хотела, чтоб ты была моей дочерью. Они идут домой молча. Мать еле идёт. Харуми не предлагает помощь. Дракона на асфальте смывает дождём.

- - -

Харуми пришла в себя. Руки болели. Лист был мёртво-чёрным, плотным, тяжёлым. Она смотрела на него и не понимала, зачем это сделала. Через плечо - дыхание. Ровное. Ллойд не спал. Она не обернулась, просто убрала лист в папку и выключила лампу. В темноте он сказал - тихо, почти шёпотом: - Я не знаю, что случилось. Но если что... я рядом. Харуми молчала. - Не нужно, всё в порядке, - сказала она наконец. - Знаю. Она не ответила. Легла, укрылась с головой и долго смотрела в стену, не закрывая глаз.

- - -

Утром Ллойд встал раньше. Сварил чай и, как обычно, оставил кружку на её тумбочке. Посмотрел на папку с чёрным листом - край торчал, как язык немой боли. Он не стал заглядывать, не стал спрашивать, что произошло. Просто сел за свой стол, открыл ноутбук и начал править чужую дипломную, но через пару минут закрыл. Он достал из тумбочки чёрный блокнот, открыл на первой попавшейся странице.

«Харуми не спала всю ночь. Она рисовала что-то чёрное. Когда я проснулся, она смотрела в одну точку, лампа светила прямо в лицо, а руки были в краске. Она не плакала, но мне показалось, что она хотела. Я не знаю, как помочь. Я вообще не знаю, что с ней. Но я видел такие же чёрные листы у себя в голове - когда мама и отец умерли. Я закрашивал страх. Может, она закрашивает что-то своё. Я не умею спрашивать, я умею только сидеть рядом и не включать свет».

Он закрыл блокнот и сунул обратно. Встал, собрался и вышел, стараясь не шуметь. В дверях обернулся. Харуми лежала на боку, лицом к стене. Ллойд вышел. Дверь закрылась бесшумно. В комнате снова стало тихо. Харуми открыла глаза. Посмотрела на кружку с чаем, её любимым, потом на закрытую дверь. Она не встала, не выпила чай. Просто лежала и смотрела в потолок, пока не пришло время идти на пары. Чёрный лист так и осталс я в папке. А в тумбочке, в блокноте, появилась новая запись, сделанная ночью - неровным, почти нечитаемым почерком:

«Он не спросил. Спасибо, что не спросил. Если бы спросил - я бы сломалась».