Перемотай назад.

Если ночью в Выселках было жутко, то теперь, когда лагерь «Чайка» лишился своего главного цербера — Михалыча, он казался декорацией к какому-то проклятому хоррору. Луна заливала мертвенно-белым светом пустые аллеи, поросшие густым лопухом. — Так, ляльки, стоять, — Матвей поднял руку, заставляя всех затормозить у той самой щели в бетонном заборе. Он обернулся к компании, хищно прищурившись. — Напоминаю правила. Идем тихо, под ноги смотрим, фонариками в небо не светим. Тим, прекрати дышать как загнанный кабан, нас в соседней деревне слышно. — Да пошел ты, — буркнул Тим, нервно поправляя лямку рюкзака. — Я вообще-то до сих пор считаю, что мы идиоты. Михалыча-то увезли, а если его волкодав вернулся? Или тут волки? — Волки твой жирок первыми учуют, не ссы, — Матвей ухмыльнулся и перевел взгляд на Ярослава. Схватил его за плечо, бесцеремонно притягивая ближе, и шепнул прямо в ухо: — Ну че, заяц, пугаться от каждого шороха сегодня будем или как? Смотри мне, ловить не стану, если побежишь. Яр дернул плечом, сбрасывая его руку, хотя уши предательски обдало жаром. — Кто бы говорил, Матвей. В прошлый раз бежал так, что тапки терял. — Это был тактический маневр! — хохотнул тот, уже пролезая в узкий лаз. За ним гуськом потянулись остальные. Машка, то то и дело охая, когда крапива жалила ее за голые колени, Тим, судорожно оглядывающийся назад, и мелкая Янка, которая вообще шла с таким видом, будто возглавляет спецназ. Старый деревянный клуб встретил их мертвой тишиной. Резное крыльцо наполовину прогнило, а заколоченная главная дверь выглядела неприступно. Но Матвей уверенно повел их к боковому фасаду, где на уровне человеческого роста чернело разбитое окно. — Залезаем по очереди. Ярик, давай твой рюкзак сюда, — Матвей легко запрыгнул на подоконник, подтянувшись на крепких руках, и скрылся в темноте зала. Через секунду оттуда показалась его рука. — Давай, хватайся. Яр передал ему скетчбук и сумку, а затем ухватился за ладонь Матвея. Рука у того была мозолистая, горячая и держала намертво — одним рывком Матвей буквально перекинул Яра через подоконник, так что тот едва не врезался в его грудь. В темноте блеснули зубы Матвея. — Аккуратнее, Пикассо, не поломай свои косточки, — тихо прошептал он, отпуская его руку чуть позже, чем требовалось. Когда вся банда, включая пыхтящего Тима и юркую Янку, оказалась внутри, Матвей наконец включил свой фонарик, направив луч в пол. Актовый зал лагеря «Чайка» когда-то видел сотни пионеров, но сейчас здесь пахло сыростью, гнилым деревом и старой бумагой. Ряды кресел были выдраны с корнем, на полу валялись битые бутылки, старые советские плакаты и обрывки штор. В самом конце зала возвышалась сцена, на которой до сих пор сиротливо стоял сломанный трибунный стол. — И где тут ваш лаз? — Машка поежилась, обнимая себя за плечи. — Чет мне уже не нравится эта идея. Зря мы Санины бредни послушали. — Под сценой, — Тим указал дрожащим пальцем на деревянную обшивку понизу сцены. — Саня говорил, они там доску отодрали. Парни подошли ближе. Матвей присел на корточки, шаря лучом света по старым доскам. И точно — в самом углу три массивные половицы были аккуратно подпилены и держались на честном слове. Матвей поддел одну из них палкой, и она с глухим скрипом отошла в сторону, открывая черную, пахнущую подвалом бездну. — Ну что, лезем? — Матвей заглянул внутрь. — Там вроде неглубоко, метра полтора. — Я туда не полезу! Там сто процентов крысы! — Тим аж назад отшатнулся. — Да ладно тебе, Тим, крысы своих не трогают, — Матвей поднялся, весело подмигнув. — Ладно, трусишки, стойте на шухере. Ярик, за мной. Посмотрим, че там за штаб их. Матвей прыгнул в темноту лаза первым. Послышался глухой стук кроссовок о земляной пол и тихий мат. — Бля, тут потолок низкий, головой ударился. Ярик, сигай давай, поймаю. Яр глубоко вздохнул, стараясь не думать о том, какая чертовщина может водиться в этом подполье, и прыгнул следом. Матвей действительно придержал его, помогая устоять на ногах в узком, душном пространстве под сценой. Тут было темно, хоть глаз выколи, если бы не луч фонаря. Под ногами действительно лежал старый, наполовину сгнивший поролоновый матрас, пара ржавых консервных банок и огарки свечей. Настоящий пацанский штаб из прошлого. Матвей медленно повел фонариком по кирпичной стене фундамента. — Так... а теперь ищем то, о чем говорил Саня. Луч света пополз выше, зацепился за старую проводку и вдруг замер под самым потолком, у основания деревянных балок сцены. Яр почувствовал, как у него внутри всё похолодело. На кирпичах, прямо под самым потолком — куда обычный тринадцатилетний пацан не дотянулся бы, даже стоя на матрасе, — отчетливо виднелись глубокие, рваные борозды. Словно пять огромных, костяных когтей с дикой силой рвали камень, оставляя глубокие серые полосы. И эти следы были свежее, чем вся остальная вековая пыль подвала. — Нихера себе собака... — тихо, без привычной ухмылки, произнес Матвей, и его голос впервые прозвучал по-настоящему напряженно. Луч фонаря скользнул ниже, по кирпичной кладке, и замер на небольшой нише. Там, завернутый в пожелтевшую от времени газету, лежал старый школьный пенал. Матвей протянул руку, смахнул вековую пыль и открыл заржавевшую защелку. Внутри лежала еще одна кассета. Без коробки, с наспех нацарапанной на пластике надписью: «СТОРОНА Б. ОНО ЗДЕСЬ». Из темноты актового зала сверху вдруг донесся глухой, настойчивый стук — будто старое окно сорвалось с петель от набежавшего ветра. Парни переглянулись. Кажется, оставаться здесь дольше им обоим больше не хотелось.