Сердце феникса.

Три месяца в Форксе — это целая жизнь, если измерять её в литрах пролитого дождя и количестве выпитых успокоительных. Я научилась жить в ритме капельницы. Моё утро начиналось не с кофе, а с проверки пульса бабушки и заваривания тех самых горьких настоев. Она больше не умирала каждую минуту, но и не выздоравливала. Она просто застыла в промежуточном состоянии, как муха в янтаре. Я смирилась. Моё горе перестало быть острым, как нож, и превратилось в тупую, привычную боль в пояснице — ту, которую замечаешь, только когда пытаешься разогнуться. Моя психика, впрочем, не разделяла моего смирения. Панические атаки стали тише, но коварнее. Они больше не валили меня с ног в школьных коридорах. Теперь они приходили по ночам, шепотом напоминая, что всё это — лишь отсрочка. Я всё еще видела мир в серых тонах, и только один человек в этом городе оставался для меня цветным пятном. Джейкоб. Он стал частью интерьера нашего дома, как старое кресло или камин. За эти три месяца мы почти не говорили о нас. Мы просто были. Он помогал, я принимала. Он грел, я оттаивала, но недосказанность между нами стала настолько густой, что её можно было резать ножом. Я видела, как он напрягается, когда мимо проезжают Каллены. Я видела, как он иногда замирает, прислушиваясь к лесу. И я знала, что за его «горячей кровью» стоит нечто большее, чем просто хорошая наследственность. Вечер пятницы выдался непривычно сухим. Мы сидели на ступенях веранды. Бабушка спала, в доме было тихо. Джейк сидел рядом, его плечо касалось моего, и я кожей чувствовала исходящий от него жар. В этот раз я не стала отстраняться. — Ты ведь не скажешь мне, что это просто витамины, да? — тихо спросила я, глядя на свои пальцы. — То, что ты делаешь. То, какой ты. Джейкоб вздохнул. Его грудная клетка мощно расширилась, и я почувствовала, как он внутренне собирается с силами. — Ты видела их в лесу, Несса. Тех огромных волков, о которых шепчутся в школе, — он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к темной линии деревьев. — Это не легенды. Это мы. Я не вздрогнула. В глубине души я уже давно сложила этот пазл. Огромный зверь, который защитил меня тогда в лесу, имел те же глаза, что и парень, который сейчас сидел рядом. — Оборотни? — я произнесла это слово, и оно прозвучало на удивление буднично. — Значит, ты один из них. — Я их вожак, если быть точным, — он горько усмехнулся. — Хотя иногда мне кажется, что я просто заложник этого проклятия. Мы меняемся, когда чувствуем угрозу. Когда хладные… вампиры, вроде Калленов, появляются рядом. — Каллены - вампиры. Ты - волк, — я закрыла глаза, чувствуя, как реальность окончательно дает трещину. — Бэлла влюблена в мертвеца, а я… я позволяю оборотню варить мне овсянку. Форкс — отличное место для реабилитации психики, ничего не скажешь. Джейк повернулся ко мне. Его лицо было серьезным, в глазах плескалась какая-то древняя, тяжелая нежность. — Есть еще кое-что, Несса. Самое важное. То, почему я не могу уйти, даже если ты меня прогонишь. — Ты про мазь и травы? — я попыталась отшутиться, но мой голос дрогнул. — Нет. Это называется запечатление. Старейшины говорят, что это как гравитация. Когда ты видишь её... свою половину... мир перестает вращаться вокруг солнца. Он начинает вращаться вокруг неё. Ты больше не принадлежишь себе. Ты становишься тем, кем ей нужно: другом, братом, защитником. Он замолчал, подбирая слова. — Я запечатлился на тебе, Несса. Еще когда мы были детьми, это зерно было во мне, а после моего первого обращения оно проросло и заполнило всё. Это не мой выбор. Это инстинкт. Но это — самое честное, что когда-либо со мной случалось. Я слушала его, и внутри меня боролись два чувства. Первое — гнев. Моя независимость, моя личная свобода восставали против самой идеи «инстинкта». Значит, всё, что он делал — это не потому, что я ему нравлюсь, а потому что так решила его волчья кровь? Но второе чувство было сильнее. Это было облегчение. В мире, где всё рассыпалось, где близкие умирали, а друзья предавали, у меня появился кто-то, кто физически не мог меня оставить. — Значит, у меня нет выбора? — прошептала я, наконец взглянув ему в глаза. — Я просто твоя «цель»? Твой центр гравитации? — Выбор есть у тебя, — Джейкоб накрыл мою ладонь своей. — Я буду тем, кем ты захочешь. Если ты скажешь мне уйти и никогда не возвращаться — я уйду. Буду выть от боли в лесу, но уйду, потому что твоё счастье для меня важнее моей потребности быть рядом. Запечатление — это не рабство для тебя. Это рабство для меня. Я смотрела на его руку. Широкая, загорелая, полная жизни. Она так контрастировала с бледными, холодными руками Эдварда, которые я видела у Бэллы. — Я не хочу, чтобы ты уходил, Джейк, — сказала я, и это было самое трудное признание в моей жизни. — Мои мозги всё еще в каше. Я всё еще просыпаюсь по ночам от страха, и я всё еще ненавижу этот город. Я не могу обещать тебе красивую историю любви, как в книжках Бэллы. Я злая, я издерганная, и иногда мне хочется просто исчезнуть. Я сделала паузу, сглатывая комок в горле. — Но когда ты рядом… мне не нужно вспоминать, как дышать. Мои легкие делают это сами. Это не из-за твоего «инстинкта». Это из-за тебя. Мне плевать на волка внутри тебя, Джейкоб Блэк. Мне нужен ты — парень, который чинит мой пикап и заставляет мою бабушку улыбаться. Джейкоб подался вперед. Он не стал меня целовать — он просто прижался своим лбом к моему. Между нами установилась тишина, наполненная взаимным признанием. Это было не эффектно, не по-голливудски. Это было тяжело и тепло. — Мне этого достаточно, Несса, — прошептал он. — Больше чем достаточно. В ту ночь я впервые за три месяца спала без сновидений. Мне не снились ни волки, ни вампиры, ни больничные койки. Мне снилось тепло. Настоящее, живое тепло, которое не зависело от фаз луны или древних легенд. Оно было здесь, в моих руках. И впервые за долгое время я почувствовала, что мой внутренний феникс не просто перестал гореть — он начал строить гнездо. А Бэлла… Бэлла пусть остается в своем ледяном замке. У неё есть вечность, чтобы жалеть о своем выборе. А у меня есть жизнь. Короткая, сложная, полная боли, но абсолютно реальная. И рядом со мной — человек, который ради одного моего вздоха готов перевернуть землю. Это была моя победа. Моя адекватная, но и одновременно сумасшедшая победа.