Заботясь о монстре

— Рада знакомству, — врет девочка. Этот парень ей безразличен. И тут же в комнате воцаряется тишина, ее сложно как-то охарактеризовать исключительно из-за того, что оба участника разговора не питают друг к другу абсолютно никаких чувств. Девочке все равно на то, что будет через минуту, через час, через день. После смерти родителей такие глупые вопросы перестали посещать ее голову. Стало так легко. Сейчас она может лишь следовать указаниям взрослых. Планов на будущее у нее все равно нет. Какая разница, что случится через несколько лет? Кем она будет? Рэйчел даже не пытается задумываться. — Ты будешь что-то делать или продолжишь пялится на меня? — парень явно не обладает тем терпением, какое есть у Гарднер. Да и в глазах его есть жизнь — они искрятся злостью. Не на Рэйчел, а на весь мир. На родителей, которые почему-то решили зачать его, на отца, который решил избавиться, на врачей, которые почему-то спасли его. Но эта девочка… Она странная, будто не от мира сего. Это вроде как и радует, но в то же время заставляет поежится от мерзкого холодка, пробегающего по спине каждый раз, стоит только взглянуть в ее небесно-голубые глаза. Стеклянные, как у мертвой рыбы. — Прости, — это все, что может сказать девочка, хотя и не считает, что в чем-то провинилась. Она вообще никак не считает, а лишь продолжает смачивать тряпку, прикладывать ее к бинтам, а затем отдирать их под тихое и недовольное шипение парня. — Эй, как тебя там, — вновь подает голос Айзек. Он заводит диалог лишь от скуки. В этом месте были лишь наглые медсестры, не считающие его за человека. А тут появилась какая-то странная девочка на пару лет младше его. — Рэйчел. — Да, Рэйчел. Как ты здесь оказалась вообще? — Моих родителей убили. И все, — она лишь пожимает плечами и продолжает свое дело. — Ясно. На этом диалог и заканчивается. Рэйчел не видит смысла продолжать его, подкидывать какие-либо темы. Ей все равно. Угрызений совести у нее тоже нет, как и некой скованности. Спустя несколько часов старые бинты наконец отправляются в мусорку, а обгоревшее тело парня покрывают новые, смазанные в линименте, который принесла медсестра пару минут назад. Айзек дергается, когда прохладный медикамент касается кожи. Он закусывает губу, чтобы позорно не закричать от боли, сковывающей все тело вновь. И сердце Рэйчел на мгновение замирает. Остатки чувств начинают трепыхаться в груди подобно бабочке, которая попала в липкую сеть паука. Это странно. Девочка мотает головой из стороны в сторону в попытке согнать это неприятное чувство. Просто наваждение, не больше. Только вот оно не собирается покидать душу. И это почти даже больно. Гарднер быстро собирает все вещи и покидает палату, пытаясь понять, то же происходит с ней сейчас. Это все из-за этого парня! Однозначно. Это он вызывает непонятные доселе чувства. Это он заставляет ее страдать. Заставляет вновь и вновь прокручивать все, что произошло за эти несколько часов, и сходить с ума от догадок. Она не знает, что это за чувства, хорошие они или плохие. Ей нужно радоваться или грустить? Что ей вообще делать после всех событий? Как быть? Семьи у нее больше нет, дома тоже. Но не долго приходится девочке мучатся. Спустя пару минут нахождения в одиночестве эти душевные требыхания прекращаются. В голове вновь ясность и пустота. И вновь мысли о родителях. О том, как мило они смотрелись рядом, когда не ссорились. В тишине все обретает дымку волшебства, особенно их улыбки, которые пришлось вышивать красными нитями. Рэйчел хочет вернуться и вновь увидеть их лица. Почувствовать холод их мертвых тел. Нужно было забальзамировать их. Тогда бы и противный трупный запах не появился. Не пришлось бы бежать, просить о помощи первых встречных. Не пришлось бы страдать, глотая пыль на трассе и мечтая о воде. Она не встретилась бы с этим Айзеком. И не почувствовала вновь дыхание жизни. Оно омерзительно. Настолько отвратительно, что хочется взять пистолет, который всегда прижимается к груди, и закончить это все одним движением. Но так нельзя. Суицид это грех. Бог никогда не простит ее. Только вот что-то подсказывает, что эта самая жизнь после недавней встречи будет следовать за девочкой по пятам, не давая сомкнуть глаз поздно ночью. А это идет вразрез с одной-единственной мечтой — умереть от чужих рук и встретиться в аду с родителями. Они заслуживают знать убийцу в лицо. Они будут гордиться дочерью. — Ты на обед пойдешь? — девочку, забившуюся в угол, находит старшая медсестра. Она недовольно упирает руки в бока и ждет ответа. Рэйчел лишь кивает. Ей неизвестно, во сколько здесь каждый прием пищи, когда подъем, когда отбой. — Ну тогда пойдем, — и медленным шагом, стуча по полу каблуками. Девочка поднимается и следует за ней. В столовой пахнет потом и прокисшим молоком. Не самое приятное сочетание, но рецепторы в носу быстро привыкают, и запахи пропадают. Еда похожа на бесформенное месиво, отдаленно похожее на рис с сосисками. В стакане плещется разбавленный чай, такой же безвкусный как и наполнение тарелки. Будто бы специи не использовали от слова совсем. Рэйчел удается впихнуть в себя лишь несколько ложек, а затем к горлу подступает тошнота. Она залпом выпивает чай и собирается отнести тарелку в отведенную для грязной посуды место, но ее тут же останавливают. — Тебя накажут, если не съешь все, — мальчик с рыжими волосами выглядит искренне обеспокоенным. Он оглядывается по сторонам и отпускает девочку. БУдто и за это тоже накажут. Рэйчел было бы все равно на наказание, если бы не следующие за ним неудобство. Так что она, пока никого из взрослых нет в помещении, быстро покидает его и бегом направляется в больницу. Что-то отчаянно тянет ее туда. Да и Айзек из мыслей никуда не исчез. Почему-то на душе становится неспокойно. «А покормили ли его?» — тут же мелькает в голову шальная мысль, которую девочка тут же отметает. Они не знакомы так долго, чтобы чувствовать волнение за него. Он не должен вызывать эмоции, но… Рэйчел не может успокоить бешено бьющееся, точно не из-за бега, сердце. Девочка неожиданно появляется в палате, из-за чего тело на кровати дергается. Она прикрывает за собой дверь и подходит к парню. — Чего пришла? — почти что огрызается Айзек, с завистью смотря на тарелку в чужих руках. — Не знаю. Будешь? — она ставит тарелку и пустой стакан на тумбу. И вот вновь в груди поселяется это странное и неизвестное чувство.