Не богиня, а стихийное бедствие

Города Селин не нравились. Не потому, что в них было мало жизни. Наоборот — жизни здесь было слишком много. Она текла по улицам вместе с толпами людей, шумела на рынках, смеялась в открытых окнах, пахла хлебом, специями, дождём и чужими разговорами. Город дышал, двигался, существовал сразу тысячами маленьких историй. Но всё это казалось Селин… приглушённым. Слишком осторожным. Будто кто-то однажды накрыл мир стеклянным куполом и предупредил: «Тише. Аккуратнее. Не ломайте ничего». Селин терпеть не могла аккуратность. Она шла рядом с Гераклом по широкой улице, лениво засунув руки в карманы, и смотрела по сторонам с тем опасно-задумчивым выражением лица, которое Геракл за годы общения научился распознавать мгновенно. Это было лицо человека, который сейчас либо задаст философский вопрос… Либо случайно устроит локальный конец света. По опыту — чаще второе. Поэтому Геракл уже заранее был напряжён. Селин заметила это почти сразу и покосилась на него с откровенным весельем. — Ты сейчас выглядишь как отец, который привёл ребёнка на рынок и уже жалеет о том, что вообще разрешил ему выйти из дома. Геракл тяжело вздохнул. — Потому что я знаю тебя. — Это не аргумент, — фыркнула Селин. — Это предвзятость. — Селин, в прошлый раз после фразы “мне скучно” ты вызвала дождь из рыбы. Она тут же подняла палец. — Во-первых, не вызвала, а художественно организовала. — Полгорода потом пахло морем. — Искусство требует жертв. — Жертвами стали все. Селин невинно улыбнулась. Эта улыбка никогда не означала ничего хорошего. Геракл это тоже знал. Именно поэтому, когда она вдруг остановилась посреди улицы и задумчиво огляделась, он внутренне приготовился к худшему. Люди проходили мимо. Торговцы кричали с прилавков. Где-то играла музыка. И всё равно… Селин слегка нахмурилась. — Ты это чувствуешь? — Что именно? Она неопределённо махнула рукой вокруг. — Они живут слишком тихо. Геракл покосился на неё. — Большинство существ не считают нормой разрушение гор ради эмоциональной разгрузки. — Какая скучная жизненная позиция. — Какая здоровая жизненная позиция. Селин остановилась и медленно повернулась к нему. — Это ты сейчас защищаешь город… Она прищурилась. — …или пытаешься заранее уговорить меня ничего не делать? Геракл посмотрел на неё тем усталым взглядом человека, который давно смирился со своей судьбой. — Я пытаюсь понять, насколько поздно тебя уже останавливать. Улыбка Селин стала подозрительно довольной. — Очень поздно. — Я так и думал. И прежде чем он успел продолжить, она уже свернула к ближайшему овощному прилавку. Торговец сначала даже не напрягся. Потом узнал её. И напрягся сразу весь. Селин задумчиво взяла огурец и покрутила его в руке, как будто оценивала боевой потенциал. — Представь, — произнесла она вдруг абсолютно серьёзно, — если бы всё это начало разговаривать. Геракл замер. — Нет. — А я вот думаю — да. — Селин. — Что? — Не надо. Она улыбнулась. Очень невинно. Настолько невинно, что это уже выглядело угрозой. Щелчок её пальцев прозвучал тихо. Почти безобидно. Сначала ничего не произошло. Потом огурец в её руке тяжело вздохнул. Очень драматично. Селин застыла. Медленно подняла брови. — О. Огурец посмотрел куда-то вдаль с трагизмом древнего философа. — Я не готов к смерти. Геракл медленно закрыл глаза. — Нет… — Я слишком молод, чтобы становиться салатом, — продолжил огурец с глубокой внутренней болью. — У меня были мечты. Помидор рядом возмущённо дёрнулся. — О, опять началось. — Ты не понимаешь моей трагедии! — Я понимаю, что ты лежал в ящике три дня. — Это было осмысленное лежание! Баклажан рядом устало вмешался: — Ты овощ. У тебя не было духовного пути. — Был! — Нет. — Был! Селин уже смеялась в голос. Она повернулась к Гераклу с таким счастливым лицом, будто только что нашла смысл жизни. — Нет, ну ты слышал? У него внутренний мир. — Скоро у него будет внешний мир в супе, — мрачно заметила морковь. — Я НЕ СОГЛАСНА! — тут же закричала она сама спустя секунду. — Я достойна большего! Кастрюля с соседнего прилавка лениво заговорила металлическим голосом: — Ты буквально была выращена для супа. — Это токсичное мышление! Геракл медленно провёл рукой по лицу. — Скажи мне честно… Он посмотрел на Селин с почти обречённым спокойствием. — Ты вообще понимаешь, что сделала? Она пожала плечами. — Я дала им возможность высказаться. — Ты дала овощам экзистенциальный кризис. — Это почти одно и то же. Тем временем фрукты решили держаться достойно. Яблоко важно прокашлялось. — Если уж мы начали говорить, предлагаю поддерживать интеллектуальный уровень беседы. — Поддерживаю, — кивнула груша. — Мы, между прочим, полезны обществу. Апельсин важно качнулся вперёд. — Витамин С вообще недооценён. Селин тут же серьёзно кивнула. — Ты многое делаешь для этого мира. Апельсин замер. Потом тихо произнёс: — Спасибо. Геракл уставился на неё так, будто начинал сомневаться в собственной психике. — Ты сейчас эмоционально поддержала фрукт. — Он чувствовал себя непризнанным. — Он апельсин. — Ты тоже иногда говоришь очевидные вещи. И тебя почему-то терпят. Геракл открыл рот. Потом закрыл. Потому что, к сожалению, спорить с ней было бесполезно. И именно в этот момент проблема начала распространяться. Сначала говорили овощи. Потом фрукты. Потом предметы. А потом город начал ломаться. Не физически. Логически. На соседней улице сам собой открылся холодильник. Мужчина перед ним замер с куском пирога в руке. Холодильник осуждающе загудел. — Нам нужно поговорить. — Я… не думаю… — Ты снова ел ночью. — Это не считается! — Ты говорил это вчера. — Потому что это правда! Холодильник тяжело вздохнул. — Амфитрион, я храню твою ложь с девятьсот девятого года. Мужчина закричал. Селин, проходя мимо, одобрительно кивнула. — Наконец-то кто-то честный. Рядом какой-то мужчина нервно отпил из бутылки. Та тихо простонала: — Я устала. Он побледнел. — Даже ты?.. — Особенно я, — трагично ответила бутылка. Геракл уже выглядел так, будто хотел уйти жить в лес и никогда больше не возвращаться к цивилизации. — Селин… — Что? — Ты превращаешь город в коллективный психоз. Она задумчиво огляделась. Где-то спорили две ложки. Чья-то подушка признавалась хозяйке, что устала впитывать чужие слёзы. Стул угрожал сломаться “из принципа”. Селин довольно улыбнулась. — Я превращаю его в честное место. И это была проблема. Потому что она действительно так думала. Они прошли ещё несколько улиц, прежде чем Геракл вдруг остановился. — Хватит. Его голос прозвучал спокойно. Но твёрдо. Селин обернулась. Улыбка всё ещё оставалась на её лице. — Почему? Геракл посмотрел на неё внимательно. Без злости. Без раздражения. Просто серьёзно. — Потому что для тебя это игра. Вокруг всё ещё звучали голоса. Город спорил сам с собой. Жаловался. Кричал. Смеялся. А Геракл тихо продолжил: — А для них — нет. Пауза. Селин оглянулась. Впервые за всё время — внимательно. На растерянных людей. На испуг. На хаос, который она принесла просто потому, что ей стало скучно. И её улыбка медленно стала тише. — Ладно, — выдохнула она. Щелчок. Мир замолчал мгновенно. Резко. Почти пугающе. Люди начали оглядываться. — Ты это слышал? — Нет… — Мне показалось… Город снова стал нормальным. Снова тихим. Снова осторожным. И от этого Селин почему-то стало немного пусто. Она уже собиралась уйти, когда вдруг заметила маленькую девочку у витрины магазина игрушек. Та стояла, крепко прижимая к себе куклу, и тихо плакала. Селин остановилась. Геракл заметил это сразу. Она редко останавливалась ради чужих слёз. Селин медленно присела перед ребёнком. — Эй. Девочка вздрогнула и подняла на неё мокрые глаза. — Что случилось? Та всхлипнула и крепче обняла игрушку. — Она… говорила… Селин перевела взгляд на куклу. Потом снова на ребёнка. — И тебе это понравилось? Девочка неуверенно кивнула. — Она была настоящей… Что-то в лице Селин дрогнуло. Очень быстро. Почти незаметно. Но Геракл увидел. Селин осторожно провела рукой по волосам девочки. — Тогда загадай желание. — Сейчас? — Да. Ребёнок послушно закрыл глаза. Селин медленно поднялась. Сделала шаг назад. Щёлкнула пальцами. Кукла моргнула стеклянными глазами. А потом тихо сказала: — Привет. Девочка замерла. И вдруг рассмеялась сквозь слёзы. Так искренне и счастливо, что даже Геракл невольно улыбнулся. А Селин почти сразу отвернулась. Будто не хотела, чтобы кто-то слишком долго смотрел ей в лицо в этот момент. Они шли молча ещё несколько минут. Потом Геракл всё-таки заговорил: — Не думал, что ты любишь детей. Селин ответила не сразу. — Это один ребёнок. — И всё же. Она помолчала. А потом тихо сказала: — Я знаю, каково это… когда с тобой говорит то, что не должно иметь голоса. Геракл посмотрел на неё. Внимательно. Очень мягко. Но ничего не спросил. Потому что иногда молчание действительно было добрее вопросов. Позже, уже вечером, Селин сидела у Афродиты с видом человека, который совершенно точно не имеет никакого отношения к локальному нарушению законов реальности. И уж точно не превращал город в философский кружок для овощей. Вино в бокале Афродиты мягко отражало свет, играя бликами на её украшениях. Воздух в её покоях всегда был другим — слишком тёплым, слишком красивым, слишком уверенным в себе. Здесь даже тишина выглядела так, будто умеет флиртовать. Селин это слегка раздражало. Она сидела, закинув ногу на ногу, и лениво крутила пальцами край ткани, словно пыталась занять руки чем угодно, лишь бы не смотреть прямо на хозяйку комнаты. — Я просто немного разнообразила атмосферу, — наконец сказала она с абсолютно невинным выражением лица. Афродита медленно подняла взгляд от бокала. Её взгляд был мягким. Опасно мягким. — Насколько “немного”? — уточнила она спокойно. Селин задумалась так, будто действительно пыталась оценить масштаб события объективно. — Ну… овощи начали спорить с кастрюлями. Пауза. Афродита моргнула медленно. — Продолжай. — Фрукты внезапно обнаружили философию. Ещё пауза. Селин пожала плечами, будто речь шла о погоде. — А холодильник… — она чуть помедлила, подбирая формулировку, — разрушил человеку самооценку. В комнате стало подозрительно тихо. Афродита медленно поставила бокал на стол. Очень аккуратно. Как человек, который боится, что резкое движение может стать началом новой катастрофы. — Иногда мне кажется, — произнесла она наконец, — что ты не живёшь. Она посмотрела на Селин внимательно. — Ты происходишь. Селин фыркнула. — Это должно было прозвучать как комплимент? — Это звучит как диагноз, который врачи ещё не придумали, но уже боятся. Селин откинулась назад. — Мне кажется, ты драматизируешь. — Я богиня любви и красоты. Драматизация — это буквально мой основной способ существования. Селин слегка прищурилась. — Тогда ты должна мной гордиться. — Иногда я тобой пугаюсь. Это было сказано настолько спокойно, что даже не выглядело как шутка. Селин на секунду замолчала. А потом тихо хмыкнула. — Приятно быть полезной. Афродита чуть наклонила голову, наблюдая за ней внимательнее. — Но ты опять сделала это. Селин лениво подняла взгляд. — Что именно? — Ты не прошла мимо. Пауза. В комнате стало тише, чем раньше. Селин слегка дёрнула плечом. — Это не “не прошла мимо”. Это… — она поискала слово и не нашла подходящего, — случайная побочная реакция. — Ты остановилась. — Мне стало скучно. — Ты помогла ребёнку. Селин резко выдохнула, как будто её только что обвинили в серьёзном преступлении. — Это был один ребёнок. — Один ребёнок всё ещё остаётся ребёнком. Селин закатила глаза. — Ты сейчас начинаешь звучать так, будто я должна почувствовать что-то глубокое и трагическое. — А ты чувствуешь? Вопрос повис в воздухе чуть дольше, чем должен был. Селин отвела взгляд. Её пальцы перестали двигаться. — Нет, — сказала она слишком быстро. И сразу добавила, чуть раздражённее: — Просто… это было шумно. Афродита улыбнулась. Очень мягко. Но без привычной игривости. — Ты слишком живая, Селин. На этот раз Селин не ответила сразу. Она посмотрела в сторону, туда, где свет ложился на колонны и ткани, где всё было красиво, спокойно и правильно. И почему-то это “правильно” сегодня казалось ей подозрительным. — Я не понимаю, что ты от меня хочешь услышать, — наконец сказала она. Афродита чуть наклонилась вперёд. — Я ничего от тебя не хочу. Пауза. — Я просто вижу, когда ты делаешь вид, что тебе всё равно. Селин фыркнула. Но уже без прежней уверенности. — Я и правда не драматизирую это. — Конечно. — Это был просто город. — Конечно. — И немного говорящих вещей. — Конечно. Селин прищурилась. — Ты сейчас издеваешься. — Я? — Афродита приложила руку к груди с идеальным театральным удивлением. — Никогда. И именно в этом “никогда” было столько уверенности, что Селин чуть не улыбнулась. Но не улыбнулась. Просто отвела взгляд. Афродита некоторое время молчала, наблюдая за ней. Потом мягче добавила: — Но ты снова остановилась, когда кто-то плакал. Селин слегка напряглась. — Это ничего не значит. — Конечно, — спокойно согласилась Афродита. И это “конечно” было хуже любого спора. Селин тихо выдохнула. — Ты сейчас пытаешься сделать из этого что-то… значимое. — А разве нет? Селин резко подняла взгляд. — Нет. Пауза. Афродита чуть улыбнулась. — Хорошо. Слишком легко согласилась. Слишком понимающе. И именно это бесило больше всего. Селин поднялась. — Я просто не люблю, когда кто-то плачет. — Конечно. — Это не значит… Она остановилась. Не договорила. И это было хуже любого законченного предложения. Афродита смотрела на неё спокойно, без давления, без насмешки. Просто как на кого-то, кого она слишком хорошо понимает, чтобы спорить. — Ты можешь сколько угодно называть это “ничем”, — тихо сказала она, — но ты всё равно это делаешь. Селин молчала. Долго. Потом резко выдохнула, как будто скинула с себя лишнее напряжение. — Ты невозможная. Афродита улыбнулась. — Я знаю. Селин отвернулась к выходу. На секунду остановилась у порога. — Я не меняюсь из-за таких вещей, — сказала она уже тише, почти буднично. Афродита не ответила сразу. А потом спокойно произнесла: — Я и не просила тебя меняться. Пауза. Селин не обернулась. Но её плечи чуть расслабились. — Это хуже, — пробормотала она и вышла. Афродита осталась одна. Она взяла бокал, посмотрела в него и тихо усмехнулась. — Конечно хуже, — сказала она самой себе. — Именно поэтому и работает. Под одним из старых деревьев Олимпийских садов было тихо. Настолько тихо, что даже ветер казался там осторожнее, чем обычно, будто не хотел мешать кому-то, кто наконец-то начал думать всерьёз. Будда лежал на траве, закинув одну руку за голову, а другой лениво крутил сорванный листок. Взгляд его был рассеянный, но не пустой — скорее слишком внимательный к тому, что уже невозможно развидеть. Он наблюдал. Не прямо сейчас — сейчас перед глазами было небо, спокойное и равнодушное. Но внутри всё ещё шёл сегодняшний день. Город. Голос овощей, спорящих о смысле существования. Холодильник, который звучал убедительнее многих философов. И она. Селин. Будда медленно выдохнул, чуть усмехнувшись самому себе. — Забавно… — тихо произнёс он. Он перевернул листок между пальцами. — Ты не проходишь мимо. Слова прозвучали почти лениво, но в них не было привычной игры. Только факт. Он вспоминал, как она остановилась у девочки. Как её взгляд изменился на долю секунды — не мягче, не добрее… просто настоящим. Без защиты. Без привычной насмешки. И это было хуже любой силы. Будда прикрыл глаза. — Вот оно, значит… Он тихо усмехнулся. — Сердце, которое делает вид, что ему всё равно. Ветер слегка шевельнул листья над ним. Будда открыл глаза снова. И в этот момент его выражение стало другим. Не серьёзнее. Не холоднее. Просто… определённее. — Чёрт возьми, милая, — произнёс он почти с удовольствием, растягивая слова, — к моему сожалению я увидел в тебе слишком много. Он перевернулся на бок, подперев голову рукой. Лёгкая улыбка появилась на губах — спокойная, почти ласковая. Но в ней уже не было простого наблюдения. Только интерес, который перестал быть пассивным. — И теперь, похоже… спокойствие мне не светит. Он тихо рассмеялся. Коротко. Беззвучно почти. — Я уже влюблён. Слова прозвучали так легко, будто он просто констатировал погоду. И именно это делало их опасными. Будда снова посмотрел в небо. Пауза затянулась. А потом он медленно улыбнулся шире. — А значит… Он лениво закрыл глаза, словно наслаждаясь мыслью. — Интересно посмотреть, что ты сделаешь со мной. Пальцы чуть сжали листок — не ломая, но удерживая. — А я постараюсь… Он приоткрыл один глаз. И в нём уже не было прежней расслабленности. Только тёплая, почти дерзкая решимость. — …чтобы ты окончательно свела меня с ума. И на мгновение даже сад вокруг будто стал тише. Не из страха. Скорее из уважения к тому, что только что было решено — без громких слов, без лишних жестов, как будто всё это было неизбежно с самого начала.