обсессия.

вторник, второе января. первый рабочий день после праздников. Чонгук проснулся затемно. за окном ещё не рассвело — только серая полоса над крышами, предвестник утра. несколько минут он лежал неподвижно, глядя в потолок, и слушал тишину. холодильник на кухне гудел. в квартире было чисто. осколки кружки исчезли. пол вымыт. он сделал это ночью, после того как вернулся с улицы, — после фейерверков, после снега, после лица Юнги, которое всё ещё стояло перед глазами. сел на кровати. босые ноги коснулись холодного пола. холод пробежал от пяток к щиколоткам, отрезвляя. сегодня он узнает, вернулся ли флорист, или записка всё ещё висит на двери, или магазин стоит пустой и тёмный, и тогда придётся искать его. душ. вода обжигала, но он не убавлял напор. стоял, уперевшись ладонями в кафель, и смотрел, как капли стекают по смуглой коже, по плечам, по груди. вода барабанила по спине, заглушала мысли. стоял так долго, пока кожа не покраснела. выключил воду. вытерся жёстким полотенцем. подошёл к зеркалу. смотрел на своё отражение — на тёмную щетину, проступившую за неделю, на осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами. достал бритву. медленно, методично снял щетину — полоска за полоской. смыл остатки пены. теперь из зеркала смотрел прежний гук — гладко выбритый, собранный. почти нормальный. оделся. чистая рубашка. тёмный свитер. куртка. ключи — в левую руку, по привычке. кофе. две ложки сахара. сливки. пил стоя, глядя в окно. город просыпался медленно, неохотно — праздники кончились, людям не хотелось возвращаться к работе. снег перестал идти. небо было серым, низким, тяжёлым. допил, поставил кружку в раковину. кружка звякнула о металл — единственный резкий звук в этой утренней тишине. вышел. дверь закрылась с глухим щелчком.

***

снег скрипел под ногами. улицы пусты. Чон шёл знакомым маршрутом: книжный, булочная, липа. витрины не горели — магазины ещё не открылись. город чёрно-белый: белый снег, чёрные деревья, серое небо. каждый звук — хруст снега под ботинками, карканье вороны, собственное дыхание, вырывавшееся изо рта белыми облачками. миновал книжный. за стеклом та же искусственная ёлка. миновал булочную — из трубы шёл дым, запах свежей выпечки потянулся следом. миновал липу — голые ветки, покрытые инеем. и наконец — «Sillage». гук остановился. свет горел. тёплый, жёлтый. он пробивался сквозь утренние сумерки. витрина освещена. живые цветы вернулись: вёдра с зеленью, вазы с ромашками, полка с сухоцветами — теми самыми, что висели там всегда. записка исчезла. магазин работал. стоял и смотрел. сердце билось где-то в горле, отдавалось в висках. не мог заставить себя войти. стоял и смотрел на свет, на цветы, на знакомую вазу — и не верил. прижал ладонь к стеклу. холодное. отдёрнул руку — на стекле остался влажный след, который тут же начал исчезать. дверь открылась. Юнги вышел на крыльцо. бежевое пальто. чашка кофе в руке. пушистые пряди упали на лоб. он заметил Чона сразу — ещё через стекло, ещё до того, как открыл дверь. просто не подал виду. теперь стоял на крыльце и смотрел. гук смотрел в ответ. тёплый янтарь встретился с глухой чернотой. в этом взгляде не было ни страха, ни радости. что-то другое. что-то, чего Чонгук не мог назвать. — здравствуйте, — сказал флорист. голос ровный, но в нём что-то дрогнуло. — с новым годом. — с новым годом, — ответил гук. пауза. снег падал между ними — редкие хлопья, последние. — зайдёте? — спросил Юнги наконец. — я как раз собирался заварить свежий кофе. Чон кивнул и шагнул вперёд.

***

внутри пахло землёй и зеленью. прошёл между вёдрами с цветами, коснулся пальцем лепестка ромашки — бархатный, живой. всё на своих местах. всё как раньше. и одновременно — по-другому. флорист стоял у прилавка, насыпал кофе в турку. движения плавные, привычные — но что-то в них изменилось. двигался медленнее, чем обычно. пальцы сжимали ручку турки. он не смотрел на Чона, но гук чувствовал его напряжение. тишина. только тиканье часов на стене. — как прошли праздники? — спросил Юнги, не оборачиваясь. — обычно, — сказал Чон. — а у вас? флорист помолчал. пальцы замерли. он стоял спиной, и гук видел, как напряглись плечи, как чуть наклонилась голова. — я должен вам кое-что рассказать, — сказал он. Чонгук ждал. Юнги повернулся. в его глазах было что-то новое. решимость. и что-то ещё — боль, старая, глубокая. — вы, наверное, уже догадались, — начал он. голос тихий, но твёрдый. — тот человек, перед смертью… он сказал вам. я видел ваш взгляд тогда, в воскресенье. вы знали. вы просто не спрашивали. гук молчал. — это был не несчастный случай, — продолжил светловолосый. — пожар. я знал, что он будет. я хотел, чтобы он был. — перевёл дыхание. — я стоял и смотрел, как горит дом. как горят они. мой отец. моя мать. мой брат. я слышал, как они кричат. и я ничего не сделал. просто стоял и смотрел. тишина. турка закипела, кофе зашипел, убегая на плиту. Юнги вздрогнул, обернулся, схватил турку, отдёрнул. несколько капель упало на белую поверхность — тёмные, почти чёрные. он смотрел на них, не двигаясь. потом поставил турку обратно. — они не были хорошими людьми. отец бил меня. мать молчала. брат помогал ему. они говорили, что я никто. — голос дрогнул. — но это не оправдание. я убил их. и я живу с этим каждый день. каждую ночь. уже много лет. Чон смотрел на него. образ, который он носил в себе, перестроился — мгновенно, необратимо. ангел только что признался в убийстве. свет, который он рисовал, оказался огнём. он не спасался от пламени — он сам был пламенем. тем, кто решает. тем, кто карает. и теперь, глядя на него — на дрожащие губы, на побелевшие пальцы, на жилку, бьющуюся на шее, — Чонгук видел не жертву, не святого, не человека. он видел божество — жестокое, справедливое, способное на то, на что другие не способны. Юнги ждал приговора. он ждал, что Чон уйдёт. но тот не двигался. он просто стоял и смотрел — и в его глазах было что-то, от чего флористу стало не по себе. — зачем вы это рассказали? — спросил Чон. голос прозвучал глухо. Юнги пожал плечами — лёгкий, почти неуловимый жест. — не знаю. может, потому что вы единственный, кто не отвернётся. может, потому что вы единственный, кто поймёт. а может, потому что я устал бояться. я боялся всю жизнь. семьи. того человека. вас. я устал. и теперь всё равно. если вы уйдёте — я пойму. если вы останетесь — я не буду знать, что с этим делать. слова «боялся вас» всё ещё висели в воздухе. Чон не ожидал их. он думал, что Юнги не признается. а теперь признался — и вместе с холодом внутри пришло осознание: если Юнги боялся, он мог закрыться. мог перестать пускать. мог исчезнуть. и тогда гук больше никогда его не увидит. пальцы сжались в кармане. желваки заиграли на скулах. он смотрел на светловолосого — на опущенные ресницы, на побелевшие пальцы, — и не отвечал. тишина тянулась. Юнги ждал. гук видел, как напряглась его шея, как дрогнул кадык — он сглотнул. и всё. Чонгук не отвёл взгляд. он просто смотрел. и в этом взгляде было всё, чего он не мог сказать. — что вам собрать? — спросил Юнги. голос дрогнул. Чон помолчал. — вы же не за цветами сегодня, да? — флорист усмехнулся — горько, одними уголками губ. гук смотрел на него. пауза. потом — тихо, почти шёпотом, будто боясь спугнуть: — нет. к тебе. Юнги замер. усмешка погасла. он смотрел на Чона, и в его глазах что-то дрогнуло. потом кивнул и пошёл к дальней полке. гук видел, как он перебирает цветы — тёмно-бордовые розы, почти чёрные, и аконит с ядовито-фиолетовыми лепестками. собрал их вместе, переложил зеленью. букет получился тёмным, тяжёлым. но прежде чем протянуть его, флорист на секунду задержался. отошёл к прилавку, выдвинул маленький ящик — тот самый, где хранил мелочи: ленты, ножницы, старые чеки. достал оттуда бумажный пакетик, сложенный вдвое. протянул вместе с букетом. — это семена, — сказал он. — гардении. такой же, как та, что я дал вам тогда. если посадите сейчас, к весне взойдут. Чон взял букет и пакетик. на секунду их руки встретились — смуглая кожа над светлой, — и Юнги не отдёрнул ладонь. просто смотрел. гук повернулся к двери. и тут, за спиной, тихо, неуверенно, будто пробуя слово на вкус: — заходи ещё. Чон остановился и неверяще обернулся. — обязательно зайду. вышел. снег почти перестал. у витрины обернулся — внутри Юнги поправлял вазу с ромашками. поднял голову, встретился с ним взглядом через стекло — и не отвёл глаз. гук развернулся и пошёл домой. и только когда отошёл на несколько кварталов, почувствовал — сердце колотится бешено, отдавая в виски. он сжал букет сильнее и пошёл дальше, не оборачиваясь.