The Vow We Never Chose

Ночь не принесла желанного отдыха. К утру тени под глазами Валери стали более заметными, резко выделяясь на её бледном лице. В углу комнаты на письменном столе уже стояли разноцветные подарочные коробки и лежала аккуратная стопка поздравлений от однокурсников. Снег за окном больше не шёл, но деревья стояли под тяжёлым белым покровом. Валери торопливо направилась в столовую, хотя аппетита совсем не было. Она села напротив отца и заставила себя пожелать ему доброго утра. Это оказалось сложнее обычного. Николас Селвин оставался неизменным: на нём была привычная тёмная мантия, волосы аккуратно зачесаны, справа от него лежали письма, стояла чашка кофе — дурная привычка, привезённая из Франции, — а у самого края стола покоилась табачная трубка. — Элси сказала, ты плохо спала, — голос отца заставил её оторваться от тарелки. Он отложил письмо. Валери медленно провела пальцем по краю чашки. — Элси слишком много замечает. — Это её работа. — Я думала, её работа — следить за домом. — Ты и есть часть дома. Валери перевела взгляд обратно на тарелку. Раньше фраза отца показалась бы ей тёплой. Теперь она звучала, как приговор. Часть дома, часть рода, часть договорённости, о которой ей забыли сообщить. Валери обратила внимание на узкую коробку из тёмного дерева, перевязанную тёмно-синей лентой с тонкой бронзовой нитью. Сегодня ей исполнилось шестнадцать. Несколько дней назад это казалось бы чем-то важным. Теперь возраст просто добавился к списку фактов, которые ничего не меняли. — С днём рождения, Валери, — сказал Николас. Он заметил, как она посмотрела на коробку; казалось, всё это время он продолжал за ней наблюдать. Он произнёс это спокойно, почти торжественно. Без лишней нежности, но Валери знала его достаточно хорошо, чтобы услышать в голосе тепло. От этого стало хуже. — Спасибо, отец. Элси поставила между ними пирог с засахаренными ягодами и тут же отступила, сцепив длинные пальцы перед собой. — Мисс Валери должна есть, — тихо сказала она. — Сегодня хороший день. Валери посмотрела на пирог. Хороший день. Наверное, так и должно было выглядеть шестнадцатилетие в старой чистокровной семье: поздравительные письма, подарок от отца, завтрак в столовой и знание, что твоя жизнь уже лежит на чужом письменном столе среди бумаг и фамильных печатей. — Откроешь? — спросил Николас. Валери взяла коробку. Дерево было гладким и холодным, крышка легко сдвинулась. Внутри лежало перо — изящное, тёмное, увенчанное бронзовым орлом; рядом, в углублении бархатной подушки, стоял маленький флакон тёмно-синих чернил. Она подумала, что отец наверняка выбирал подарок сам. Николас не любил полагаться на кого-либо, когда дело доходило до Валери. Он всегда помнил мелочи: какие перья быстро портятся, какие чернила она предпочитает и как много для неё значил Когтевран. Но забывал главное: о вещах, способных изменить её жизнь, спрашивают. — Французская работа, — сказал Николас. — Я подумал, тебе понравится. Франция. Валери не помнила свои первые годы, однако само упоминание этого места неизменно отражалось на лице отца. Лишь на долю секунды он переставал быть главой рода Селвин — человеком, способным спокойно обсуждать будущее дочери за закрытыми дверями, — и превращался во вдовца, который когда-то вывез младенца из Англии, полагая, что иначе спасти её было невозможно. Она закрыла коробку. — Очень красивое. — Я рад. Если бы отец выглядел холодным или виноватым, всё было бы проще. Можно было бы разозлиться, спросить прямо, бросить ему в лицо всё, что она услышала у двери гостиной. Но Николас смотрел на неё как человек, который сделал для дочери что-то хорошее. И Валери не находила слов. — Ты какая-то тихая, — сказал он. Она почти усмехнулась. — Разве я обычно шумная? — Нет. Но обычно ты молчишь иначе. Элси, стоявшая у стены, чуть опустила голову, словно не решаясь кивнуть заметнее. — Я просто устала после праздников. Николас не поверил. Она поняла это сразу: по тому, как он чуть задержал взгляд на её лице, по тому, как большим пальцем коснулся края письма, но не открыл его. Однако спрашивать он не стал. Вот она, подумала Валери, вся их семья в одном движении. Заметить, понять — и промолчать. — Через два дня в Хогвартс, — сказал он вместо этого. — Ты уже собрала вещи? — Почти. — Если нужно что-то докупить, скажи Элси. — Конечно. Я пойду к себе. — Она отодвинула стул, и тот неприятно скрежетнул по паркету. Николас кивнул. — Валери. Она остановилась у двери. — Да? Он смотрел на неё внимательно. В такие моменты становилось особенно заметно, что он знал её слишком хорошо. И всё равно почему-то не понимал главного. — Если тебя что-то тревожит, ты можешь сказать мне. Валери сжала коробку с подарком чуть крепче. Вот оно. Скажи. Можно было спросить сейчас. Можно было произнести имя Малфоя и хотя бы посмотреть, как изменится лицо отца. Но она вдруг поняла: если спросит, он ответит. И его ответ, без всяких сомнений, был бы разумным. — Я знаю, — сказала Валери. Она вышла. В коридоре было холоднее, чем в столовой, тепло камина сюда не доходило. — Мисс Валери не доела пирог, — сказала Элси, появившись за её спиной почти бесшумно. С сегодняшней ночи у неё, видимо, вошло в привычку появляться именно тогда, когда её не звали. — Я не голодна. — Мисс Валери всегда говорит это, когда думает слишком много. Валери обернулась. Эльфийка смотрела на неё снизу вверх, но в этом взгляде не было ни любопытства, ни осуждения. Только странная, упрямая забота — а может, и настоящее беспокойство о нетронутом пироге. — Ты и правда много замечаешь, Элси. — Элси служит дому Селвинов, мисс. В доме всё нужно замечать. Валери ничего не ответила. Она поднялась к себе и поставила подарок на письменный стол. Чемодан уже стоял у кровати, наполовину собранный. Мантии, учебники, пергамент, запасные перья. Теперь к ним добавилось ещё одно перо — явно лучше прочих, наверняка заказанное у дорогого мастера. Она опустила коробку в чемодан и накрыла её стопкой книг — будто так подарок переставал напоминать о том, что она знала. Некоторое время Валери просто стояла рядом с чемоданом, не зная, за что взяться. Потом подошла к окну и сдвинула занавеску. Дорожки у поместья уже частично расчистили, но вдоль живой изгороди и у старых деревьев белые сугробы остались нетронутыми. У ворот Валери заметила отца. Он стоял один, в лёгкой мантии, словно вышел ненадолго. В одной руке он сжимал сложенное письмо, в другой — трубку, но дым от неё не шёл. Валери знала: если после завтрака отец вышел в сад, значит, ему тоже нужно было подумать. Легче от этой мысли не становилось. Она поправила занавеску и повернулась к письменному столу. Подарки можно было распаковать позже, и Валери принялась за письма. Первая открытка оказалась от Дафны Гринграсс: лаконичное поздравление, выведенное тонким пером и изящным почерком. Валери отложила её в сторону и взяла следующее письмо — от Чжоу. Её почерк угадывался издалека: буквы всё ещё прыгали, будто не успевая за стремительным потоком мыслей когтевранки, но само письмо вышло короче обычного. Чжоу поздравляла её с днём рождения, писала, что каникулы тянутся странно долго, и обещала занять место в купе, если Валери, как обычно, появится в последний момент. В конце Чжоу добавила, что после возвращения в башне Когтеврана снова станет шумно, и это, пожалуй, даже к лучшему: в тишине слишком легко начинать думать о лишнем. Хогвартс вдруг показался не просто школой, куда предстояло вернуться через два дня. Там были башня Когтеврана, знакомые винтовые лестницы, учебные занятия, книги и люди, видевшие в ней лишь Валери, а не дочь Николаса Селвина или участницу чужой сделки. Она сложила письма обратно, даже не прочитав оставшиеся. Через два дня она вернётся в Хогвартс. Через два дня увидит Драко Малфоя. Валери не знала, что он скажет, если она заговорит первой. Возможно, сделает вид, что не понимает, о чём речь. Возможно, наоборот, поймёт слишком быстро и заметит с ленивой ухмылкой, что из неё выйдет слишком строптивая невеста. От одной мысли об этом захотелось ответить ему чем-нибудь не менее колким. Страх от этого не исчез, но рядом с ним наконец появилось что-то более удобное — злость.