Порция Хонкая

Центральный парк

Около полуночи

Нью-Йорк никогда не спит, но Центральный парк в час ночи — это другое измерение. Тени становятся густыми, как чернила, фонари светят вполсилы, будто стесняются своей бесполезности. Деревья шепчутся на ветру, и в этом шёпоте слышится что-то тревожное — то ли предупреждение, то ли насмешка. Дань Хэн не слушал. Он сидел на скамейке у небольшого пруда, поджав ноги по-турецки, и смотрел в телефон. Свет экрана подсвечивал его лицо — спокойное, сосредоточенное, почти умиротворённое. Очки чуть сползли на нос, он поправил их автоматически, не отрываясь от новостной ленты. Отель был слишком душным. Комната на двоих с дядей — слишком маленькой, чтобы думать. Мысли о сегодняшнем интервью не давали покоя: голос Келуса, его жесты, его жёлтые глаза, которые смотрели так, будто видели самого Дань Хэна, а не его роль журналиста. Он вышел подышать воздухом. Один. Цзин Юань предупреждал: "Не гуляй ночью один. Это опасно". Но Дань Хэн отмахнулся — "Я недалеко, просто выйду пять минут, мне нужно подумать". Святая наивность... Он не знал, что часть парка, в которую он пришёл, была мёртвой зоной. Камеры наблюдения здесь отсутствовали — их так и не починили после последнего урагана. Он не знал, что за ним следят уже двадцать минут. Что человек в чёрной толстовке с натянутым капюшоном ждал, когда он уйдёт подальше от дороги, под сень деревьев, где крики никто не услышит. Что у этого человека был приказ от самого Коразона. "Подстрахуемся, — сказал крестный отец Мелвину перед отправкой того в гараж. — Если журналист что-то вызнает о Хонкае или просто окажется лишним свидетелем — убери его. Без шума. И чтобы тело никто не нашёл." Мелвин тогда кивнул и отдал распоряжение своему лучшему чистильщику. А Дань Хэн листал ленту. Трамп снова подписал какой-то указ. Протесты в Портленде. Новый скандал в конгрессе. Где-то в мире опять война. Он вздохнул и потёр переносицу. Глаза слипались. — Может, пойти уже, — прошептал он себе под нос. Но не двинулся с места. Тишина вокруг стала какой-то… плотной. Даже сверчки замолкли. Только ветер шуршал листвой и где-то далеко, за несколько кварталов, выла сирена. Дань Хэн поднял голову. Ничего. Только шуршание листьев на ветру и тихое журчание воды в ручье. Вокруг ни души. Он снова уставился в экран. Открыл заметки — перечитал свои впечатления о встрече. "Келус. 18 лет. Серые волосы. Жёлтые глаза. Говорит тихо, но твёрдо. Не пьёт алкоголь. Против войн, расизма, гомофобии. Красивый. Очень". Он задержался на слове "красивый". Потом удалил его. Потом написал снова. "Чёрт, что со мной не так?" — подумал он. Он не услышал шагов за спиной. Не почувствовал чужого дыхания. Не увидел, как из-за дерева выскользнула фигура. Убийца подошёл почти вплотную. Занёс нож... Дань Хэн всё ещё смотрел в телефон. Лезвие пошло вниз. Один удар — и парень даже не поймёт, что умер. Но удара не последовало. Потому что за мгновение до того, как нож коснулся кожи, раздался громкий то ли звенящий, то ли хлюпающий звук. ХРЯСЬ Что-то стальное — тяжёлое, длинное — обрушилось на голову убийцы сбоку, с такой силой, что голова его мотнулась, как тряпичная кукла, и он рухнул на землю, не издав ни звука. Нож выпал из разжавшихся пальцев, звякнул о плитку дорожки. Дань Хэн обернулся и замер. Прямо над ним стоял Келус. Белой футболки больше не было — только чёрная толстовка, нараспашку, с капюшоном, откинутым назад. В руке — бейсбольная бита. Стальная, чёрная, с намотанной на рукоять изолентой. На бите — кровь. И на лице Келуса — тоже. Это была не его кровь. Келус тяжело дышал. Жёлтые глаза дико, почти безумно горели в темноте. Но когда он увидел, что Дань Хэн жив, что на нём нет ни царапины, что он просто сидит на скамейке и смотрит на него огромными глазами — огонь в его взгляде начал гаснуть. Сменяться чем-то другим. Облегчением. — Живой? — спросил Келус. Голос его был хриплым, сбитым. — Я… — Дань Хэн перевёл взгляд на распластанное тело у своих ног. — Что... что произошло? — Ты не слышал? — Келус опустил биту, опёрся на неё, как на трость. — Бля, Дань Хэн... Ты что, в наушниках сидел? Я кричал тебе с двухсот метров. Ублюдок этот почти дошёл до тебя. Дань Хэн потряс головой. Телефон всё ещё был в руке — экран горел, показывая заметки. Он машинально выключил экран. — Я… я не видел. И не слышал. Я думал, тут никого нет. — В том и суть, — Келус кивнул на тело. — Никого нет. И камер нет. Идиотское место для прогулок в час ночи. Особенно для журналиста, который только что брал интервью у бандита. Он подошёл ближе, присел на корточки рядом с убийцей, проверил пульс. Тот дёрнулся. — Жив, — сказал с досадой. — Не добил. Ладно, потом... Он выпрямился, подошёл к скамейке и сел рядом с Дань Хэном. Близко. Очень близко. Дань Хэн чувствовал его тепло. И запах — крови, пота, железа. И ещё чего-то горького, терпкого. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что, — Келус повертел биту в руках, посмотрел на неё, поморщился. — Снова в крови. Галлахер будет ругаться. Он эту биту мыть заставляет, а я вечно забываю. Дань Хэн вдруг рассмеялся. Истерично, на грани срыва. Он не мог остановиться — смех вырывался сам собой, дрожащий, нервный, почти больной. — Ты чего? — Келус нахмурился. — Ты… ты только что спас мне жизнь, — выдохнул Дань Хэн сквозь смех. — Человек хотел меня зарезать. А ты говоришь о… о мытье биты? Келус посмотрел на него секунду — и тоже усмехнулся. Тихо, безрадостно. — Привыкай, — сказал он. — В этом городе или смеёшься над смертью, или плачешь над ней каждый день. Я выбираю первое. Он замолчал. Посмотрел на тело убийцы, потом в темноту парка, где могли прятаться другие. — Нам нужно валить, — сказал он. — Он не один пришёл. Точно не один. Коразон не посылает убийц по одиночке. Дань Хэн перестал смеяться. — Коразон? — переспросил он. — Крестный отец и альянской мафии? За что ему меня убивать? — А ты подумай, — Келус встал, протянул ему руку. — Ты только что был у меня. Ты говорил со мной. А значит мог узнать от меня слово, которое сказал умирающий. — Какое слово? — Хонкай. Дань Хэн замер. — Что это? — Я не знаю, что это значит, — пожал плечами Келус. — Но Коразон знает. И он боится этого слова. Боится настолько, что готов убить всех, кто мог его слышать. Того курьера он уже убил. Сегодня пробовали убить меня. А теперь взялись за тебя. Понимаешь? Дань Хэн медленно кивнул. — Ты в опасности, — продолжил Келус. — Твои друзья — тоже. Все, кто был сегодня в "Скайбаре". — Он помолчал. — Я не смогу тебя защитить, если ты будешь гулять по паркам в час ночи. Поэтому давай договоримся: ты слушаешь меня. Пока не разберёмся с Коразоном, ты делаешь то, что я говорю. Идёшь туда, куда я скажу. Не делаешь глупостей. Ясно? Дань Хэн посмотрел на протянутую руку. Пальцы Келуса были в крови. В чужой крови. Но Дань Хэн вдруг подумал, что вряд ли кто-то ещё в этом городе протянул бы ему руку в такой ситуации. И что эти руки — пусть в крови — буквально минуту назад вытащили его из могилы. Он взял Келуса за запястье — и позволил поднять себя. — Ясно, — сказал он. — Слушаюсь, босс. Келус скривился. — Не называй меня так. Это Хук меня боссом зовёт. А ты… зови меня просто Келус. — Просто Келус? — спросил тот, слегка смутившись. Келус повернулся к нему. Жёлтые глаза вспыхнули в темноте. — Просто Келус, — ответил он. Он подобрал биту, вытер её о куртку убийцы, и кивнул в сторону выхода из парка. — Пошли. Нужно предупредить твоих. И моя машина тут недалеко. Ну как моя... Не важно! Они пошли по тёмной аллее. Вдвоём. Дань Хэн сжимал в кармане телефон, чувствуя, как всё ещё дрожат пальцы. Он пока не понимал, что происходит, насколько все это опасно и во что может обернуться. Но почему-то он верил Келусу.