Порция Хонкая

Квартира в Чайна-тауне

10:00 PM.

Диски Келус отдал Вельту не все. Он вытащил из коробки те, что с датами, которые Эшвейл пометил как "критически важные" — те, где были другие жертвы, те, которые могли бы стать доказательствами в суде. Их было всего семь штук. — Здесь всё, что нужно для статьи, — сказал он, протягивая их Вельту. — Остальное не для чужих глаз. Отцензурь лица, убери всё, что идентифицирует жертв и отправляй в редакцию. Но только аккуратно. Позабавиться, чтобы Коразон об этом не узнал. Вельт взял диски, посмотрел на них, как на бомбу замедленного действия. — Я сделаю всё аккуратно, — сказал он. — У меня есть люди, которым я доверяю. Они не спросят лишнего. — Хорошо, — Келус кивнул. Он ушёл в ванную вместе с оставшимися дисками. Их было тридцать — большая часть. На них был сам Келус, его уже давно мертвые друзья или же такое, что не стоит видеть вообще никому. Келус включал каждый диск по очереди, перематывал на середину — убеждался, что это именно то, что он помнит, — а потом разламывал его пополам. Когда последний диск рассыпался на куски, он собрал осколки в мусорный пакет, завязал узлом и вышел на лестничную клетку и выбросил всё в общий мусоропровод. Затем он вернулся в квартиру и вымыл руки. Долго тёр пальцы, особенно те, которыми касался дисков. Потом прошёл в гостиную, сел на диван, поджал ноги и уставился в стену. Он делал вид, что всё хорошо. Вельт прошёл мимо с дисками — кивнул. Келус кивнул в ответ, даже улыбнулся уголками губ. Март 7 вышла из комнаты, поправила наушники, спросила, не хочет ли он кофе. Келус сказал: "Да, спасибо". Когда она принесла кружку, он взял её, подул на пар и сделал глоток, хотя горло сжималось от тошноты. Цзин Юань проверил окна — закрыл, задвинул занавески. По пути он бросил взгляд на Келуса, задержался на секунду дольше обычного, но ничего не сказал. Бутхилл курил на лестничной клетке, спустившись на один пролёт, чтобы дым не шёл в квартиру. Вернулся хмурым, сел в кресло, взял телефон. Когда в гостиной никого не осталось — Вельт ушёл в свою комнату монтировать видео, Март полезла в душ, Бутхилл вышел поговорить по телефону, а Цзин Юань отправился проверять чёрный ход, — Дань Хэн пересел с дальнего конца дивана ближе. Келус почувствовал движение, но не обернулся, продолжал смотреть в стену. Дань Хэн сидел буквально в паре сантиметров от него. — Ты не в порядке, — тихо сказал он. Келус молчал. — Келус, — Дань Хэн повернул голову, глядя на его профиль. Келус выглядел бледнее обычного, под глазами появились темные мешки. — Не нужно замыкаться в себе. Ты можешь не говорить, что с тобой случилось, но, умоляю, не уходи в себя. Келус молчал. Где-то за стеной зашумела вода — Март включила душ. Где-то внизу залаяла собака. — Я разломал их, — сказал Келус. Голос его звучал ровно, но ничего общего с живым человеком уже не имел. — Я разломал большую часть тех дисков. Никто не должен это видеть. — Я видел, — тихо сказал Дань Хэн. — Ты думал, никто не заметит? — Хотел, чтобы никто не заметил, — Келус криво усмехнулся. — Не вышло. Он замолчал, пытаясь собраться с мыслями. А потом слова полились сами. Будто прорвало плотину, которую он строил годами. — На некоторых дисках был я. — Келус смотрел в стену, не моргая. — Все эти воспоминания... Я надеялся, что вытравил из себя навсегда. Что это больше никогда не всплывет. Но оно вон как вышло... — Келус… — Дань Хэн потянулся к нему, но не коснулся — замер в сантиметре от его руки. — Не надо, — Келус качнул головой. — Дай договорить. Если я замолчу сейчас, я больше не смогу этого сказать. Он глубоко вдохнул, будто перед прыжком в ледяную воду. — Коразон забрал меня из детдома, когда мне было одиннадцать. Я не знал зачем. Думал, повезло. Новый дом, новая семья. — Голос его дрогнул. — А оказалось… он забирал сирот со всего города, страны, да даже из Европы. Забирал, чтобы сделать из них… вещи, игрушки для себя и своих друзей. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мелвин был одним из них. Из всех ублюдков Коразона он был самым мерзотным. Он… выбирал меня. Он развлекался со мной три года, пока я не стал… не стал достаточно сильным, чтобы защитить себя. — Как ты защитил себя? — спросил Дань Хэн. Голос его звучал глухо — он боялся услышать ответ. — Я убил человека, — сказал Келус. — В первый раз. Мне было четырнадцать. Он был одним из охранников Коразона. Он тоже… хотел меня. Я нашёл нож на кухне и пырнул его семнадцать раз. Я не считал, потом сказали. Я помню только, что не мог остановиться. И ещё помню его удивлённый взгляд. Он словно не верил, что я на такое способен. Дань Хэн молчал. Внутри него разыгралась целая бурю эмоций. Гнев, ненависть, отвращение, жалость, любовь — все собралось в один комок и давило изнутри. — После этого Коразон посмотрел на меня по-другому, — продолжал Келус. — Как на инструмент. "Ты хорош, — сказал он. — Будешь работать на меня". И сделал из меня то, что я есть. Машину для убийств. Я убивал тех, кто ему мешал: его конкурентов, врагов, должников, предателей. И мне нравилось. Понимаешь? — он повернулся к Дань Хэну, впервые за весь вечер. Жёлтые глаза горели, как два уголька. — Мне нравилось убивать. Потому что когда я убивал, я не был жертвой. — А потом? — прошептал Дань Хэн, внутренне чувствуя, что что-то потом изменилось. — А потом я понял, что стал таким же чудовищем как они.. Но было поздно. Потому что я уже не мог выйти из игры. Коразон держал меня. Он знал, что у меня есть те, кого я люблю: Хук, ребята. И знал, что если я уйду — он их убьёт. Поэтому я остался. И продолжал убивать. И каждый раз, когда я брал биту или пистолет, я чувствовал, как часть меня умирает. Но я не мог остановиться. Он замолчал. Вода за стеной перестала шуметь — Март выключила душ. Где-то хлопнула дверь — Бутхилл вернулся с лестничной клетки. Он выкупил уже порядка семи сигарет только за вечер. — Келус, — тихо позвал Дань Хэн. — Ты боишься людей? — Да, — просто ответил Келус. — Я боюсь людей. Особенно если знаю, что беззащитен перед ними. Боюсь с того самого дня, когда Коразон закрыл дверь в моей комнате в первый раз. Я не люблю, когда ко мне прикасаются, когда подходят сзади, когда повышают голос. Даже когда стоят слишком близко. — Тогда почему… — Дань Хэн замялся. Голос его сел. — Почему ты не сторонишься меня? Келус посмотрел на Дань так, будто видел его впервые. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, потому что ты… другой. Ты смотришь на меня не как на монстра, жертву или оружие. Ты смотришь на меня как на человека. И ты… — он запнулся, подбирая слова. — Ты похож на щеночка. — На щеночка? — переспросил Дань Хэн, не веря своим ушам. — Ну да. — Келус вдруг улыбнулся. Улыбка вышла спущенной. — Такой же наивный и доверчивый. Тебя хочется защищать и делать для тебя все лучшее. — Ты назвал меня щеночком? — Дань Хэн даже возмутился, но возмущение вышло каким-то тёплым, почти нежным. — А ты обиделся? — Келус приподнял бровь. — Нет, просто… странно. Обычно щеночками называют тех, кто… — Кто? — Келус ждал. — Кто нравится… — Дань Хэн не договорил. Потому что понял, что договорить — значит признаться в том, в чём он сам себе ещё не признался. Они долго смотрели друг на друга. Вода в трубах утихла. Собака внизу перестала лаять. Даже ветер за окном утих. — Дань Хэн, — тихо сказал Келус. — Ты боишься меня? — Нет, — ответил тот, не колеблясь. — А жаль. — Келус вздохнул. — Бояться меня было бы безопаснее. Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. — Я устал, — прошептал он. — Я хочу… я не знаю, чего я хочу. Чтобы это всё кончилось. Чтобы Коразон сдох. Чтобы Хук выросла нормальным человеком. И чтобы никто никогда больше не смотрел на меня как на мясо. — И чтобы тебя кто-то обнял, — добавил Дань Хэн. Келус открыл глаза. — Что? — Я сказал, — Дань Хэн покраснел, но не отвёл взгляд, — что тебе нужно, чтобы тебя кто-то обнял. Ты этого заслуживаешь, даже если сам в это не веришь. Келус медленно — очень медленно, будто давая себе возможность передумать на каждом миллиметре — придвинулся ближе и положил голову ему на плечо. — Не двигайся, — сказал он. — Просто дай посидеть минутку. Дань Хэн не двигался. Он сидел, чувствуя тепло Келуса и сжимал пальцы в кулаки, чтобы не обнять его в ответ. Потому что боялся спугнуть момент. Но сердце его колотилось так громко, что, наверное, было слышно даже на лестничной клетке.