Коробка с братом

Пробуждение пришло не звуком — потерей опоры. Голова, минуту назад покоившаяся на сложенных руках, соскользнула вниз, и Эшли дёрнулась, едва не ударившись подбородком о столешницу. Счета прилипли к щеке — мерзкие, жирные бумажки с красными цифрами, пахнущие типографской краской и чужими деньгами. Она оторвала их от лица, смяла одну, другую, не глядя. Смятый комок отскочил от переполненной пепельницы, покатился по столу, закатился под холодильник. За окном сочился серый сумрак. Не рассвет, а разжиженная грязь, налипшая на стекло. Шея затекла, пришлось разминать её ладонью давя на позвонки большим пальцем. Правая ступня отозвалась резкой болью, едва коснулась линолеума. Ах да. Бокал. Или кружка. Какая разница. Эшли посмотрела на свою пятку. Пластырь сбился, под ним темнела запёкшаяся корочка, но внутри саднило. Хорошее напоминание, о том, что она ещё способна швырять вещи в стены. О том, что её голос ещё имеет вес. Она перенесла вес на левую ногу и, прихрамывая, поковыляла к плите. Кофе. Сначала кофе. Конфорка зажглась с влажным шипением — газ шёл с задержкой, старые трубы не спешили отдавать тепло. Турка стояла немытая, с засохшей гущей на дне, с тонкой трещиной на эмали, которую они оба делали вид, что не замечают. Она сполоснула её под ледяной водой — брызги разлетелись по фартуку, — поморщилась, поставила на огонь. Пока кофе закипал, стояла у плиты. Обхватив себя за плечи — левая рука сверху, правая снизу, пальцы впиваются в предплечья. Смотрела в тёмное окно, на своё отражение. В стекле на неё глядела незнакомая женщина. Бледная. С чёрными разводами туши под глазами — как у панды, если бы панду неделю не кормили и пару раз ударили головой о стену. Волосы спутаны — на затылке колтун, который придётся вычёсывать пальцами, потому что расчёска сломалась ещё месяц назад. Губы потрескались, в уголке рта — запёкшаяся кровь от разбитой вчера губы. На шее, над чокером, — тёмное пятно. Синяк. От его пальцев. Эшли ухмыльнулась отражению. Уголок губ дёрнулся вверх — кривая, механическая усмешка, которую она носила как маску. Ночь она помнила прекрасно. Не смутно, не обрывками. А целиком. Каждую секунду. Каждый звук. Его шаги в коридоре после того, как она легла «спать». Как он остановился в дверях кухни — она слышала, как скрипнула половица под его весом. Как смотрел на неё — думал, что она спит. Она лежала, уткнувшись лицом в счета, и чувствовала его взгляд на своём загривке. Горячий. Тяжёлый. Ползущий вниз по хребту, как чужая ладонь, как горячее дыхание, как прикосновение, которого ещё не было, но которое уже жгло. Их старая игра. Только раньше охотником была она. А теперь роли поменялись. И от этого у неё текло между ног ещё до того, как он сделал хоть что-то. О боже. Как ей это нравилось. Она слышала его дыхание. Тяжёлое. Рваное. С присвистом — как будто воздух с трудом проходил через горло. Слышала, как скрипнула половица под его смещённым весом — он перенёс тяжесть с одной ноги на другую, неустойчиво, как человек, который балансирует на краю. Слышала влажные звуки. Шорох ткани. Ритмичное движение — туда-сюда, туда-сюда, сначала медленно, потом быстрее. Тихий, сдавленный выдох, который он не мог контролировать, — как будто пытался задушить его в горле, но звук всё равно вырвался. Она знала этот звук. Знала с подросткового возраста — когда он думал, что она спит, а она лежала и слушала, как он дрочит в темноте, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить. Тогда она зажимала рот ладонью и кончала беззвучно, с его именем на губах, которого он не слышал. Только в этот раз он не в подушку. В этот раз он стоял над ней. И дышал ей в затылок. И трогал себя, глядя на то, как она «спит». «Продолжай, Эндрю», — думала она тогда, лёжа неподвижно, боясь даже ресницами дрогнуть, чтобы не выдать, что не спит. Сердце колотилось в горле — так сильно, что она боялась: он услышит. Между ног стало горячо и влажно — трусы намокли насквозь, и она ненавидела себя за эту влажность. И наслаждалась ею одновременно. «Я всегда знала, что ты это можешь. Я всегда знала, что ты хочешь. Ну же. Кончи, глядя на то, как я сплю. Покажи, какой ты на самом деле. Покажи, что ты не лучше меня». Она ждала. Каждую секунду. Каждый его судорожный вдох. Каждый шорох его ладони о ткань трусов — он был без штанов? Или просто спустил их? Она не знала. Не могла повернуться. Она услышала, как ткань вернулась на место — лёгкий шорох, — как он шагнул ближе. Сделал шаг, который изменил всё. Наклонился к самому её уху, она ощутила его горячее дыхание на коже. И внутри всё сжалось. В тугой, приторно-сладкий узел. — Завтра, сестрёнка. Завтра. Он вышел. Шаги затихли в глубине квартиры. Тишина. Она осталась лежать в темноте. Тогда она сунула руку в трусы. Прямо там. На кухне. Среди счетов и грязи. Пальцы скользнули по влажным складкам — горячим, отёкшим, готовым. Нашли клитор — набухший, пульсирующий, требующий. Она двигала рукой быстро, грубо, без нежности — так, как хотела, чтобы он её трахнул. Представляла его пальцы внутри себя. Два, три — сколько влезет. Представляла, как он войдёт в неё, как заполнит пустоту, которая была с ней всегда. Кончила за тридцать секунд. Закусила губу до крови, чтобы не застонать, не закричать, не позвать его по имени. Запах собственной смазки ударил в нос — солёный, терпкий. Она облизала пальцы. Один за другим. С закрытыми глазами. Кофе закипел — горьким, утробным бульканьем. Пена поднялась к краям турки, и Эшли моргнула, стряхивая воспоминание. Но привкус железа остался на языке. И влажность между ног — тоже. Она сняла турку. Перелила густую, чёрную жидкость в кружку — любимую, с отбитым краем, которую он подарил ей на день рождения два года назад. «Самой лучшей сестре». Кружка обжигала пальцы. Пошла в спальню. Несла кружку перед собой, как подношение. Постучалась. Чистая формальность. Толкнула дверь. Он сидел на кровати. Смотрел сквозь стену — туда, где за обоями была только штукатурка, а за штукатуркой — кирпич, а за кирпичом — улица и утро, которого он, кажется, не замечал. Левая рука, перебинтованная, лежала на колене ладонью вверх. Жест — то ли смирения, то ли ожидания пощёчины. Бинт был несвежий: желтоватые разводы, сукровица въелась в ткань ржавыми кляксами. Он выглядел паршиво. Опустошённый. Жалкий. Побитый жизнью, которая не давала передышки. Но теперь она смотрела на него иначе. Он больше не был мальчиком, который безвольно шёл за ней. Он стоял над ней ночью с членом в руке и обещал «завтра». У него были зубы. Когти. Он хотел убить. Или трахнуть. Или убить, трахая. Слишком много хотел. Слишком долго молчал. И ей это нравилось. Больше, чем она могла себе признаться. Эшли поставила кружку на тумбочку. Стекло звякнуло о дерево — негромко, но в тишине спальни этот звук показался оглушительным. Села на край кровати — матрас прогнулся под её весом, и он наконец повернул голову. Посмотрел на неё. Сонный, неумытый, с красными глазами и синяками под ними — такими тёмными, будто кто-то ударил его кулаками. — Дела плохи, — сказала она буднично, как о погоде. Голос был сиплым со сна — низким, чужим. — Скоро вечера будем проводить при свечах. Если не заплатим — всё вырубят. И за газ надо. И за интернет. Она выдержала паузу. Дала ему переварить. — Ты вообще собираешься сегодня на работу, Эндрю? Он кивнул. Не поднимая глаз — уставился в пол, на свои босые ступни, на жёлтые мозоли на пятках. — Ты опять не спал? — спросила она, подпирая голову рукой. Локоть упёрся в колено. Она знала ответ. Она знала всё. Но ей нравилось спрашивать. Ей нравилось смотреть, как он врёт. — Спал. Она наклонилась вперёд. Заглянула ему в лицо — так близко, что могла бы сосчитать ресницы. Могла бы коснуться языком его нижней губы, потрескавшейся, сухой. Могла бы плюнуть ему в глаз — и он бы не отдёрнулся. — Врёшь. — Она улыбнулась — мягко, почти ласково. — Я слышала, как ты ходил. Пауза. «Он действительно может меня убить. Не придушить в шутку. А ВЗЯТЬ И СДЕЛАТЬ. Эта мысль не отпускает аж до самого утра». Он поднял глаза. Впервые за утро. Встретился с ней взглядом. Всего на секунду. Но в эту секунду между ними проскочило что-то — не искра, не молния. Понимание. «Мы оба знаем, что ты делал. Мы оба знаем, что я не спала. Мы оба знаем, что я слушала» «Я слушала, как ты дрочишь на меня». «И кончила от этого». — Хм, — сказал он тихо. — Я знаю. Хотел узнать, куда ты пропала. Ночью. Встал — тебя нет. Уголок её рта дёрнулся. Ах, значит, не будешь притворяться? Тем лучше. Она ненавидела, когда он врал. Матрас прогнулся под её весом, когда она придвинулась ближе. Плечо к плечу. Голова на его плечо — туда, где мышца под тканью напряглась, но не отдёрнулась. Он не отстранился. Но и не подался навстречу. Идеально. Она не хотела, чтобы он поддавался. Она хотела, чтобы он сопротивлялся. Чтобы каждый его «да» было вырвано с мясом. — Что тебе снилось, Энди? Молчание. Долгое, вязкое, как смола. Она чувствовала, как трепещет его сердце под ключицей. — Как сложится наша дальнейшая совместная жизнь, если не заплатим по счетам, — сказал он наконец. И прижал её к себе здоровой рукой, что не была забинтована. Хорошая шутка. Очень в его духе. Она улыбнулась, зарылась лицом в его плечо — чтобы он не видел, как дрожат её губы. От смеха? От облегчения? От того, что он всё ещё здесь, несмотря ни на что? — Ну же, — протянула она, смакуя имя, пробуя его на вкус, как дорогое вино. — Рассказывай, Энди. Я же знаю — ты видел что-то очень интересное. Что-то, от чего ты проснулся с этим... — она скосила глаза вниз, на его пах, прикрытый тканью пижамных штанов, и позволила себе короткую, мерзкую ухмылку, — ...настроением. Он промолчал. Но кадык дёрнулся. Она видела. Эшли отстранилась первой. Посмотрела на его забинтованную руку — на грязную марлю, на проступившую сукровицу, на то, как он бережёт её, слегка сгибая в локте. — Дай посмотрю. Осторожно взяла запястье. Он не сопротивлялся — позволил, даже в этом жесте ей почудилось что-то новое. Не покорность. Не доверие. Расчёт. «Давай, сестрёнка. Играй в свою игру. Посмотрим, кто кого». Она медленно размотала бинт. Виток за витком. Ткань отлипала от раны с влажным, чмокающим звуком — мерзким, интимным. Под серой тканью открылась воспалённая плоть: края раны покраснели, сочилась мутная сукровица, пахло железом и чем-то сладковатым — начинающейся гнилью. — Гнить начинает. — Она провела пальцем по краю самой глубокой царапины, не касаясь, почти невесомо. — Почему ты не сказал? — Ты же всё равно узнаешь. — Его голос был ровным, пустым. — Ты всегда всё узнаёшь. Она тяжело вздохнула. Выдохнула так, будто сдувалась. — Сиди не двигайся. Посмотрю, что в аптечке. Когда вернулась с мазью и ватой — старой, серой, измятыми упаковками, — он сидел в той же позе. Послушный мальчик. Ждущий своей порции заботы. Она опустилась перед ним на колени — пол был холодным, и колени тут же заныли. Взяла запястье, перевернула ладонью вверх. Насыпала порошок на рану — белый, жгучий, пахнущий химией. Он дёрнулся. Но не издал ни звука. Только челюсть сжалась — желваки заходили под кожей. Молодец. Терпит. Раньше бы выругался. Она работала сосредоточенно. Промокала края ватным диском — осторожно, чтобы не задеть живое. Счищала отмершую кожу пинцетом — крошечные, белёсые лоскутки, которые падали на пол и терялись в ворсе ковра. Каждое прикосновение длилось чуть дольше, чем требовалось. Её пальцы гладили его костяшки. Скользили по линиям ладони — по линии жизни, по линии сердца, по тем тонким полоскам, которые у нормальных людей что-то значат, а у него, наверное, ничего не значили. Задерживались на запястье — там, где пульс. Она чувствовала его пульс под своими пальцами. Частый. Неровный. Загнанный. «Боишься меня, — подумала она с удовольствием, растягивая момент, как ириску. — И правильно. Я страшная. Я самая страшная сука в твоей жизни. Но я единственная, кто тебя любит. Кто не бросит. Кто не сбежит». — Тебе ещё не хватало в больницу загреметь, — сказала она, сжимая его здоровую руку — сильно, почти больно. — Почему сразу не сказал? Почему не разбудил? Если уж стоял там... — она запнулась, позволив себе крошечную, почти невидимую улыбку, — ...то сразу бы и сказал, что ране пиздец. Он промолчал. Но челюсть сжалась сильнее — так, что скрипнули зубы. Значит, понял. Значит, знает, что она знает. Знает, что она не спала. Знает, что она слышала. Знает, что она слушала, как он кончает — и не кончает, — и что она потом делала. — Ты сама вчера на стекло наступила, забыла? — сказал он серьёзно. — Тоже не лечилась. — Ерунда. Заживёт. — Дай посмотрю. Её бровь поползла вверх. Инициатива? От него? Неожиданно. Приятно. Она отложила бинт на колено. Вытянула ногу — медленно, с вызовом. Положила ему на колено — ступня босая, с криво наклеенным пластырем, с синеватым отливом от холода. Вальяжно. С вызовом. Ну же. Покажи, на что ты способен, братец. Он наклонился. Пальцы сомкнулись на щиколотке — тёплые, осторожные, с шершавыми подушечками. Отклеил край пластыря — ткань отлипла от кожи с лёгким, болезненным рывком. Порез открылся: неглубокий, с запёкшейся корочкой по краям и розовой, сочащейся серединой. — Надо было сразу обработать, — пробормотал он. — А не швыряться посудой. — Чья бы корова мычала, — она по-дурацки высунула язык — детский жест, который всегда его бесил. — Твоя бы рука целее была. Враньё. Она не забыла. Ей нравилось чувствовать эту боль — маленькое, острое напоминание о том, что она ещё жива, ещё способна разбивать стёкла, ещё не превратилась в послушную, молчаливую тень. И ей нравилось, как он сейчас возится с её ногой — склонив голову, как послушный пёс, как тот самый «Энди», которого она придумала много лет назад. Он взял перекись. Смочил вату. Обрабатывал аккуратно — она зашипела не от боли. От удовольствия. От того, что он, такой большой и сильный, стоит перед ней на коленях и возится с её царапиной. Это почти как секс. Почти. Только одежда пока мешает. Наложил свежий пластырь. Разгладил края большим пальцем — провёл по коже, от щиколотки вверх, до того места, где начиналась тонкая, почти прозрачная кожа голени. Задержал руку на её ноге дольше, чем нужно. Молчали. Тишина была наполненной. Она висела в воздухе, как запах озона перед грозой — электрическая, напряжённая, готовая разрядиться в любой момент. Он убрал руку. Потянулся к кружке с кофе. Сделал глоток, поморщился — слишком горячо, слишком горько. Поставил кружку на тумбочку. — Пойду собираться, — сказал он и направился к двери. Когда он проходил мимо, она сказала тихо, почти шёпотом — так, чтобы он услышал, но мог сделать вид, что не услышал: — Энди. Он остановился. Не обернулся. Но замер. Эшли видела, как напряглись плечи под тканью футболки. — Ты же вернёшься? Пауза. Слишком долгая для вопроса, на который есть простой ответ. Она смаковала эту паузу. Каждая секунда его молчания отдавалась у неё между ног горячей, пульсирующей волной. Страх и возбуждение сплелись в один туго закрученный узел где-то внизу живота — туда, где было всё ещё влажно от утра, от ночи, от того, что она сделала, пока он спал. — Куда я денусь, — сказал он. Тем же голосом, что и ночью. Тихим. С привкусом угрозы и обещания одновременно. Вышел. Хлопнула входная дверь, негромко, приглушённо, как будто он боялся разбудить соседей. Шаги затихли на лестнице. Сначала громкие, потом тише, потом — ничего. Эшли осталась сидеть на кровати. Медленно, очень медленно, она прижала ладонь к матрасу — там, где только что было его тепло. Простыня ещё хранила тепло его тела Она широко улыбнулась. Настолько, что ебало скоро треснет. Широкой, страшной, обнажающей дёсны «улыбкой». Сунула руку в трусы. На его стороне кровати. На его простыне. Пропитанной его запахом. Там всё было мокро. Пальцы вошли легко без сопротивлений. Представляла, как он раздвигает её бедра, разрывает её. Как заполняет собой. Кончила. С его именем на губах. «Энди...» Выдохнула в пустоту. Замерла, дрожа, чувствуя, как смазка стекает по пальцам — на простыню, на его простыню. Как пульсация медленно затихает. Как воздух возвращается в лёгкие. Потом встала. Подошла к зеркалу в прихожей. Трещина в углу. История.. о том, как она швырнула телефон год назад, когда он не ответил на звонок. В мутном стекле отражалась бледная женщина с чёрными размазаными подтёками туши. Она облизала пальцы. — Завтра уже никогда не наступит, — сказала она отражению. — Потому что завтра — это всегда сегодня. Повернулась к крану. Открыла воду. Холодная струя ударила в эмаль раковины — и она сунула руки под воду, смывая с себя его запах, которого на самом деле не было. И пошла умываться.