Коробка с братом

Офис был мёртв задолго до того, как его вызвали. Мониторы в опенспейсе гасли один за другим, будто кто-то перерезал им глотки. И от этого молчаливого угасания лица коллег казались не просто усталыми. Разложившимися. Серые пятна на сером фоне. Никто не смотрел на Грейвза. Слишком старательно не смотрели. Даже парень из техподдержки — тот самый, что вечно стрелял у него сигареты и травил анекдоты про тёщу, которой у него отродясь не было, — сегодня уткнулся в экран так, будто от столбцов цифр зависела его бессмертная душа. Эндрю ещё не успел дойти до своего стола, когда услышал: — Грейвз. Зайди. Голос раздался из дверного проёма переговорной. «Толстожопый выкидыш». Так Эндрю называл его про себя последние полгода. Сейчас этот человек стоял, придерживая дверь, и смотрел не на него, а чуть левее. В коридор. Будто уже видел там следующего кандидата. Или боялся встретиться глазами. Трус. Все они здесь жалкие трусы... В переговорной пахло кофе трёхчасовой давности – выдохшимся. Дешёвым одеколоном — резким, бьющим в нос. И чем-то ещё сладковатым. На столе лежала тонкая картонная папка. Слишком тонкая для личного дела. Ровно на один лист. Эндрю сел, не дожидаясь приглашения. Закинул ногу на ногу. Спинка кресла была жёсткой, обивка — холодной, липкой. Он чувствовал, как эта искусственная кожа прижимается к его лопаткам, и думал о том, что такая же обивка, наверное, в моргах. В тех креслах, где ждут опознания. — Сокращение, — сказал Толстожопый без прелюдий. Ни «здравствуйте», ни «присаживайтесь». — Штат оптимизируют. Ты попал под раздачу. Эндрю молчал. Переговорная плыла в желтоватом свете ламп дневного спектра — такой свет бывает в больничных коридорах, в подвалах, в моргах. Где-то под рёбрами медленно, как ржавый вентиль, проворачивалось понимание. Не шок. Шок — это когда удар наотмашь, когда не ожидаешь. Он в этом не сомневался. — Ты слышишь? Или мне самому с собой балаболить? — Толстожопый постучал пальцем по папке — коротким, жёлтым ногтем. — Четыре недели ты отработал, поздравляю. Это будет в расчёте. Выходит почти месячная ставка. Могло быть хуже, не держи на меня зла. Такие дела. — Месячная ставка. — Голос Эндрю прозвучал ровно. Даже слишком ровно. Так гудит натянутая струна перед тем, как лопнуть. — Это чуть больше половины процента от моего ежемесячного платежа по кредиту. — Он выдержал паузу, посмотрел в глаза — впервые за разговор. — Вы знали? Толстожопый моргнул. Медленно, как ящерица. Потёр глаза — сначала левый, потом правый. Тяжело вздохнул, и в этом вздохе было что-то театральное. Репетированное... Как у актёра в дешёвом сериале. — Я знаю, что ты себя запустил, Грейвз. Взгляни на себя. Глаза красные, как у аптечного нарика. От тебя разит кофе и несвежей одеждой. Ты когда в последний раз высыпался? Ты вообще трезвый на работу приходишь? — Он наклонился вперёд, сокращая расстояние. — Со стороны ты ходячий труп. Мне нужны люди с горящими глазами и энтузиазмом. А у тебя взгляд как у смертника. На это тяжело смотреть. Эндрю смотрел на его пальцы. Короткие. С желтоватыми неухоженными ногтями. Когда-то этот мешок с дерьмом сам был программистом — сто лет назад, в другой жизни. Теперь он просто распоряжался чужими. Решал, кто сегодня получит отсрочку, а кто пулю в затылок. Казнить, нельзя помиловать. Эндрю представил, как берёт эти пальцы и ломает. Один за другим. Представил, как Толстожопый кричит. Как его лицо — это репетированное, довольное лицо человека, который только что испортил кому-то жизнь, — искажается болью. Как слёзы текут по щекам, размазывая остатки дешёвого одеколона. Как он валится на пол, хватается за руку, воет. Представил, как нагибается над ним и шепчет в самое ухо: «Месячная ставка, сука. Четыре недели. Получил?» Но вместо этого он сказал: — Я могу работать удалённо. Вам не придётся меня видеть. Только доступ к репозиторию. Я сдам всё в срок. — Удалённо? — Толстожопый усмехнулся. Уголок рта дёрнулся вверх, обнажая жёлтый клык с налётом. — С твоими-то навыками? В техподдержку — заебись. Сидеть на телефоне, слушать идиотов, которые не могут перезагрузить роутер. Или в закладчики. Там от тебя тоже много требовать не будут, только научись быстро бегать. Он скорчил рожицу. Ехидную. Снисходительную. Мерзкую. Эндрю почувствовал, как что-то внутри сжалось в холодный острый ком. Не ярость. Ярость горячая и от неё бросает в пот и трясутся руки. Он представил, как его ладони смыкаются на горле этого человека. Как кадык хрустит под большими пальцами — сначала сопротивляется, потом поддаётся, потом проваливается внутрь, как гнилое яблоко. Как глаза Толстожопого выкатываются из орбит. Как язык синеет и вываливается наружу — мокрый и распухший, похожий на слизняка. Как мочевой пузырь опорожняется в последней конвульсии, и по брюкам расползается тёмное пятно — сначала маленькое, потом всё больше, больше... Он держал эту картинку перед глазами. Яркую. Детальную. Успокаивающую. Она была лучше любой медитации. — Замена, — выдохнул он. — У вас уже есть замена? — Всё верно, парень. Уже стажируется неделю. — Толстожопый кивнул, довольный собой, откинулся на спинку кресла — оно жалобно скрипнуло под его весом. — Способный мальчик. Энтузиазма — на троих таких, как ты. И знаешь, сколько он попросил? Почти в два раза меньше. — Он развёл руками, изображая «ну что тут поделать». — Парень на вес золота. Неделю. Целую неделю. Да чезанах!? Пока он вылизывал чужой код. Пока не спал ночами. Пока хоронил себя в этом ужасе, дышал этим спёртым воздухом, пил этот кислый кофе — какой-то щенок ходил по этому самому офису. Дышал этим же воздухом. Сидел за этим же столом. Впитывал то, что Эндрю считал своим — или хотя бы тем, что у него пока не отняли... И он не знал. Ни одна гнида в этом помещении не сказала. Никто не подошёл, не шепнул в курилке: «Слушай, Грейвз, тут это... готовься». Все знали. Все, блядь, знали и молчали. Эндрю медленно поднялся. Кресло отъехало назад и глухо ударилось о стену. В висках пульсировала кровь — он чувствовал её, обжигающую, бьющуюся под кожей. Чувствовал, как напрягаются мышцы плеч. Как сжимаются челюсти до скрежета зубов. — Деньги переведут через три дня, — бросил Толстожопый ему в спину. — И, Грейвз... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Не вздумай глупить. Мир тесный. Испортишь себе характеристику — и больше никуда не возьмут. Эндрю медленно обернулся. В проёме двери он казался выше, чем был на самом деле — спина прямая, плечи развёрнуты, голова чуть наклонена. Тени под глазами делали его лицо похожим на череп обтянутый бледной кожей, с провалами вместо глазниц. — Передайте своему вундеркинду, — произнёс он почти ласково — тем голосом, которым говорят с детьми перед тем, как ударить, — чтобы проверил все дыры. Более тщательно, чем я. А то знаете... бывает, закроешь не ту брешь, а через неё потом всё и вытечет. И привет передайте. — Он усмехнулся — одними губами, без звука. — Через пару дней. Скажете, что обо мне ещё вспомнят. Вот он! Будущий Егор Крид! Толстожопый прищурился. В рыбьих глазах мелькнуло что-то.. не страх, нет. Он ещё не осознает всей картины. А потом дверь переговорной закрылась, и Эндрю остался в коридоре один. Он вышел через чёрный ход, что вёл к мусорным бакам и вечно капающему кондиционеру. Просто чтобы не видеть никого. Чтобы не проходить мимо опенспейса, где уже наверняка обсуждали его уход. Чтобы не встретить в лифте этого щенка — энтузиаста, мать его, который даже не знает, что у него под ногами. В лицо ударил сырой, промозглый ветер — такой, от которого не спасает никакая куртка, сколько ни кутайся. Небо было серым, низким, будто нависало над головой, готовое упасть. Он закурил прямо у дверей, не обращая внимания на уборщицу, что косилась на него с немым укором. Пальцы дрожали. То ли от холода, то ли от того, что внутри всё ещё вибрировала та самая струна. Домой идти не хотелось. Домой — это к Эшли. К её глазам, которые всегда всё понимают раньше, чем он откроет рот. К её вопросам, на которые у него нет ответов. Кеё голосу, который говорит «Энди» так, будто пробует его на вкус. Особенно сегодня. После того, что он делал. После того, как он стоял над ней с членом в руке и дышал ей в затылок. Романтика. Начинающий Чикатило. После того, как она — он знал, он понял это утром по её взгляду, по тому, как она спросила «что тебе снилось», по тому, как она улыбнулась, — не спала. Слышала. Эндрю затянулся глубже, до горечи в лёгких. Дым обжёг горло, и боль немного отрезвила. Он свернул в переулок. Потом ещё раз. Потом ещё, пока не оказался на незнакомой улице. Застроенной типовыми многоэтажками — серыми коробками с жёлтыми квадратами окон. Обычный спальный район. Ничего особенного. В таких домах живут люди, у которых есть ипотека, собаки, дети и планы на лето. Люди, которые не встают ночью над спящими сёстрами с членом в руке. Эндрю шёл медленно. Затягиваясь. Сигарета дотлевала до фильтра, обжигала пальцы, но он не замечал. Дым смешивался с промозглой сыростью, оседал на языке чем-то горьким. Он смотрел по сторонам. За жёлтыми прямоугольниками окон кипела жизнь. У кого-то конец рабочего дня, у кого-то начало вечерних хлопот. Вот силуэт женщины прошёл на кухню, открыл холодильник — белый свет на секунду выхватил из темноты её лицо, усталое, но спокойное, без синяков, без чёрных разводов туши. Закрыла дверцу. В другом окне мелькнула тень — мужчина, смотрит телевизор. Он остановился. Встряхнул пепел на мокрый асфальт. Затянулся снова. Вот у них там — жизнь. Не такая, как у него. Не такая, где мать сказала «присматривай за ней» и исчезла, оставив семилетнего мальчика с девочкой, которую он не просил. Где сестра говорит «ты мой», и это не метафора. Эндрю выкинул окурок. Достал новую сигарету из смятой пачки, последнюю. Прикурил. Попробовал представить их с Эшли детьми. Лейли и Энди. Вот они сидят за столом, делают уроки. Грызут карандаши. Толкаются локтями. Мать стоит у плиты — помешивает суп. Спрашивает, как прошёл день в школе — искренне, не для галочки. Он усмехнулся. Нет. Не получается. «Город Солнца» легче вообразить... Картинка рассыпалась, как пазл, в котором детали от разных коробок. Потому что у них никогда не было «как у всех». У них была мать, которая смотрела сквозь них — и видела не детей, а обузу. Которая сказала «присматривай за ней» — и ушла. У них была пустая квартира и Лейли, которая говорила: «Ты мой, Энди», — и это было единственное, на что можно было опереться. Единственное, что не растворялось в воздухе. А теперь им по двадцать с лишним, и ничего не изменилось. Она всё так же говорит «ты мой». А он всё так же не может уйти. Они сидят в своей конуре, пьют дешёвое вино, ссорятся из-за ерунды и спят в одной постели, потому что больше негде. Потому что больше не с кем. Кровь тут вообще ни при чём. Кровь — это просто напоминание о том, что и так было неизбежно. Они не потому вместе, что у них одна мать. Они потому вместе, что больше никому не нужны. И никогда не были нужны. У тех людей в окнах были семьи. Нормальные. С которыми можно созваниваться по праздникам, приезжать в гости, держаться за руки на улице и не бояться, что кто-то узнает. С которыми можно просто жить, не сгорая изнутри каждый грёбаный день. У него не было никого. У него была одна Эшли — целая Эшли! Которая заполняла собой всё, не оставляя места ни для кого другого. Эндрю побрёл домой. В замке повернулся ключ. Он вошёл в квартиру и с порога понял: что-то не так. Он медленно разулся. Поставил ботинки на истёртый коврик. И замер. Её обуви не было. Ни кроссовок, которые она таскала неделями, не развязывая шнурков. Ни старых балеток с потрескавшейся кожей. Пусто. Только его пара сиротливо темнела на полу. Он повесил куртку на крючок. Рядом висела её кофта. Та самая чёрная, растянутая, с дыркой на левом локте. Домашняя. Она не выходила в ней на улицу никогда — слишком тонкая, слишком старая, слишком «домашняя». Значит, переоделась. Значит, ушла специально — намеренно, куда-то собираясь, к чему-то готовясь. Куда? Зачем? Внутри начало разрастаться что-то холодное. Страх горячий — от него бросает в пот и хочется бежать. Дурное предчувствие. Ощущение, будто реальность сдвинулась на полсантиметра влево и теперь не совпадает с тем, что он видит. Будто кто-то переставил мебель в тёмной комнате, и теперь он будет натыкаться на неё. Эндрю прошёл на кухню. Тело двигалось само, пока мозг лихорадочно перебирал варианты: кредит, коллекторы, звонки из банка, её вчерашняя тишина, её взгляд, когда он уходил на работу — долгий, внимательный, чего-то ждущий. И ещё одна мысль — липкая, гадкая, которую он гнал, но она возвращалась: А если она с кем-то? Если она нашла кого-то ещё? Кого-то, кто даст ей деньги, тепло, нормальную жизнь? Кого-то, кто не кончает, стоя над спящей сестрой с членом в руке? От этой мысли его затошнило. По-настоящему, до спазма в горле, до кислого привкуса во рту. Он открыл холодильник. И замер. Холодильник был полон. Он стоял и смотрел на аккуратно расставленные продукты, как смотрят на покойника — не веря, что это правда. Пакет молока — свежего, с датой на завтра. Десяток яиц в пластиковом лотке. Масло в фольге — сливочное, дорогое, не то, которое они брали в уценке. Сырная нарезка в вакуумной упаковке. Куриная грудка на подложке — розовая, свежая, с влажными разводами. Помидоры черри в прозрачном контейнере, зелень в пакете, йогурты — три, четыре, пять штук, — выставленные в ряд, как солдатики. Ещё что-то в бумаге, кажется, бекон. Рука всё ещё держала дверцу. Холод тянул изнутри, замораживая пальцы. Запах свежей еды ударил в нос и его затошнило снова. Откуда? Кредитка заблокирована. Займов нет — он сам проверял её кредитную историю месяц назад, тайком, стыдясь самого себя за эту проверку. Там было глухо, как в склепе. Ни одного одобренного запроса. Друзей — ноль. Сбережений — тем более. Она не работала. Она даже из дома почти не выходила — неделями сидела в этой квартире, как в скорлупе, как курица, которая забыла, что может выйти на свет. Откуда, блядь, деньги? Захлопнул дверцу. Воздух вышел с шипением, как из проколотой шины. Дрожь в пальцах — это от холода. Просто от холода. Он же полчаса стоял на улице, курил на ветру. Проверь счётчики. Просто, блядь, проверь. Он пошёл в коридор — к кладовке без двери, завешенной пыльной шторой, которую они не стирали с переезда. Счётчик электроэнергии мерцал зелёным огоньком — спокойным и умиротворяющим. Свет был оплачен. Эндрю присмотрелся к цифрам на квитанции, прилепленной скотчем к стене. Сегодняшнее число. Оплачено через личный кабинет. Он не заходил в личный кабинет. Он не мог — у него не было доступа из дома, только с рабочего компьютера. А он был на работе. Весь день. С утра до этого сраного разговора в переговорной. Она зашла в его аккаунт? Узнала пароль? Или... Или она сделала что-то ещё. Он огляделся. Веник стоял не в своём углу, в новом месте, у дверного косяка. Пепельница была вытрясена. Вымыта даже. Выдраена жёсткой губкой — той самой, которой он драил кастрюли. Он не вытрясал пепельницу никогда. Она уж тем более. Дурные мысли лезли в голову сами: мелкие, назойливые, как мухи на падаль. Он снова оглянулся. Коридор был пуст. Дверь в спальню приоткрыта. Там — никого. Только смятые простыни. Только подушка Эшли на полу — слетела, пока он спал? Или она сбросила её нарочно? Только тишина — густая, вязкая, какая бывает в квартирах, откуда только что ушли. Он проверил газ... Оплачен. Вода — нет, вода не оплачена. Баланс телефонов — по нулям. Значит, не всё. Значит, денег хватило не на всё. Его мобильник завибрировал в кармане. Эндрю вытащил его, посмотрел на экран. «По кредитному договору №... сумма просроченной задолженности составляет... во избежание передачи дела в суд...» Дальше он не читал. Телефон глухо упал в карман. Даже не заблокировал, осёл. Сел за стол на кухне. Лицом к окну. Дождь не прекращался — противный, косой, зарядивший, кажется, на всю жизнь. Капли ползли по грязному стеклу, искажая и без того уродливый вид из окна. Он смотрел на них не мигая и слушал, как гудит холодильник — старая сволочь, набитая чужой едой. В голове крутились мысли: Её ресницы, дрогнувшие в темноте, когда он прошептал «завтра». И главное — что он ей скажет, когда она вернётся? В замке повернулся ключ.