Коробка с братом

В замке повернулся ключ. Она вошла, как ни в чём не бывало. С мокрыми от дождя волосами — они прилипли к щекам, ко лбу, к шее, — с румянцем на щеках, с блестящими глазами. В чёрной кофте, которую он видел в коридоре. В кроссовках, которые она надевала раз в месяц, когда выходила в магазин. — Я дома-а~, — протянула она, и голос был певучим, воодушевлённым, почти счастливым. Эндрю не ответил. Она прошла на кухню. Увидела его, сидящего за столом, — не обернувшегося, не поднявшего головы. На секунду замерла в дверном проёме. Свет из коридора падал на её лицо, высвечивая капли воды на ресницах, блеск на губах. — Оу, ты какой-то злой, — сказала она утвердительно, растирая ладони — быстро, чтобы согреть. — Что-то случилось? Почему так рано, ничего не готово... Секунду помолчала. Потом добавила с той особенной интонацией, которую использовала, когда готовила сюрприз — и не могла сдержать предвкушения: — Я хотела сюрприз сделать! — Откуда деньги, Эшли? Вопрос прозвучал глухо. Он даже головы не повернул. Всё так же смотрел в стену — туда, где за обоями была штукатурка, а за штукатуркой — кирпич и мокрый ветер. — Я купила продукты. — Она шагнула ближе, обошла стол, встала напротив. — Ты же любишь бекон. Я подумала, мы могли бы... — Откуда. Деньги. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. Она увидела его лицо — и что-то в нём изменилось. Не глаза. Не рот. То, как он сидел. Прямо. Неподвижно. Как человек, который уже всё решил и ждёт только подтверждения. — Я заплатила за свет, — произнесла она уже тише. — И за газ. Чтобы нам не отключили. Я думала... ты же работаешь, получишь зарплату, мы заплатим за воду и телефоны, и... — Меня уволили. Эшли моргнула. Телефон выпал из кармана её джинсов и мягко, как живой, шлёпнулся на линолеум. — Какого... как уволили? Ты же... — она замолчала, сглотнула. — Блядь... ты же незаменимый! Ты сам говорил, что код держится только на тебе. Эндрю, ты... — А вот так. Сократили. У них новый мальчик на побегушках. Энтузиазм так и прёт. Старикам там не место. — Но кредит, — она прижала ладони к щекам — холодные ладони к горячим щекам, — и голос её взлетел до визгливого регистра, того самого, который он ненавидел больше всего. — Эндрю, кредит! Нам через неделю платить! Если мы пропустим... потом позвонят, а потом придут коллекторы, и мы не сможем, мы не... — Я прекрасно это знаю. — А откуда мы возьмём деньги?! — Она стукнула ладонью по столешнице — хлестко, звонко. — Ты что, не понимаешь?! Ты не можешь просто так сидеть и смотреть в стену! Надо что-то делать! Надо искать работу! Или занять! Или... — У кого занять? — Он резко встал. Стул с грохотом опрокинулся — спинка ударилась о пол, ножки задрожали, замерли. — У твоих друзей, которых нет? У банка, который нас видеть не хочет? У кого, Эшли?! — Он шагнул к ней. Она отступила на шаг — ровно на один. — Или, может, у того, кто дал тебе денег на эти продукты?! Она вжалась в дверной косяк. Плечи поднялись. — Я... Я не могу сказать, — прошептала она. И вот тут спираль внутри Эндрю лопнула. Не горячо — холодно. Как будто лёд, который он носил в груди все эти годы, треснул и выпустил наружу что-то, чему не было названия. — Ты можешь, и ты скажешь. — Он шагнул снова. Теперь она стояла в углу, спиной к стене, без выхода. — Потому что если ты не скажешь, я буду думать самое худшее, Эшли. Самое худшее из того, что ты могла сделать за моей спиной, пока я пахал как проклятый. — Я ничего такого не делала! — выкрикнула она. Слёзы покатились по щекам — быстрые, горячие, настоящие. — Я хотела как лучше! Я старалась! Я для нас старалась! — Она всхлипнула. — Я продала одну вещь! Старую! Я не воровка! Я не... — Что ты продала? — Он схватил её за плечо — левой рукой, больной, забинтованной. Пальцы сжались, и сквозь марлю проступило влажное розовое пятно. — Что у тебя есть ценного? Всё ценное я сам закладывал, когда ты болела. Что ты могла продать?! Ты у кого-то что-то отжала? Ну так признайся, Эшли! — Я ничего плохого не делала! — Её голос сорвался на крик, потом на всхлип, потом снова на крик. — Я не меньше тебя стараюсь для нас... Она замолчала. Только тряслась. И мотала головой — мелко, быстро, как заведённая. — Ты спала с кем-то, — сказал он. И это был не вопрос. Это был приговор. Он произнёс его тихо, почти спокойно — и от этого спокойствия она замерла. Перестала трястись. Перестала дышать. — Ты спала с кем-то за деньги. С кем? С соседом сверху? С кем-то с моей работы? — Что?! — Она вырвалась — резко, неожиданно сильно. Отскочила, врезалась спиной в стену, прижалась к ней, как к защите. — Ты... ты... как ты мог?! Ты что совсем ахуел?! — Мог что?! — Он ляпнул руками по столу — обеими ладонями, так что подпрыгнула кружка, расплескался остывший кофе. — Подумать, что моя сестра трахается за деньги, пока я горбачусь?! — Подумать такое обо мне! — Она уже не кричала — она выла. Голос срывался, ломался, переходил в фальцет и обратно. — Я твоя сестра! Я твоя чёртова сестра, Эндрю! Я ради тебя... ради нас... ты думаешь, мне легко?! Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь?! Она наступила носком кроссовки на пол, сорвала с ноги — грязную, мокрую, — и отшвырнула в сторону. Вторую — следом. Осталась босиком, как любила. — Я всё знаю, хватит игр... Она уставилась на него. С укором. Повисла тишина. Такая, в которой слышно, как тикают часы на стене — хотя они сломались год назад. — А что я ночью? — произнёс он шёпотом. Интимно. Опасно. — Договаривай, раз уж начала... Он расслабил руки. Пальцы разжались. Он смотрел на неё в ожидании. Она приняла игру. Тоже понизила голос — до грудного шёпота. Медленно подошла. Встала напротив. Томно произнесла, глядя в глаза, не моргая: — Ты знаешь что. Ты прекрасно знаешь... Он схватил её за плечи. И потащил. Она упиралась. Вскрикивала. Но была слишком лёгкой — слишком хрупкой для его рук, для его веса, для его ярости. Он был слишком зол. Слишком вымотан. Не спал слишком много ночей. — О нееет, Эндрю, нет! Пожалуйста, нет! Перестань!! — Она похихикивала. Дразнила. Провоцировала. Она хотела, чтобы он сделал что-то. Что угодно, лишь бы не молчал. И не смотрел сквозь неё. Он втолкнул её в ванную. Она влетела, запнулась о порожек — высокий, старый, выщербленный — и рухнула на пол. Колени ударились о плитку с влажным, глухим стуком. Из горла вырвался сдавленный вскрик, скорее удивлённый, чем испуганный. Эндрю шагнул следом. Захлопнул дверь. — Вставай, — сказал он. Глухо. Спокойно. Страшнее любого крика. — Вставай, грязная сестрица, я вижу, тебе нравится сегодняшний вечер... Он наклонился — медленно, давая ей время отползти, оттолкнуть, закричать. Она не отползла. — Хах, ты прям в восторге. Ты уверена, что это точно «та» игра? Настолько наивная, что аж противно на тебя смотреть... Она всхлипнула. Попыталась приподняться — но руки скользили по мокрому кафелю, по луже, которая осталась здесь с утра, когда он умывался. Пальцы соскальзывали, ногти скребли по швам между плитками. Он наклонился. Схватил её за плечо — за то самое, в которое вцепился минуту назад в коридоре. Рванул вверх. Она взвизгнула. Тело её было лёгким, почти невесомым, и он без труда развернул её лицом к ванне. Белая эмаль, трещина на дне, ржавый ободок вокруг слива. Заткнутая тряпкой дыра, откуда вечно тянуло сквозняком. Ей стало по-настоящему жутко. Она больше не хихикала. — Э-эндрю, нет, прости. Эндрю! Эндрю, умоляю, не надо, я в-всё расскажу, я правда... Ласково, шепотом, порадируя Джона Крамера из пилы: — Поздно. Игра началась. Он надавил на плечо. Сильно. Всей тяжестью левой руки, что ещё ныла после вчерашнего удара. Эшли потеряла равновесие. Рухнула в ванну. Тело ударилось об эмалированное дно с протяжным, гулким звуком, как колокол, по которому ударили изнутри. Затылок чиркнул о край. Перед глазами вспыхнули белые искры — яркие, холодные, как взрыв на сварке. Рот раскрылся в беззвучном крике. Тушка лежала на спине. Глядя на него снизу вверх. Волосы растрепались по белому днищу ванны: чёрные нити на белой эмали, как трещины. Дышала рвано, часто, как загнанный кролик. А он стоял над душой. — Ты думаешь, я поверю тебе? Или при первом твоём «нет» перестану? — проговорил он всё тем же глухим, мёртвым голосом. — Думаешь, можно прийти с деньгами неизвестно откуда и просто сказать «я продала вещь»? Грязная маленькая лгунья. Он открыл кран. До упора в синюю отметку температуры. Струя ударила в эмаль с громким, злым шипением. Вода начала быстро-быстро заполнять ванну. Вода мутная, со ржавым налётом. Первые брызги попали ей на ноги. Эшли взвизгнула — коротко, остро — и поджала колени к животу, пытаясь отползти к дальнему краю. Но пространства было слишком мало. А он держал крепко. Он навалился сверху. Схватил её за плечи обеими руками — левая дрожала от напряжения, сквозь марлю проступило влажное пятно, кровь потекла по запястью, но он не замечал. И силой усадил её прямо под струю. — Нет! Нет-нет-нет, Эндрю, умоляю, нет! Ледяная вода ударила ей в грудь. От холода перехватило дыхание — буквально выбило воздух из лёгких, как удар под дых. Она попыталась вдохнуть — и не смогла. Тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, пальцы скребли по эмали ванны, оставляя белые полосы — одна, вторая, третья, — скрипя, как ногти по стеклу. Вода прибывала быстро. На дюйм. Два. Три. Она становилась всё холоднее, от костей до мозга. — Энди! Энди, пожалуйста! Я расскажу! Я всё расскажу! — вопила она. Истерика во всю глотку — высоко, тонко, как у ребёнка. — Хм, признаешься в убийстве Кеннеди? — Он заржал во весь голос — громко, неестественно, издеваясь над её испуганным лицом. — Или расскажешь, где прячутся инопланетяне? — Ч-чего!?.. Т-ты рехнулся??... — Она приподняла бровь, недоумевая. Закашлялась. Прикрылась руками — бесполезно, вода уже была по пояс. Он не слушал её жалобные стоны. И пялился. Её одежда — чёрная кофта, джинсы — намокает и прилипает к телу, обрисовывая дрожащие контуры. Как чокер съезжает набок. Как кожа покрывается мурашками — сначала мелкими, потом крупными, как гусиная кожа. А потом — синевой. Как губы теряют цвет — розовеют, бледнеют, становятся бледно-фиолетовыми. Как зубы начинают выбивать частую, неконтролируемую дробь. — К-какой же ты больной ублюдок, братец... Я-я тебе такое устрою... — Она зажмурилась, отвернула голову, учащённо хватая воздух. Ртом. Как рыба на суше. Вода уже доходила ей до бёдер. Она пыталась привстать, оттолкнуться, вырваться из его хватки, но правая рука держала мёртво, а левая давила на плечо, пригвождая к ледяному дну. Она извивалась, билась, как рыба на крючке, разбрызгивая воду на стены, на зеркало, на его лицо... но он даже носом не повёл. — Ты такая гадкая. Ты правда думала, я не узнаю? Думала, можно просто так взять и спиздить МОИ вещи и продать? — Он шумно вздохнул — театрально, как актёр на сцене. — Припоминаю, ты так делала раньше, но я наивно полагал, что ты изменилась. Хотя бы совесть тебя мучила после происходящего, но как я вижу... Совершенно нет. Он опять вздохнул — драматично, с пафосом. — Каково это потерять всякую власть? Холод проникал всюду. Боль была не острой, тупой, всепоглощающей, как будто тело медленно умирало от конечностей к центру. Сначала пальцы ног перестали чувствоваться. Потом ступни. Потом бёдра — онемели, отяжелели, стали чужими. Она из последних сил колотила кулаками по его рукам. По краю ванны. По воде — брызги летели во все стороны. — Прекрати уже дёргаться, расслабься, детка, — с садистским наслаждением протянул он. И окунул её под воду. Одним резким движением. Левая рука соскользнула с плеча на затылок. Правая надавила на грудь. И она ушла вниз — в ледяную, обжигающую. Мир исчез. Остался только холод. Вода хлынула в уши — и звуки стали глухими, далёкими, как будто из-под воды. Она слышала только свой собственный крик — вернее, его начало, потому что крик захлебнулся, едва начавшись. Рот наполнился водой. С привкусом старой эмали и какой-то химии — может быть, чистящее средство, может быть, просто её собственная кровь. Вода попала в нос — острая, колючая, как битое стекло. В горло. В лёгкие. Паника пришла мгновенно. Тело поняло раньше мозга: Я умираю. Тону. Ноги забили по дну ванны: раз, два, три, четыре, пять. Руки метнулись вверх, нащупали его запястья, вцепились, пытаясь оторвать от себя. Ногти вонзились в его кожу раздирая, царапая, оставляя следы. Но он даже не дрогнул. Лёгкие горели. Эта боль была всепоглощающей, растущей изнутри, как будто в грудной клетке надувался шар, готовый разорвать рёбра. Ей казалось, что прошла вечность. Запах его рубашки. Смех в детстве. Тело слабело. Движения становились вялыми, замедленными, как в замедленной съёмке. Руки, царапавшие его запястья, соскользнули безвольно в воду. В глазах начало темнеть. Мир сужался в туннель — чёрный по краям, мутно-серый в центре. Туннель становился всё уже... уже... уже... Он вытащил её. За волосы, намотал мокрые пряди на кулак, дёрнул вверх. И второй рукой, подхватил под мышки, выдернул из воды. Она вырвалась из ледяного плена с жутким, захлёбывающимся звуком — смесь кашля, рвоты и крика. Воздух хлынул в лёгкие — и от этого стало почти больнее, чем от воды. Она закашлялась. Изо рта потекла вода — пополам со слюной и с желчью. Её тошнило — желудок сокращался, исторгая проглоченную воду, но выходила только вода. Она повисла на его руках мёртвым грузом. Он держал её, чувствуя, как бьётся её сердце через мокрую ткань — часто, хаотично, как зверёк в клетке. Сам он не двигался. Стоял, вцепившись пальцами в её плечо, и смотрел на собственные руки. Они дрожали. Не от холода. От того, что он только что сделал. — Энди... — прохрипела она, не глядя. — Ты... меня... убил?.. Он не ответил. Горло сдавило. В паху не вовремя за пульсировало. Эрекция, которую он не замечал, пока держал её под водой, вдруг стала невыносимой. Она прижалась к нему — случайно или нет, — и он дёрнулся, как от удара током. — Отойди, — сказал он глухо, но не отпустил. — Не... могу, — выдохнула она в его плечо. — Ноги... не держат... Секунда. Другая. Тишина, в которой слышно, как вода капает с её волос на кафель. Кап. Кап. Кап. Она подняла голову. Посмотрела на него — мутными, красными глазами, с запёкшейся кровью в уголке губ. — У тебя... стоит, что ли? — спросила она. Не зло. Констатируя факт, как будто говорила «у тебя шнурок развязался». Он молчал. Не отвёл взгляд. Но и не подтвердил. — Эшли... — начал он. И замолчал. Потому что не знал, что сказать. «Это всё из-за того, что ты умирала»? Всё усугубляет ситуацию. Она отвернулась. Прислонилась щекой к его ключице. Закрыла глаза. Дышала иногда срываясь на кашель, который сотрясал её тело и заставлял его сильнее вжимать её в себя, чтобы не упала. — Ладно, — сказала она тихо. — Всё равно... мы уже всё... Она не договорила. Или не захотела. А потом не выдержал он. Он развернул её лицом к себе. Взял за подбородок — пальцы дрожали, левая рука болела так, что темнело в глазах. — Я сейчас сделаю то, — сказал он медленно, почти по слогам, — после чего ты не сможешь притворяться, что мы просто брат и сестра. Она не ответила. Только чуть приоткрыла рот — облизала разбитую губу, и на языке остался привкус крови. Он наклонился и поцеловал её в губы. А потом опустился на колени. Эндрю перехватил её удобнее, прижал к себе, чтобы не упала, — и вдруг почувствовал, как по левому боку расползается что-то тёплое и липкое. Из-под бинта на разбитой руке сочилась кровь. Смешиваясь с ванной водой — мутной, холодной, с ржавым налётом. Растекаясь ярким пятном по рукаву, по её кофте, по его пальцам. Он закусил губу, чтобы не зашипеть. Она всё так же висела на его руках — как тряпичная кукла, как мешок с костями. Не могла вдохнуть. Лицо серо-белое — ни кровинки. Губы синие — почти фиолетовые. С волос потоками стекала ледяная вода. Она тряслась всем телом. В крупной, неконтролируемой конвульсии — от которой клацали зубы, сводило челюсть, дёргались пальцы. — Кхе... Эн... ди... — Голос был чужим. Сиплым. Мокрым. — Кхе... по... пожалуй... Она не договорила. Её снова скрутил мучительный кашель — до рвотных позывов, до слёз, до того, что из носа потекло, и она попыталась вытереть его рукой, но рука не слушалась. Из носа текло. Всё лицо было мокрым. Жалкая. Раздавленная. Она пыталась что-то сказать, но из горла выходил только сип и бульканье. — Кхе... кхе... — Ха-ха, чего ты там бубнишь? Ничего не слышу! Бубубу! В твоём духе, да? — Он нежно поправил ей волосы — откинул с лица, чтобы видеть глаза. — Скажи, пожалуйста, а дно ванны правда пахнет шоколадом? Он по-тупому заулыбался. Наблюдая за полной беспомощностью. За тем, как она не может даже вытереть нос. За тем, как его сестра — та, которая всегда командовала— сейчас ничего не могла! Ха-ха! Эндрю смотрел на неё сверху вниз. Держал за плечи, чтобы не упала, потому что сама она сидеть не могла. Вода в ванне всё ещё прибывала — кран он не закрыл. Она уже начала переливаться через край. — Я вот что подумал... — сказал он тихо. Глядя, как она захлёбывается воздухом. — Смерть всегда возбуждает. Каждый раз напоминая, насколько ты жив, насколько уязвим, но до поры до времени везуч... Он наклонился ближе. — Однако смерть кого-то из близких даёт прекрасный повод ненадолго сойти с ума. Делать то, что в обычной ситуации было бы непростительно. Какой же это восторг — вести себя как последняя сволочь и при этом вызывать одно лишь сочувствие. Она подняла голову. Это стоило ей невероятных усилий. Она вся колотилась как осиновый лист. — Если я тебя утоплю, вряд ли кто-то будет искать... — Глаза его загорелись — тем самым жёлтым, нездоровым светом. — Я закину фен... И скажу, что ты случайно туда упала... Как тебе план, сестричка? Он скорчил грустную рожицу — ту самую, которую она иногда делала, когда хотела его разжалобить. — Ну ты чего, Эшли? Это же в твоём духе? Что тебе не нравится?! Он впился ногтями ей в волосы. Задрал голову кверху, так, что чокер натянулся, впился в шею, оставляя красную полосу. — Кхе... Ты... не сделаешь... — прохрипела она. — Ты не сможешь. Я нужна тебе. Я — всё... что у тебя есть... Он закрыл кран. Вода перестала литься. Тишина навалилась оглушающая — такой громкой, что зазвенело в ушах. Только звук капающей воды. Кап. Кап. Он смотрел на неё. «Вот же тварь дрожащая, а я шиз право имеющий. Ха-ха!» Пока она ещё не отошла от шока. Пока она ещё дрожит. Пока она ещё верит, что он может её убить. Пока она ещё мокрая, холодная и беспомощная — и смотрит на него снизу вверх расширенными, влажными глазами. Не просто трахнуть. Почувствовать, как её страх становится влажным. Как её тело предаёт её — отвечает против её воли, сжимается, обтекает, принимает. Он наклонился. Схватил её за волосы, наматывая мокрые пряди на кулак, так что некоторые вырвались с корнем, остались у него между пальцев. Рывком выдернул из ванны. Она вскрикнула. Поскользнулась на мокром кафеле — ноги разъехались в стороны, колено ударилось о плитку, она рухнула на колени. Он не дал ей упасть — подхватил, развернул к себе лицом, прижал спиной к холодной стене. Вода текла по кафелю — с неё, с него, с потолка, который протекал в углу. — Ты же хотела знать, что я делал ночью? — прошептал он, наклоняясь к её уху. Губы почти касались мочки — мокрой, ледяной, дрожащей. — Я стоял над тобой и дрочил. Я смотрел, как ты спишь, и дрочил. Я представлял, как ты захлёбываешься. Как твои глаза закатываются. Как ты умираешь подо мной. Она всхлипнула. Отвернулась. Эндрю схватил её за подбородок и заставил смотреть. Его лицо было совсем близко. Глаза — чужие, тёмные, голодные. — Кхе... Зачем ты... зачем ты мне это говоришь... — Затем, что ты слушала, — выдохнул он ей в губы. — Ты не спала. Я знаю. Ты лежала и слушала, как я дрочу тебе в затылок. Ты хотела этого. Он отпустил её подбородок. Провёл ладонью по её шее — медленно, изучающе. Пальцы скользнули по чокеру, по кадыку, по яремной впадине – где бешено бился пульс. Кожа была ледяной. И нежной. И она дрожала под его прикосновением. От каждого его касания по телу пробегала мурашка. Она пыталась отстраниться — вжаться спиной в стену, но стена была холодной и не пускала дальше. А он был везде. Он стянул с неё мокрую кофту. Медленно. Не отрывая взгляда от её лица. Ткань прилипла к телу и всё никак не хотела поддаваться. Швы затрещали. Кофта упала на пол с мокрым, тяжёлым шлепком. Под ней — чёрный лифчик, тоже мокрый, облепивший грудь так плотно, что было видно каждое очертание. Эшли попыталась прикрыться. Скрестила руки на груди. Но он перехватил её запястья. Прижал к стене над головой — развёл в стороны, распял, оставил беззащитной. — Не надо, — прошептала она. Но голос был слабым. Неубедительным. — Надо, — сказал он. — Ты сама этого хотела. Ты сама меня довела. Годами. Каждый день. Каждым своим «Энди». Он отпустил её запястья. Они безвольно упали вниз. Она никуда уже не денется. Она стояла, прижавшись к стене, дрожа, глядя на него расширенными, испуганными глазами, и ждала. Он расстегнул её лифчик. Медленно. Неумело, пальцы не слушались, левая рука горела и кровоточила, оставляя на её плече влажные красные разводы. Лифчик упал следом за кофтой. Грудь была бледной. С голубоватыми прожилками вен, просвечивающими сквозь тонкую, почти прозрачную кожу. Соски — твёрдые, сморщенные от холода и страха, тёмно-розовые, почти бордовые. Когда онположил ладонь на грудь, она дёрнулась. Зашипела сквозь зубы. Его ладонь была горячей. Обжигающе горячей по сравнению с её ледяной кожей. — Какая ты холодная, — прошептал он. В голосе появилось что-то похожее на нежность. Жуткую. Изнаночную. — Как труп. Ты как та Нина. Холодная и мокрая. Только ты ещё дышишь. — Не надо... — выдохнула она. Из глаз снова потекли слёзы — горячие, солёные, скатывающиеся по щекам, по подбородку, падающие на его пальцы. — Почему? — Он провёл большим пальцем по её соску — легко, почти невесомо, одним кончиком. Сосок сморщился сильнее. Напрягся. Потянулся за пальцем. Она закусила губу, подавляя стон. — Потому что ты её убила? Потому что ты приказала мне запереть ящик? — Он наклонился, коснулся губами её уха — не поцеловал, просто дышал. — Мы убили её вместе. Ты и я. Так же, как мы делаем всё вместе. Так же, как мы вместе будем гореть в аду. Он наклонился. Взял её сосок в рот. Эшли вскрикнула. Коротко. Сдавленно — и тут же зажала рот ладонью, потому что крик был не только от боли. Контраст из тел был невыносим. Его язык обвёл сосок по кругу — медленно, влажно. Затем губы сомкнулись. Он начал посасывать — нежно, почти ласково, — и по её телу прошла судорога. Спина выгнулась дугой, грудь подалась вперёд, пальцы вцепились в его волосы. Он перешёл на другой сосок. Зубы сомкнулись — легонько, не больно, — и она снова вскрикнула. Выдохнула его имя — сдавленно, через стиснутые зубы. — Энди... Он поднял голову. Посмотрел на неё. Её глаза были мокрыми. Лицо — красным, распаренным, чужим. Губы припухли. Она дышала ртом — часто, поверхностно, как после долгого бега. Он опустился ниже. Языком по животу — по рёбрам, которые выпирали сквозь кожу, как будто хотели вырваться наружу. Она задрожала. Теперь не от холода. Мышцы живота сокращались под его языком — непроизвольно, как от удара током. Она чувствовала, как намокают трусы — сквозь мокрые джинсы, сквозь ткань, сквозь всё. Как смазка течёт по внутренней стороне бёдер — горячая, стыдная, неконтролируемая. Как клитор набухает и пульсирует, требуя прикосновения. Он расстегнул её ширинку. Одной рукой — левой, больной, кровоточащей. Пуговица не поддавалась, ткань намокла и распухла. Он дёрнул — пуговица отлетела, звякнула о кафель, укатилась в угол. Стянул джинсы вниз вместе с трусами. Она не сопротивлялась. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела, как он опускается на колени. В лужу воды, в её джинсы, в осколки прошлого. Развёл её ноги руками. Широко. Бесцеремонно. Посмотрел на неё. На её киску — мокрую, раскрытую, набухшую. Клитор торчал, розовый, твёрдый, пульсирующий в такт её сердцу. Губы разошлись, открывая влажный, тёмный вход — сжимающийся и разжимающийся в ритме дыхания. — Какая ты красивая, — сказал он. Это было правдой. И от этой правды её затошнило сильнее, чем от воды в лёгких. Он наклонился. Провёл языком по её половым губам — от входа к клитору, снизу вверх, медленно, пробуя на вкус. Тело выгнулось дугой. Рот раскрылся в крике — беззвучном, потому что голос пропал, застрял где-то в горле, в том самом месте, где его член был всего несколько минут назад. Пальцы вцепились в его волосы — притянули ближе, сильнее, грубее. Он обвёл клитор языком — раз, другой, третий. Тело забилось в его руках. Бёдра дрожали. Живот ходил ходуном. Она прижимала его голову к себе — и отталкивала одновременно, не зная, чего хочет больше: остановиться или умереть от этого. Он ввёл в неё палец. Один. Медленно. Осторожно. Стенки влагалища сжались вокруг него — горячие, влажные, живые. Он чувствовал, как они пульсируют. Как сокращаются в ритме её дыхания. Потом второй. — Кхе... Энди... ах... кхе... пожалуйста... не останавливайся... — Она уже не контролировала слова. Они вырывались из неё сами — между всхлипами и кашлем, между стонами и его именем. — Пожалуйста... ещё... Он двигал пальцами ритмично. Входил и выходил. Сгибал их внутри, нащупывая ту самую точку — ту, от которой она теряла голову. Одновременно лизал клитор. Быстро, жадно, без нежности. Языком — снизу вверх, по кругу, снова снизу вверх. Она пробовала её на вкус. Солёная. Терпкая. С привкусом железа — может быть, кровь, может быть, просто её собственный запах, который он запомнит навсегда. Жадно. Захлёбываясь. Не в силах остановиться. Он чувствовал, как она приближается. Как стенки влагалища сжимаются всё сильнее — сначала ритмично, потом хаотично, потом в одном длинном спазме. Как бёдра начинают дрожать — мелко, часто, неконтролируемо. Как дыхание становится прерывистым — всхлип, вдох, всхлип, вдох. Он ускорился. Пальцы входили глубже. Язык двигался быстрее. Он чувствовал, как её тело напрягается — спина выгибается, голова запрокидывается, пальцы в его волосах сжимаются до боли. — Кхе... Энди... я... я сейчас... Всё тело сжалось в едином спазме — от пяток до макушки. Она вскрикнула — громко, рвано, срывая горло. Из неё текло — на его пальцы, на его губы, на кафельный пол, на её бёдра, на его колени. Она обмякла. Повисла на его руках, как тряпичная кукла. Ноги не держали, не слушались. Он держал её. Не выпускал. И смотрел на неё — мокрую, дрожащую, с закрытыми глазами, с открытым ртом, с капельками воды на ресницах, которые дрожали в такт её дыханию. Эшли осталась лежать. Смотрела в потолок — на жёлтое пятно от протечки, на трещину, рассекающую штукатурку. Дыхание — частое, поверхностное, с тем же сиплым «кхе». Между ног было горячо и влажно. Тело всё ещё пульсировало — переживая остаточные спазмы, как будто не могло поверить, что всё кончилось. Эндрю наклонился. Поднял с пола мокрое полотенце — то, что висело на крючке, старое, серое, с выцветшими полосами. Протянул ей. Она не взяла. Тогда он сам набросил полотенце ей на плечи. Опустился рядом на корточки. Протянул руку — не коснулся, просто замер в миллиметре от её щеки. — Я н-не спала ни с кем за д-деньги, — сказала она вдруг. Не поднимая глаз. — Кхе... Я бы не с-смогла... Ты меня знаешь как никто другой... Она облизала губы — распухшие, искусанные, со вкусом его слюны. — Деньги... — Она провела пальцами по подбородку — стирая влагу. Медленно. Глядя в пол. — Я не могу сказать откуда. Но это не то, что ты думаешь. Я не воровала. Я не продавала себя. Я просто... нашла способ. Не совсем честный. Но не то, что ты навыдумывал. — Кхе. — Я не лгунья, Энди. Не в этом. Он кивнул. — Ну... Раз не мо-о-ожешь... — Он дразня вытянул слово, передразнивая её интонацию. Потом хмыкнул. И застегнул брюки. Руки дрожали. Внутри было тихо. Так тихо, как не было никогда. — Но кредит, — сказала она. Голос её снова начал взбираться вверх — выше, выше, до того самого визгливого регистра. — Кредит висит... Даже если ты получишь выплату, это всего четыре недели. А платёж через неделю. Нам всё равно не хватит. Они придут, Эндрю. Коллекторы. Сначала позвонят, потом постучат, а потом... — Я знаю, — сказал он резко. — Не знаешь! — выкрикнула она. Тело её снова начало трясти — крупной, неконтролируемой дрожью. Полотенце сползло с плеч. — Они выламывают двери! Им плевать. Мы — просроченные должники, которых можно трясти, пока не вытрясут всё до последней копейки. А у нас нет ничего! — Я знаю, что нам плевать! — рявкнул он. — Хочешь, чтобы я пошёл грабить банк? Хочешь, чтобы я кого-то убил?! — А почему нет?! — с такой же безумной инициативой поддержала она. Повисла тишина. Она смотрела на него снизу вверх — с пола, из лужи, голая, закутанная в мокрое полотенце, с дрожащими губами, с красными глазами. Она была совершенно спокойна. — Почему мы должны страдать из-за того, что мир — дерьмо? Посмотри на нас. Мы на дне, Энди. Дальше — только могила. Или тюрьма, а там хотя бы кормят. — Ахуенная речь, сестричка. Тебе бы в парламент... — Эндрю наигранно потеребил футболку — мокрую, прилипшую к телу. — АХ-АХ-АХ-АХ! — Она истерически заржала. Закрыла лицо руками. Резко встала — пошатнулась, но удержалась, вцепившись в край ванны. — Я не могу сидеть и ждать, пока нас вышвырнут на улицу. Ты думаешь, мне легко было брать эти деньги!? — Она снова засмеялась — тем же страшным, лающим смехом. — Легко! Но я их взяла! Потому что иначе мы не дожили бы до следующей недели! — У тебя есть план? — спросил он уже серьёзно. — Магазин, — сказала она тихо, но чётко. — Круглосуточный на углу. Там одна кассирша по ночам. Я присматривалась. В кассе наличка. Немного, но на несколько платежей хватит. — Не запомнит, потому что мы её прирежем. Ты это предлагаешь? — У меня есть ещё предложение... Эндрю молчал. Капли воды с её волос падали на кафель — кап, кап, кап. — Пособия, — произнесла она. Слово повисло в воздухе — тяжёлое, липкое, невозможное. — Что? — Пособия. На ребёнка. Если я рожу, нам выплатят. — Она заправила мокрую прядь за ухо. — Но дело не в деньгах, Эндрю. Он отшатнулся. — Ты... ты понимаешь, что ты несёшь? Ребёнок? У тебя? У нас? Ты и я — мы... — Мы брат и сестра, — закончила она спокойно. — Я знаю. Я всё знаю, Энди. Но посмотри на нас. Мы уже сделали столько «нельзя», что одним больше, одним меньше — какая разница? — Она обвела рукой ванную — мокрые стены, лужи, разбросанную одежду. — Мы убили человека. Ты только что... — она запнулась, обвела взглядом его лицо, — ...ты только что доказал, что хочешь меня. Ты думаешь, после этого есть какие-то границы? — Замолчи, — прошептал он. — Нет. — Она подошла к нему вплотную. Голая. Дрожащая. С синяками на шее. С припухшими сосками. С его слюной на груди. Положила ладонь на его член — всё ещё полутвёрдый под тканью мокрых брюк. Сжала. — Дело не в деньгах, Энди. Я хочу, чтобы ты остался со мной навсегда. Чтобы нас с тобой связало что-то, что нельзя разорвать. Что-то, от чего ты не сможешь убежать. Она подняла на него глаза — заплаканные, красные, безумные. — Я хочу от тебя ребёнка. И тогда ты будешь только моим!