Коробка с братом

Вода всё ещё капала. Капля срывалась с бортика ванны и разбивалась о плитку — уже залитую мутной, холодной лужей. Кап. Кап. Кап. Этот стук отмерял секунды новой эпохи: после того, как один из них едва не убил другого, а второй кончил с его именем на губах. Эндрю сидел на полу, привалившись спиной к дверному косяку. Мокрая рубашка липла к телу, вырисовывая каждый позвонок — как чётки. Левая рука распухла: рана разошлась, кровь сочилась сквозь бинт и капала на кафель. Красное на сером. Живое на мёртвом. Он смотрел сквозь разведённые колени — на маленького мёртвого паука в углу. И не видел ничего. На языке всё ещё был её вкус. Солёный. Терпкий. Он облизал губы машинально — и вкус вернулся: её крик, когда она кончала, заметавшийся эхом между кафельных стен. «Я мог бы её убить. Я держал её под водой. Ещё секунда — и всё кончилось бы. Но я вытащил. Почему?» Ответ не пришёл. Он посмотрел на правую руку — ту, что была внутри неё. Пальцы дрожали. Под ногтями — её смазка, беловатая, уже подсыхающая. На тыльной стороне ладони — её кровь. «Я сделал это. И она просила не останавливаться». Внутри было пусто. Ни боли — она придёт позже. Ни вины — она придёт ещё позже. Только тишина, какая бывает в эпицентре взрыва. И посреди этой тишины — вопрос, который сверлил изнутри: «Почему я встал перед ней на колени?» Эшли сидела напротив. Вжавшись в стену у раковины, обхватив колени руками. Полотенце сползло с плеч, открывая синяки — вчерашние и сегодняшние. Чёрная кофта, рваная на вороте, прилипла к телу, делая её похожей на галчонка, выпавшего из гнезда. Она тряслась. Слёзы кончились там, в ванне. Пока его член входил в её горло. Пока его язык входил в её киску. Пока она кончала, выгибаясь под ним. Зубы выбивали дробь — клац-клац-клац. Холод шёл изнутри, из самого нутра, куда проникла ржавая вода. И что-то ещё, чему она не могла дать имя. «Я хотела этого. Я хотела, чтобы он меня убил. Я хотела, чтобы он меня трахнул. Я хотела всего сразу — смерти, боли, оргазма, конца. И он дал мне это всё. Одним вечером». Она скосила глаза. Он сидел неподвижно. Не смотрел на неё. Тишина звенела. Она попыталась встать. Руки скользнули по мокрому кафелю. Локоть дрогнул. Низ живота пронзила тупая боль — там, где только что были его пальцы. — Энди… Я не могу. Помоги. Он перевёл взгляд. Несколько секунд смотрел сквозь неё — пусто. Потом протянул руку. Она уцепилась за его запястье — и он рывком поставил её на ноги. Она прижалась к нему. Уткнулась мокрым лбом в плечо. И тут же отдёрнулась — потому что от его рубашки пахло. Её кровью. Его потом. Её смазкой. Этим запахом кружило голову. — Идём, — сказал он глухо. — Здесь холодно. На кухне горела одна лампочка на скрученном проводе. После мрака ванной её свет казался почти уютным. Эшли сидела за столом, закутавшись в сухую футболку Эндрю. Она пахла им — табаком, кофе, дезиком. Она уткнулась носом в воротник и закрыла глаза. Он стоял у плиты, курил в приоткрытую форточку. Глядел, как за окном сгущается темнота. — Нам нужно платить, — сказала она. — А у нас… — Я знаю, — перебил он. Пауза затягивалась. Наконец он повернулся: — Что-нибудь придумаем. Интонация была не ободряющей. Равнодушной. Как будто он приколотил их общую обречённость к столу и теперь смотрел на неё без надежды. — Сначала еда. Потом сон. А завтра решим, кого из нас двоих мир заставит страдать дальше. Голод навалился внезапно. После воды, после его рук, после оргазма тело требовало еды — как будто наполнить желудок могло заполнить пустоту, которую оставило насилие. Эндрю открыл холодильник. Бекон. Яйца. Помидоры. Еда из другой жизни — из той, где они не топили друг друга в ванной. Он достал бекон. Эшли взяла нож, начала резать зелень. Двигались синхронно, не разговаривая, не касаясь. Бекон зашкворчал на сковороде. Жир зашипел, разбрызгиваясь. Эндрю резал помидоры — лезвие с хрустом входило в сочную плоть. Подушечки пальцев окрасились розовым соком. Он замер. Вспомнил, как легко этот же нож мог войти не в помидор. Он положил нож на столешницу. Медленно. Осторожно. Как будто тот был заминирован. Эшли поймала его взгляд. Отложила петрушку. Шагнула ближе. — Я купила этот бекон в том круглосуточном, — затараторила она. — Кассирша — дура, пробила скидку по левой карте… Осеклась. Взяла нож, повертела в пальцах. Лезвие блеснуло. — Я думала, ты меня правда убьёшь, — сказала она шёпотом. — А потом… — подняла глаза. — Почему ты встал на колени? Он медленно повернулся. Лицо оставалось неподвижным. — Я тоже так думал. Что убью. Но не сделал. — Пауза. — Пока. Он не ответил на второй вопрос. Ужин прошёл почти в тишине. Ели прямо со сковороды — стоя, потому что садиться было тяжело. Эшли жевала медленно, глотала осторожно — горло болело, каждый глоток отдавался резью. Она прислушивалась к себе: губа распухла и пульсировала, на бёдрах наливались синяки. Но между ног всё ещё было горячо. И это тепло не имело ничего общего с болью. Когда поели, он собрался гасить свет — но она остановила его. — Рука. Дай сюда. Старый бинт превратился в грязную тряпку — серую, пропитанную тёмным. Кровь снова сочилась: он разодрал рану, пока держал её под водой. Она села напротив, придвинула аптечку. Свет падал на её лицо: мокрые волосы завивались у висков, на шее проступал свежий синяк — пять тёмных пятен от его пальцев. Размотала бинт. Ткань отлипала с влажным, чмокающим звуком. — Ты идиот, — сказала почти ласково. — Угу. Она смочила вату перекисью. Холод коснулся раны — он дёрнулся. Но не издал ни звука. Она работала осторожно, почти нежно. Пальцы скользили по его ладони — и она не чувствовала ничего. Ни ненависти. Ни любви. Только пустоту, в которой эхом отдавались его слова: «Какая ты красивая». Взяла свежий бинт. Обмотала. Виток за витком. Большой палец прошёлся по центру ладони — там, где линия жизни. Замер. — Я больше не буду орать про пепельницу, — сказала она. — Если ты больше не будешь меня топить. Он хмыкнул — сухо, без веселья. — Договорились. Пепельницу купим новую. А топить… — пауза. — Не буду. Обещаю. Ну и пиздабол. В спальне было темно. Дождь хлестал по жестяному отливу. Размеренно. Успокаивающе. Простыни, влажные, липли к телу. Они лежали на разных краях кровати. Впервые за долгое время — не касаясь друг друга. Между ними пролегала полоса холодной простыни — ничья земля. Эшли свернулась калачиком лицом к стене. Эндрю смотрел в потолок — на жёлтое пятно в углу. Она не спала. Прислушивалась к телу, как саднит горло. Прислушивалась к его дыханию — ровному, глубокому. После всего, что он сделал... уснул. Эшли медленно перевернулась. Потрогала разбитую губу кончиком языка. Завтра будет корка. Синяки на бёдрах, на плечах. Завтра будет трудно смотреть ему в глаза. Но сегодня… сегодня ей просто хотелось спать. Она придвинулась к нему. Преодолевая боль, стыд, страх, что оттолкнёт. Прижалась лбом к его плечу. Замерла. Он не отстранился. Во сне его рука легла на её спину. Эшли закрыла глаза. — Сладких снов, братик, — прошептала в его плечо. — Ты заслужил. И провалилась в сон без сновидений. Самый страшный кошмар уже случился с ней сегодня.