Коробка с братом

Утро наступило не со светом — со звуком. Тяжёлые шаги на лестничной клетке. Не одного человека — нескольких. Гулкие, уверенные, не прячущиеся. Эндрю открыл глаза за секунду до того, как кулак ударил в дверь. Прошло три дня. Три дня, за которые они почти не говорили о том, что случилось в ванной. Эшли носила его футболку, закатывая рукава, и старалась не смотреть на его руки. Эндрю пил кофе и смотрел в окно — туда, где за серыми домами пряталось что-то, чего он не мог себе позволить. Надежда. Они спали на разных концах кровати, но каждое утро просыпались сплетёнными. Во сне их тела не знали запретов, которые они выдумали наяву. А потом пришли они... Глухое, тяжёлое «бум-бум-бум», от которого задребезжало стекло в кухонной форточке. Он сел на кровати рывком — сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок, в кишечник. Левая рука заныла — он спал на ней, бинт сбился, марля присохла к ране. Второй удар — громче, настойчивее. — Открывайте! Пора поговорить! Голос был чужим, грубым, с хрипотцой. Не из банка. Не из вежливой службы взыскания, которая звонит по утрам и представляется полным именем. С улицы. С того берега, где живут те, кто не играет по правилам. Эшли рядом не было. Простыня смята, подушка сброшена на пол — она вскочила, когда услышала шаги. Он не слышал, как она встала. Не слышал, как пошла к двери. Спал как убитый — после вчерашнего тело вырубилось, провалилось в чёрную, беспамятную яму. Он вылетел в коридор босиком, в одних трусах. Холодный линолеум обжёг ступни. Эшли стояла у двери, прижавшись к косяку спиной. В его футболке — серой, растянутой, сползающей с плеча. Босая. Волосы спутаны. В одной руке — кухонный нож. Лезвие блеснуло в утреннем свете, и она заметила на нём своё отражение — чужое, с распухшей губой, с синяком на шее. Она почти обрадовалась, что он не спросил, почему она взяла нож. — Не открывай, — прошептал он. — А ты думаешь, я собралась? — Она не обернулась. Голос был тихим, но ровным. Слишком ровным. Таким же, каким он говорил с ней в переговорной, когда увольнял Толстожопый. Третий удар. Теперь дверь ходила ходуном — дешёвое дсп, в котором они меняли замок дважды, потому что первый сломался в первую же неделю. Петли жалобно скрипели. — Открывай, говорю! Не усложняй! Эндрю схватил Эшли за плечо — дёрнул назад, заслоняя собой. Встал между ней и дверью. Спиной к двери? Нет. Лицом. Будто мог прожечь взглядом доски. — Грейвз, мы знаем, что ты дома! — другой голос. Моложе, наглее. — Трубку не берёшь — мы пришли лично! Давай по-хорошему, заплати часть — и мы отстанем на месяц. — Часть чего? — выдохнула Эшли ему в спину. — У нас нет ничего. Ни копья. Мы даже не знаем, сколько им нужно. Они сами не знают — просто пришли трясти, пока что-то не выпадет. Эндрю молчал. Слушал. Считал голоса. Двое. Может, трое. Тяжёлые — по шагам, по дыханию. Не бегают, не прячутся. Им не впервой. — Твой сосед сверху, Грейвз, сказал, что ты дома! — Первый голос, хриплый, смеялся. — Хороший мужик. Дал нам ключи от подъезда. А ведь мог не давать. Но он понимает — с нами лучше дружить. Сосед сверху. Тот самый, который включал музыку по ночам. Которого они слышали сквозь потолок — шаги, скрип кровати, глухие удары, похожие на... Она не хотела думать, на что. Эшли вжалась в его спину. Горячим лбом между лопаток. Он чувствовал её дыхание — частое, поверхностное, с тем самым сипом, который остался после вчерашней воды. — Что будем делать? — прошептала она. Он не ответил. Потому что не знал. Они ушли через двадцать минут. Поняли, что сегодня не откроют. Потоптались на лестнице, поговорили о чём-то вполголоса. Хлопнула входная дверь подъезда. Тишина. Эндрю стоял всё там же — босой, в трусах, вжавшись спиной в дверь. Мышцы затекли. Он не заметил. Эшли опустила нож на тумбочку в коридоре. Металл звякнул о дерево — звук показался оглушительным после тишины. — Они вернутся, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Я знаю. — С соседями поговорили. С нашим, сверху. Ключи у них есть. Могут прийти в любой момент — мы даже не услышим шагов, если они захотят быть тихими. Эндрю медленно сполз по двери на пол. Сел, вытянув ноги, уставившись в противоположную стену. На обои с пузырями — там, где текла труба, и они не могли вызвать сантехника, потому что денег не было даже на вызов. — Они правы, — сказал он глухо. — Я трубку не беру. Уже неделю. Сначала автоответчик, потом просто... перестал. — Зачем тебе с ними разговаривать? Чтобы они сказали то же самое, что и в письме? «Платите или суд»? У нас нет денег, Эндрю. От слова совсем. Даже на адвоката, если дело дойдёт до суда. — Я знаю. — Тогда хватит сидеть и смотреть в стену! Они придут снова. Может, завтра. Может, через час. Может, когда тебя не будет дома — и тогда встретят меня одну. Ты этого хочешь!? Он поднял голову. Посмотрел на неё снизу вверх. Она стояла в дверях коридора — босая, в его футболке, с растрёпанными волосами. На шее — синяк. На губе — запёкшаяся корка. — Они не посмотрят, что я девушка, Эндрю. Им плевать. Они будут трясти меня так же, как трясли бы тебя. А если я не смогу заплатить — они найдут способ заставить. Поверь, я знаю таких людей. Они не отстанут. Он провёл рукой по лицу — по щетине, по сухой коже, по мешкам под глазами. — Что ты предлагаешь? Она шагнула к нему. Сел на корточки — так, что их лица оказались на одном уровне. Взяла его за подбородок — пальцы холодные, цепкие. Повернула к себе. — То, что я предлагала вчера. План. Только теперь не абстрактный — конкретный. С цифрами, с датами, с запасным выходом. — У нас нет запасного выхода. — Будет. Если мы его сделаем Они перешли на кухню. Эшли поставила чайник. Старый, с накипью — он свистел на отсутствие денег. Эндрю закурил у окна, смотрел во двор. Пустая детская площадка. Вчера там были дети. — Мы не можем здесь оставаться, — сказала она не ему — стене. — Если они уже разговорили соседей... ты понимаешь? — Понимаю. — Дым уходил в форточку. — Куда мы поедем? На какие шиши? — Понятия не имею. — Она развернула мятый конверт, повертела в пальцах. — Но если мы останемся... они придут снова. Не одни. С инструментами. Дверь — говно, её вынесут за минуту. — Ты предлагаешь бежать? — Я предлагаю готовиться бежать. — Она взяла карандаш. Написала на конверте одно слово: «НАЛИЧКА». — Если у нас будут деньги... хоть какие-то... мы сможем убраться в тот же день. Снять какую-нибудь комнату в общаге. Или подвал. Мне насрать. — А кредит? — А что кредит? — Она усмехнулась. Пусть идёт в суд. Будет пристав. Пристав — это бумажки. Не выбитые двери. — Ты уверена? — Нет, блядь. — Она стукнула ладонью по столу. Чашки подпрыгнули. — Я вообще ни в чём не уверена. Но сидеть и ждать, когда они придут вытрясать из нас последнее... это не вариант. Он молчал. Смотрел на неё. Она заговорила снова — быстрее, сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль: — Твоя работа. Ты говорил, что можешь положить их серверы. — Могу. — Вот и положи. — Она подалась вперёд. — Не ради денег. Ради времени. Если они запаникуют — может, отстанут на пару недель. А там... я что-нибудь придумаю. — «Что-нибудь»? — Например, пойду в тот круглосуточный. — Она кивнула в сторону окна. — Уборщицей. Ночью. Платят копейки, но это живые деньги. И никто меня не увидит. — Ночью? Одна? — А ты со мной пойдёшь? — огрызнулась она. — Ты будешь мыть полы, пока я буду прятаться в подсобке? Он не ответил. Она продолжила — уже тише, почти шёпотом: — И сосед... этот, сверху. Который ключи им дал. Надо с ним поговорить. — О чём? — О том, что ему невыгодно с ними дружить. — Она провела пальцем по краю кружки. — Что мы слышим его шаги по ночам. Его гостей. Его... дела. Что если нам станет совсем хреново — мы можем забыть про взаимовежливость. — Шантаж. — Выживание. — Она подняла глаза. — Какая разница, как это называется? Он затушил сигарету. Подошёл к столу. Сел напротив. — А если он не согласится? Или они не отстанут? И денег не будет? И ты не сможешь работать? Она сжала конверт. Края помялись. — Тогда уходим. В ночь. Собираем документы, наличку... и просто исчезаем. В другой город. С чужими именами. С мешком барахла. — И долго мы так протянем? — Дольше, чем здесь. — Она не отвела взгляд. — Здесь нам осталось недолго, Эндрю. Либо мы свалим сами, либо они нас вышвырнут. Я выбираю первый вариант. Он долго молчал. Потом кивнул — медленно, тяжело. — Будем копить. Работать. Молчать. А если не вывезем — уйдём. Всё равно терять нечего. — Вместе? Он посмотрел на неё. На синяк на шее. На запёкшуюся губу. На свои пальцы, которые всё ещё помнили её вкус. — А у тебя есть кто-то ещё?