Коробка с братом

Ночь была мокрой. Дождь не прекращался вторые сутки — мелкий, противный, зарядивший, кажется, навсегда. Он просачивался под воротники, за шиворот, в обувь, в самое нутро — туда, где холод превращался в дрожь, а дрожь — в оскал. Эндрю стоял у стены дома, вжавшись спиной в шершавую штукатурку. Капюшон промок насквозь — вода текла по лицу, по шее, за шиворот. Он не замечал. Он смотрел на фонарь в конце переулка — на жёлтый круг света, в котором кружились миллионы мелких капель, похожих на живых существ. Эшли стояла рядом. Молчала. Он чувствовал её дрожь — не от холода. От кашля, который она сдерживала, прижимая кулак ко рту. «Кхе». Тихо. Почти беззвучно. Но он слышал. — Ты не должна была идти, — сказал он, не глядя на неё. — А кто должен? Ты? — Она усмехнулась — одними губами, без звука. — Ты даже сигареты не можешь попросить без того, чтобы не впасть в ступор. Я нужна там. Я — лицо. Невинная девушка, которая потерялась и хочет спросить дорогу. — А если он узнает тебя? Если видел в магазине, на улице? — Не узнает. — Она поправила чокер — чёрный, кожаный, с маленькой серебряной застёжкой, который носила не снимая. — Таких девушек — тысячи. Он не запомнит. Он хотел возразить. Не успел. Шаги. Тяжёлые, уверенные, неспешные. Из-за угла вышел мужчина — лет сорока пяти, может — пятидесяти. В сером пальто, в тёмном шарфе, в начищенных ботинках. Шёл быстро, но не нервно, значит хотел домой. В одной руке — зонт, в другой — телефон. Свет экрана подсвечивал его лицо: самое обычное, без примет. Не толстый, не худой, не сильный, не слабый. Просто тело с бумажником в кармане. Эшли вышла из тени первой. Шагнула ему навстречу — лёгкая, быстрая, почти неслышная. Капюшон откинут — волосы мокрыми прядями прилипли к щекам, ко лбу, к шее. Улыбка — дежурная, невинная, та самая, которую она репетировала перед зеркалом. — Извините, вы не подскажете, который час? — Голос был сладким, девичьим, совершенно не похожим на её обычный — тот, которым она огрызалась, кричала, шептала угрозы. Сейчас она звучала как та, кого нужно пожалеть. Мужчина остановился. Посмотрел на часы — механические, с кожаным ремешком, золотым ободком. Открыл рот, чтобы ответить. Она видела его глаза. В них не было страха. Не было уважения. Только жалость. Как будто он смотрел на бродячую кошку, которую можно погладить — или пнуть. Эшли ненавидела этот взгляд. Её пальцы сжали нож сильнее. "Ты меня не запомнишь? В этот момент Эндрю вышел из-за спины. Бесшумно. Как призрак. Как тот, кого не должно быть. Встал у мужчины за спиной — на расстоянии вытянутой руки. Чуть ниже, чуть уже в плечах. Он видел его затылок — коротко стриженный, с сединой на висках, с родинкой за ухом. Видел, как пальцы, сжимающие телефон, дрогнули от неожиданности. — Кошелёк, телефон, — сказал Эндрю. Глухо. Без интонации. Мужчина замер. Медленно обернулся. — Пожалуйста, — сказал мужчина. Голос был ровным. Вежливым. Как будто он просил передать соль за столом. — Что? — Эндрю не понял. — Я сказал — пожалуйста. — Мужчина аккуратно, без резких движений, достал из внутреннего кармана бумажник. Кожаный, чёрный, потёртый на углах. — Вот. Здесь всё, что есть. Телефон тоже забирайте. Он протянул бумажник. Телефон — в другой руке. Эндрю машинально взял. Посмотрел на них, как на инопланетные артефакты. На бумажник — кожаный, тёплый от тела. На телефон — в силиконовом чехле, с треснувшим защитным стеклом. — Вы не будете сопротивляться? — Нет. — Мужчина покачал головой. — У меня дома жена и маленькие дети. Берите и идите. Я не заявлю в полицию. Я вас не видел, идёт? Он развернулся. Сделал шаг. Эшли шагнула следом. В руке нож. Кухонный, с чёрной рукояткой, которым она резала хлеб утром. Он блеснул в свете фонаря переливаясь. Эндрю не успел крикнуть. Удар был быстрым. Точным. Чётко вшею, сбоку, туда, где сонная артерия пульсирует ближе всего к коже. Мужчина всхлипнул — коротко, удивлённо. Рука дёрнулась к горлу, нащупала лезвие, пальцы обхватили холодную сталь. Кровь хлынула не сразу. Сначала была пауза — секунда, две, три, — в которой ничего не происходило. Мужчина стоял, прижимая ладонь к шее, и смотрел на Эшли расширенными глазами. В них не было страха. Было недоумение. «Зачем? — спрашивали его глаза. — Я же отдал всё». Потом кровь пошла. Тёплая, густая, пахнущая железом. Она хлынула между пальцами, залила ворот белой рубашки, потекла по шарфу, по пальто, по ботинкам. На асфальт. В лужи. Мужчина опустился на колени — сначала на один, потом на другой. Руки всё ещё сжимали шею, но пальцы уже не слушались. Он упал на бок. Дёрнулся раз, другой. Затих. Эшли стояла над ним. С ножом в руке, с каплями крови на щеке — там, куда брызнуло. Дышала часто, неровно, с тем самым сипом «кхе», который не проходил после утопления. — Я же... я же дал всё, — прошептал мужчина. — Зачем... зачем вы... Он не договорил. Только губы шевелились — всё медленнее, медленнее. Глаза остекленели, уставились в мокрый асфальт, в маленькую лужу, в которой отражался фонарь. Эндрю стоял не двигаясь. Смотрел на тело. На лужу крови — быстро растущую, смешивающуюся с дождём, становящуюся розовой, водянистой. На Эшли... На её дрожащие пальцы, сжимающие нож. На её лицо — белое, как бумага, с чёрными разводами туши от дождя. — Что ты наделала, — прошептал он. — Он же... он же отдал всё... — Он нас видел, — сказала она ровно. — Лица. Одежду. Рост. Всё. Он пошёл бы в полицию. Не сразу, может быть, но пошёл бы. Сказал бы — «двое, парень и девушка, молодые, примерно такого-то роста». И нас бы нашли. Рано или поздно. — А теперь не найдут!? — Теперь нет. — Она наклонилась. Вытерла нож о пальто мужчины — о серую ткань, которая мгновенно впитала кровь, стала тёмной, почти чёрной. — Помоги мне. Надо убрать тело. Не здесь. Не сейчас. — Нет, — сказал он. — Я не буду. Это не я. Я не такой. — Какой? — Она посмотрела на него. — Какой ты, Эндрю? Тот, кто топил сестру в ванной? Или тот, кто стоял на коленях и умолял её кончить? — Это другое. — Это то же самое. — Она шагнула ближе. — Мы всегда были такими. Просто раньше у нас не было повода — Твою мать, блядь, Эшли... Куда его теперь деть? За углом камеры... Прохожие могли услышать. — В подвал, — сказала она. — Вон там, за углом, есть старый склад. Я видела, там дверь открыта. Оттащим туда. А потом решим, что делать... Он хотел возразить.... Но не нашёл слов. Взял тело за руки — ледяные, тяжёлые, безжизненные. Эшли взяла за ноги. Потащили по мокрому асфальту — оставляя за собой тёмный, размытый дождём след. Склад встретил их запахом. Запах был первым — старым, знакомым, въевшимся в память. Пыль, ржавчина, прелое дерево. Точно такой же, как в том складе, много лет назад. Та же темнота, те же штабеля досок, те же тени в углах. Они опустили тело на бетонный пол. Тяжело, с глухим стуком — как мешок с костями, как вещь, которую больше никогда не назовут человеком. Эшли прислонилась к стене. Сползла по ней вниз — села на корточки, потом на пол. Прижала ладонь к груди, где под рёбрами саднило, ныло, горело. Кашель вырвался наружу — не тот тихий «кхе», а глубокий, влажный, с бульканьем. Она зажала рот рукавом — ткань сразу промокла, стала липкой. — Эшли, — он опустился перед ней на корточки. — Тебе плохо? — Всё нормально, — прохрипела она. — Вода... ещё не вышла вся. Из лёгких. Пройдёт. — Нам надо вызвать... — Кого? «Здравствуйте, я утопила свою сестру, а она теперь кашляет кровью, приезжайте»? — Она усмехнулась — и закашлялась снова. — Нет. Само пройдёт. Или не пройдёт — тогда проще тебе будет. Он не знал, что ответить. Она поднялась — держась за стену, пошатываясь, с кашлем, который разрывал горло. Посмотрела на тело. На лужу крови, уже застывающую, тёмную, почти чёрную в тусклом свете, просачивающемся через щели. — Есть тут что-нибудь? — спросила она, оглядываясь. — Ножовка? Топор? Тесак? — Ты... ты хочешь... — Разделать, — закончила она спокойно. — Мясо на котлеты. Мы же голодные, Эндрю. А у нас в холодильнике мышь повестлась. А здесь целая тушка! Бесплатно. — ЭШЛИ! Она повернулась к нему. В свете фонаря её лицо было бледным, с чёрными провалами под глазами, с запёкшейся кровью на щеке. — У нас нет денег. МЯСО, которое мы можем заморозить, нарезать, нажарить. Которое даст нам силы жить дальше. Он молчал. Она пошла искать инструменты. Тесак нашёлся в углу — заржавленный, с деревянной рукояткой, в которой торчала заноза. Эшли взяла его — взвесила в руке, провела пальцем по лезвию. Острое. — Начинай, — сказала она, протягивая тесак Эндрю. — Я не могу. — Можешь. Ты уже делал это. Помнишь? Ты закрыл ящик. Ты знаешь, что такое — быть палачом. — Она кашлянула — в ладонь, в кулак. — А теперь ты будешь мясником. Это легче. Честное слово! Он взял тесак. Рука дрожала. Подошёл к телу. К мужчине в сером пальто, которое уже не было серым — тёмно-бордовым от крови. К мужчине, у которого дома остались жена и маленькие дети. Который сказал «пожалуйста». Первый удар пришёлся по шее — туда, где он уже перерезал сонную артерию. Хруст. Кости ломались не так, как в фильмах. Не звонко, не чисто. С влажным, глухим треском — как ветка, которую ломают через колено. Кровь брызнула — не сильно, почти вся уже вытекла. Но запах стал сильнее. Железо. Мясо. Что-то сладковатое, тошнотворное. Второй удар. Третий. Голова отделилась от тела. Эшли стояла рядом. Смотрела. Не отворачивалась. — Молодец, — сказала она тихо. — Теперь конечности. Мы не сможем унести всё сразу. Только то, что поместится в мешки. Он резал. Она собирала. Отрезанные руки, ноги, туловище — по частям. Заворачивала в найденные на складе мешки — из-под цемента, из-под удобрений. Промокшие, рваные, но целые. В конце концов он уронил тесак. Сел на пол. Уставился в свои руки — красные, липкие, с кусочками плоти под ногтями. — Готово, — сказал он. Голос был чужим. — Не совсем, — ответила она. — Мы должны забрать это домой. Разделать. Заморозить. Приготовить. — Ты... ты будешь это есть? — А ты? — Она посмотрела на него. — Ты будешь голодать? Или ты съешь то, что мы добыли? Он не ответил. Домой возвращались под утро. Дождь кончился. Небо очистилось — серое, мутное, но без дождя. Эшли несла один мешок — самый лёгкий, с руками. Эндрю — два, потяжелее. Туловище и ноги. Коллекторы не ждали у подъезда. Сосед сверху не выглядывал. Тишина. Они поднялись на свой этаж. Заперли дверь на все замки. Эшли прошла на кухню. Достала разделочную доску — большую, деревянную, которую не использовали годами. Нож, что пришлось очищать. — Давай сюда, — сказала она, кивнув на мешок с руками. Он поставил мешок на стол. Она развязала узел. Засунула руку внутрь — достала первую руку. Мужскую, крупную, с часами на запястье. Сняла часы. Положила на стол. Положила руку на разделочную доску. — Что ты делаешь? — спросил он. — Котлеты, — ответила она. — Ты будешь помогать или так и будешь стоять и смотреть? Он подошёл. Она резала мясо. Не умело, но настойчиво. Отделяла мышцы от костей, срезала кожу, выбрасывала в ведро то, что нельзя было съесть. Кашляла. Вытирала губы тыльной стороной ладони — и снова резала. — Ты бледная, — сказал он. — Я всегда бледная, — ответила она. — Это моё природное очарование. — Эшли. — Эндрю. — Она подняла на него глаза. — Помоги мне. Пожалуйста. Я не справлюсь одна. И если я упаду — я не встану. Мне нужно закончить. Он взял нож. Они резали вместе. Молча. Синхронно. Как тогда, на складе, когда он резал, а она собирала. К утру мясо было разделено. Кости — в один пакет, для бульона. Мясо — на котлеты, на гуляш, на жаркое. Печень, сердце, почки — отдельно. Язык — отдельно. Всё, что можно использовать. Эшли стояла у плиты, жарила первые котлеты. В футболке, в трусах, босая. Волосы спутаны, лицо бледное, под глазами — чёрные круги. Но она улыбалась. — Хорошо пахнет, правда? — спросила она, не оборачиваясь. Эндрю сидел за столом. Смотрел на её спину — на позвонки, выпирающие сквозь тонкую ткань, на синяки на бёдрах, на лодыжки — красные, опухшие, со следами от верёвки, которой они связывали мешки. — Да, — сказал он. — Пахнет. — Мы справимся, Эндрю. — Она перевернула котлету. Жир зашипел, разбрызгиваясь по плите. — У нас есть еда. У нас есть план. У нас есть мы. Этого достаточно. Он не ответил. Она поставила тарелку с котлетой перед ним. Села напротив. Взяла свою — откусила, поморщилась. Он жевал. Не чувствуя вкуса. Мясо было сухим, жёстким, с привкусом железа — или крови, которая въелась в ладони. Он проглотил. Желудок сжался, готовый извергнуть обратно. Но он сдержался. Потому что если бы он вырвал... она бы посмотрела на него с тем же выражением, с каким смотрела на того мужчину. С жалостью. — Недосолила, — сказала она. — В следующий раз добавлю больше. — В следующий раз? — Он поднял бровь. — А ты думал, это последний? — Она усмехнулась — криво, устало. — Нет, братец. Это только начало. Она доела котлету. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Посмотрела на пустую тарелку — на остатки жира, на крошки. — Завтра, — сказала она. — Нам нужно будет сходить в банк. Снять деньги с его карты. Пока не заблокировали. — Ты знаешь пин-код? — Угадаю. — Она пожала плечами. — У людей в его возрасте обычно дни рождения детей. Или годовщины свадеб. Попробуем несколько вариантов. Если нет — снимим через терминал, без кода, по карте. По мелочи, но нам хватит. Эндрю кивнул. Она встала. Подошла к плите. Выключила газ. Обернулась. — Ты боишься? — спросила она. — Да, боже, БЛЯДЬ, ЭШЛИ.— он готов был её придушить. — Я тоже, — сказала она. — Глаза боятся – руки делают! Подошла и прижала к себе. – Ты не один, мой дорогой. Никто нам ничего не сделает. Я сделаю бам-бам!! Пальцами сделала пистолетик и изобразила «выстрел» у виска.