Коробка с братом

Эшли сидела на корточках у кухонного стола, сжимая в руке мокрую тряпку, и смотрела на тёмные разводы на линолеуме. Вчера их не было. Вчера здесь лежало мясо. Она кашлянула — в кулак, в сгиб локтя. Влажно, глубоко, с металлическим привкусом. — Вставай, — сказала она, не глядя на Эндрю. Он сидел за столом, уставившись в одну точку — туда, где на столешнице осталась тонкая, почти невидимая борозда от лезвия. — Работа не ждёт. Он не пошевелился. — Эндрю. — Я слышу. — Тогда почему ты сидишь? — Она поднялась — медленно, держась за край стола. Колени дрожали, в груди саднило. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. — Надо отмыть всё. До блеска. Чтобы никто не пришёл и не спросил: «А почему у вас пол коричневый?» — А если спросят? — Он поднял голову. Глаза красные, воспалённые, с чёрными кругами. — Что мы скажем? — Скажем, что я разбила бутылку вина. Красное, сладкое, дешёвое. Отмывается плохо, оставляет следы. — Она говорила ровно, будто репетировала. — Это не ложь. Я действительно разбила бутылку. Неделю назад. Помнишь? Он помнил. Тот бокал, ту драку, ту кровь — её собственную, из разбитой губы. — Вставай, — повторила она. — Воды в баке нет, придётся греть на плите. Я займусь ножами. Ты — пол и стены. Они работали молча. Эшли стояла у раковины, сжимая в пальцах губку. Ножи — три штуки, от кухонного набора, который достался им от прошлых жильцов, — лежали на дне раковины в мыльной воде. Она брала каждый, тщательно намыливала, тёрла лезвие до тех пор, пока металл не начинал блестеть. Проводила пальцем по кромке — остро. Достаточно остро, чтобы резать мясо. Достаточно остро, чтобы резать горло. Она кашлянула — в плечо, в рукав футболки. Ткань сразу промокла. Она не посмотрела. Продолжила тереть. Эндрю стоял на коленях посреди кухни. В руке — тряпка, в ведре — мутная, розоватая вода. Он водил по линолеуму методично, кругами, туда-сюда, туда-сюда, пока ткань не становилась тёмной от грязи, которая не хотела оттираться. — Сильнее дави, — бросила она, не оборачиваясь. — Кровь въедается. Если оставить — будет пахнуть. — Откуда ты знаешь? — Догадалась. Он надавил. Тряпка скрипнула по линолеуму. — А стены? — спросил он. — Какие стены? — Я... — он запнулся. — В коридоре. Когда он... когда я нёс мешок. Я прислонился к стене. Там осталось красное. Эшли закрыла кран. Вытерла руки о своё же бедро — футболка была уже безнадёжно грязной. Подошла к нему, протянула руку. Он вложил в её ладонь тряпку. — Показывай. Коридор. Жёлтые обои с пузырями — там, где текла труба. И одно тёмное, расплывчатое пятно на уровне плеча — на том месте, где он прижимался спиной к стене, тяжело дыша, сжимая в руках мешок, из которого сочилось. — Отойди, — сказала она. Отошёл. Она опустилась на корточки, намочила тряпку, намылила — прямо на стене, сухой тряпкой, не жалея средства. Тёрла. Круговыми движениями — как учила бабушка, когда она была маленькой и помогала мыть посуду. Тёрла до тех пор, пока пятно не исчезло, оставив после себя влажное, чуть более светлое место на обоях. — Высохнет — не видно будет, — сказала она, разглядывая результат. — Если кто спросит — оттирали грязь. Кофе пролили. Или вино. Или... — Или кровь, — закончил он. — Или кровь, — согласилась она. — Но никто не спросит. Потому что никто не захочет знать. Она вернулась на кухню. Эндрю — следом. Она взялась за столешницу — ту самую, где лежало мясо, где стояла разделочная доска, на которой она срезала кожу с человеческой руки. Вода с мылом, губка, нажим. И снова, и снова, и снова. — Как ты? — спросил он. — Что — как? — Она не обернулась. — Твои лёгкие. Ты кашляешь. Уже сутки. Не прекращается. — Пройдёт. — Ты говорила это вчера. И позавчера. — Я сказала — пройдёт. — Она выпрямилась, повернулась к нему. Лицо бледное, под глазами — тени, на губах — запёкшаяся кровь от укусов. — Отстань, Эндрю. Я не ребёнок. Я знаю, когда мне нужен врач. Сейчас — не нужен. — А когда будет нужен? — Когда мы будем в другом городе, с другими документами и с деньгами, которых хватит на частную клинику. — Она усмехнулась — одними губами, без звука. — А пока — я работаю. И ты работаешь. Не отвлекай. Он достал из-под раковины пакет с мусором — старый, чёрный, почти прозрачный от того, что был слишком тонким. Собрал окровавленные тряпки, губки, бумажные полотенца, которые они использовали, чтобы промокать лужи. Завязал узлом. Поставил у порога. — Выйти надо, — сказал он. — Выбросить. — Не сейчас. — Она даже не повернулась. — Ночью. Когда стемнеет. Когда никто не увидит. — А если кто-то откроет пакет? — Кто будет открывать чужой мусор? — Она наконец обернулась. — Ты параноик, Эндрю. Это хорошо. Но не перегибай. Он хотел возразить. Не нашёл слов. К обеду кухня была чистой. Не стерильной — чистой. Настолько, насколько это было возможно. Обои — без пятен, пол — без разводов, ножи — на магнитной ленте у плиты, блестящие, как новые. Эшли стояла посреди комнаты, руки в боки, и оглядывала результат. — Норм, — сказала она. — Если не присматриваться — не видно. — А если присматриваться? — Тогда видно. Но кто будет присматриваться? У нас нет гостей. Коллекторы в квартиру не заходят. — Она кашлянула — в кулак, в ладонь. — Соседи сверху — сами рады не смотреть на нас. Всё хорошо. — Ты так говоришь, будто веришь в это. — А я верю. — Она повернулась к нему. — Должна верить. Иначе зачем всё это? Зачем мы убили того человека? Зачем резали его на куски? Зачем мыли пол три часа? Чтобы сдаться? Нет. Чтобы жить дальше. Он молчал. Она подошла к нему. Взяла за руку — за ту самую, которой он держал тесак, которой сжимал мешок, которой касался её лица, когда она кончала. Пальцы были холодными. — Мы справимся, Эндрю, — сказала она. — Не ври мне, что не веришь. Я вижу твои глаза. Ты веришь. — Верю, — сказал он. Потому что не мог сказать иначе. Она достала из кармана телефон. Не свой — тот. Треснутый экран, силиконовый чехол с вытертыми краями, зарядка — на двадцать процентов. Включила. Экран засветился — и высветил сообщения. Жена. Тридцать семь непрочитанных. Последнее — час назад: «Ты где? Я звоню в полицию. Дети плачут. Ответь, пожалуйста». Эшли прочитала. Потом убрала телефон в карман. Она будет звонить. Днями. Ночами. Пока не заблокируют номер по её заявлению. — Эшли убрала телефон. — Это хорошо. Значит, она не знает, что он мёртв. Не ищет тело. — Что там? — спросил Эндрю. — Ничего, — сказала она. — То, что мы знали. У него есть семья. — И что мы будем делать? С телефоном? — Пригодится. — Она пожала плечами. — Карта, контакты, переписка. Потом решим. Он хотел спросить — что значит «потом»? Как — «решим»? Но не спросил. Потому что боялся ответа. Она снова кашлянула. На этот раз — дольше, надрывнее. Согнулась пополам, прижала ладонь к груди, замерла, ожидая, когда отпустит. Эндрю подошёл, положил руку ей на спину — между лопаток, туда, где под кожей чувствовались позвонки. — Тебе нужно лекарство, — сказал он. — Антибиотики. Что-то от кашля. — Надо, — согласилась она, выпрямляясь. — Но сначала — деньги. Без денег — ни лекарств, ничего. Идём в банк. Завтра. — Завтра? — Он нахмурился. — Ты себя чувствуешь... — Завтра я буду чувствовать себя так же, как сегодня. Или хуже. А деньги нужны сейчас. — Она посмотрела на него. — Или ты хочешь, чтобы я сама пошла? — Нет. — Тогда уговор. Завтра идём в банк. Ты — снимаешь деньги. Я — жду на улице. В случае чего — сматываемся в разные стороны. Встречаемся дома. — А если не встретимся? — Встретимся. — Она усмехнулась. — Мы всегда встречаемся. Куда я без тебя? Вечером — стук в дверь. Не тот. Не грубый, не тяжёлый. Вежливый. Короткий — три удара, пауза, ещё два. Эшли замерла у плиты, где грела воду для чая. Эндрю — у стола, сжимая кружку так, что побелели костяшки. — Не открывай, — прошептал он. — А если это соседи? — Зачем соседям к нам? — Не знаю. Вода течёт. Шум. Запах. — Она шагнула к двери. — Я открою. Ты — сиди здесь. Она не спросила разрешения. Просто пошла. В его футболке, босая, с растрёпанными волосами. С улыбкой, которую надела, как маску — ту самую, дежурную, «у меня всё хорошо». Щёлкнул замок. — Да? — Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы видеть лицо. Женщина. Лет пятидесяти, в халате, с влажными руками, с выбившейся прядью седых волос. Соседка снизу. — У вас вода течёт, — сказала женщина без предисловий. — Второй день. У меня на кухне потолок мокрый, обои пузырятся. Когда вы уже сантехника вызовете? Эшли моргнула. Потом улыбнулась — шире, виноватее. — Ой, простите, пожалуйста! Мы вызывали — он сказал, что приедет на той неделе, но так и не приехал. Теперь опять звонить надо. У нас там труба под раковиной течёт — капает потихоньку, но видимо, достаточно, чтобы к вам добраться. Она говорила быстро, тараторила — как оправдывающийся ребёнок. Голос — выше обычного, с фальшивой ноткой. Эндрю слушал из кухни, сжимая кружку, и не дышал. — Вызовите завтра, — сказала женщина сухо. — Я не могу жить в сырости. У меня астма. — Обязательно! Завтра же и вызовем. Ещё раз извините! — Эшли кашлянула — не специально, по-настоящему. Прижала кулак ко рту, отвернулась в сторону. — Сами с этим мучаемся. Весь пол мокрый. Женщина посмотрела на неё — на бледное лицо, на красные глаза, на синяк на шее, который не прикрывал ворот футболки. Ничего не сказала. Кивнула. Ушла. Эшли закрыла дверь. Прислонилась к косяку спиной. Выдохнула. — Ещё одна свидетельница, — сказала она, когда вернулась на кухню. — Которая нас запомнила. Отлично. — Ты думаешь, она что-то заметила? — Синяк на шее — заметила. Кашель — заметила. Мокрый пол, который мы моем уже второй день — заметила. — Эшли села за стол, взяла кружку с остывшим чаем. — Но не свяжет. Не сегодня. А завтра мы вызовем сантехника. Реальный. Пусть придёт, посмотрит на трубу, скажет, что менять надо, а денег нет. Поставит в известность. И всё. — А если она всё-таки свяжет? — С чем? С убийством? — Эшли усмехнулась. — У нас в морозилке тридцать килограммов человечины, Эндрю. Даже если она вызовет полицию — они найдут мясо. Вопрос — найдут ли они нас до того, как мы уедем. — Мы уедем? — Обязательно. — Она допила чай, поставила кружку на стол. — Как только будут деньги. Как только я смогу дышать без кашля. Как только ты перестанешь вздрагивать от каждого стука в дверь. — А если мы никогда не перестанем? Она посмотрела на него долго. Потом протянула руку через стол, накрыла его ладонь своей. — Тогда мы будем вздрагивать вместе. И это не так страшно, как одному. Ночь. Тишина. Эшли спала на боку, поджав колени к груди, прижав руки к лицу. Дышала тяжело, с присвистом, иногда кашляла во сне — и тогда её тело содрогалось, но она не просыпалась. Эндрю сидел на краю кровати. Смотрел на неё. Слушал. Внизу, в подъезде, хлопнула дверь. Шаги — не один, двое. Тяжёлые, уверенные. Поднялись на первый этаж. Остановились. Он замер. Сжал пальцами край матраса. Шаги двинулись дальше — поднялись на второй. Потом на третий. Потом стихли — хлопнула дверь, голоса. Не у них. У кого-то другого. Может, у соседа сверху. Может, у того самого, который дал ключи коллекторам. Эндрю выдохнул. Лёг рядом. Не касаясь её. Просто рядом. Взял её руку — холодную, тонкую, с обкусанными ногтями. Сжал в своей. Она не проснулась, но её пальцы хотя бы дрогнули.