Коробка с братом

Пип. Пип. Пип. Она разлепила веки. Свет был не от солнечных лучей и даже не синий экран телевизора. Белый, стерильный. Потолок был плиточный, с разводами. Пахло хлоркой, спиртом и чем-то тошнотворным — так пахнет только в больницах. Она попыталась повернуть голову. Шея не слушалась. Попыталась поднять руку — запястье было привязано к поручню бинтом. Чтобы не вырвала капельницу. — Т-ш-ш~, — сказал голос. — Не напрягай горло. Она скосила глаза. На стуле, слишком далеко от кровати, сидел ветеринар. Те же очки с изолентой. Тот же мятый пиджак. Но теперь поверх пиджака был белый халат — небрежно накинутый, без застёжек. Он держал её за руку. — Где... — она попыталась сказать, но вместо голоса вышел только сип. Трубка в горле мешала. Она закашлялась, и трубка завибрировала, заставив всё внутри сжаться. — Кхрр... Гх... — Я сказал: не напрягай горло. — Ветеринар убрал руку. Поправил очки. Вздохнул — тяжело, с хрипом, как будто это он умирал, а не она. — Ты в реанимации, девочка. Твои лёгкие отказали. Я сделал что мог, но... я не волшебник. Эшли замотала головой. Слёзы потекли по вискам — она не чувствовала, как они ползут, только как холодят кожу за ушами. Трубка мешала говорить, мешала кричать, мешала дышать. — Не дёргайся, — сказал ветеринар. — Тебе дали седативное. Ты всё равно ничего не можешь изменить. Крехтя он встал. Колени хрустели, что казалось вот-вот развалятся. — Твой брат здесь, — сказал он, отворачиваясь к двери. — Он ждал. Долго ждал. Сейчас он... разговаривает. С медсестрой и с кем-то ещё. Он посмотрел на неё через плечо. В последний раз. В его глазах была жалость и сочувствие. — Я оставлю дверь открытой, — сказал он. — Тебе нужно слышать. И вышел. Дверь осталась приоткрытой. На ладонь, не больше. Свет из коридора лёг на кафель жёлтой полосой. И вместе со светом пришли голоса. Первый она узнала сразу. — Я не могу поверить, что всё кончилось, — сказал Эндрю. Его голос был... лёгким. Слишком лёгким. Она слышала этот голос раньше. Он тогда также рассказывал ей, что наконец-то сдал экзамен, который боялся завалить. Голос, с которого сняли груз. — Просто... не верится. Столько лет... Второй голос был женским. Мягким. Хитрым по-лисьи. — Ты сделал всё, что мог, — сказала Джулия. — Ты держался до конца... Врач сделал всё что мог, ей бы уже ни где не помогли. Ничего не осталось, Эндрю... За то теперь и ты, и она свободны друг от друга. Она бы хотела, чтобы ты жил дальше, Эндрю... И был счастлив... Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Тысячу раз нет. Она не этого хотела. Она вообще не хотела, чтобы он жил дальше — если это значило жить без неё. Если это значило просыпаться не с ней, есть не с ней, умереть не с ней. Какое «счастлив»? Чьё счастлив? «С этой шлюхой вместо меня!? Он и дальше хочет жить с ней!? Да чем она вообще понравилась... Тупорылая серая мышь...» «Она... Она не имеет права!! Она не может говорить за неё. Она не может говорить, что Эшли хотела бы» Трубка душила. Аппарат пищал чаще. Слёзы текли. Но внутри, под рёбрами, Эшли беззвучно орала. Я не хочу!!!!! НЕЕЕЕЕТ. Я не хочу, чтобы ты жил дальше. Я не хочу, чтобы ты был счастлив!!! СДОХНИ ЭНДРЮ СДОХНИ В МУКАХ ТУПАЯ СКОТИНА. Я хочу, чтобы ты был МОЙ. Т-ты не свободен, Эндрю.... Ты никогда не был свободен. Ты мой с того дня, как закрыл засов... Хахаха.... Да если я умру — ты умрёшь тоже...Ты останешься жить, но каждый раз, когда ты поцелуешь её, ты будешь ВИДЕТЬ И ХОТЕТЬ ТОЛЬКО МЕНЯ. Каждый раз, когда ты проснёшься ночью, ты будешь искать меня рядом. Каждый раз, когда ты скажешь «я счастлив», ты будешь врать. Ха-ха-ха... ХАХАХАХАХАХА. «ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ ДАЖЕ ЧЕРЕЗ МОЙ ТРУП» Эшли замерла. Пип. Пип. Пип. Сердце ускорилось, и аппарат запищал чаще. Она пыталась дышать ровно, но трубка мешала, слёзы мешали, голоса мешали. — Я должен чувствовать вину? — спросил Эндрю. — Я думал, что буду чувствовать. Но я просто... Господи, Джулс, я просто рад. Это неправильно, да? Радоваться, что твоя сестра... — Не договаривай. — Голос Джулии стал ближе, как будто она шагнула к нему. — Ты имеешь право. Ты имеешь право на жизнь. На нормальную жизнь. Она... она была не просто больной, Эндрю. Она была опасной. Она бы убила тебя... Не переживай, со мной ты в безопасности. Эшли рванулась. Бинт на запястье натянулся, впился в кожу. Она не чувствовала боли — только ярость. Только ужас. Она попыталась закричать, но трубка превратила крик в бульканье. «Гхрр... Ы-ых...» Аппарат запищал чаще. Никто не пришёл. — Я могу уехать, — сказал Эндрю. В его голосе появилось что-то новое. Мечтательное.— Помнишь, мы говорили? Другая страна. Дом. Нормальная работа. Никаких кредитов, никаких коллекторов, никаких... никаких трупов, Джулс. Господи, никаких трупов! ХАХ. Я просто хочу жить КАК ВСЕ НОРМАЛЬНЫЕ ЛЮДИ. — Ты и я, — повторила Джулия. — И больше никого. Никакой Эшли. Никаких звонков посреди ночи. Никаких истерик. — Ты даже не представляешь, — сказал он, и голос дрогнул, но не от горя. От облегчения. — Ты даже не представляешь, каково это... знать, что она больше никогда... что я больше никогда не увижу этот взгляд. Когда она смотрит и говорит «ты мой». Как будто я вещь. Как будто я ей принадлежу. А теперь... — А теперь ты свободен. Тишина. Потом тихий цмок. Поцелуй. Эшли закрыла глаза. Слёзы текли, трубка душила, аппарат пищал. Она слышала их шаги — они уходили по коридору. Вместе. Рука в руке. Голоса становились тише, слова уже не разобрать. Но последнее, что она услышала ЕГО СУКА СМЕХ. Она осталась одна. Пип. Пип. Пип. А потом даже писк прекратился. Тело везли её в багажнике. Не на заднем сиденье, в багажнике. Эшли кричала, пока были силы — сначала слова, потом просто звуки. «Энди! Энди! Я здесь! Открой! Я задыхаюсь! Гха... Гхак...» Но машина гудела, и её не слышали. Или слышали, но не слушали... Потом была длинная дорога тряская, с кочками, лужи. Крышка багажника вдруг открылась, и в глаза ударил свет. Белый фонарь. На дворе ночь. Эндрю вытащил её. Она уже не сопротивлялась, выдохлась, белолага. Только смотрела. На его руках, когда он нёс её, проступили вены. Он положил её на землю. Трава была мокрой. Рядом стояла Джулия с лопатой. И ещё одна лопата — воткнутая в землю, как крест. — Я не буду копать, — сказала Джулия. — Столько сил на неё впустую тратить... Эндрю взял лопату. Эшли лежала на боку и смотрела, как он копает. Лопата входила в землю с влажным чавканьем. Комья падали один за другим. Она попыталась подползти ближе, но руки скользили по траве, как по льду. — Эндрю... — прохрипела она. — Эндрю, пожалуйста. Х-х-х... Кха... П-посмотри на меня, жалкий трус. Я же здесь. Я ещё дышу. Т-ты же видишь, что я дышу... Он не оборачивался. Лопата входила в землю. Выходила. Яма росла. Джулия подошла к нему. Встала за спиной. Положила ладонь на его плечо. Провела ниже. Обняла со спины. — Ты всё делаешь правильно, — сказала она тихо, но Эшли слышала каждое слово. — Ей там место. Ты же знаешь. Ты всегда знал. Эндрю остановился. Выпрямился. Обернулся к ней. Эшли видела, как он смотрит на Джулию. Не так, как на неё... Как на отродье... Джулия потянулась к нему и нежно поцеловала. Эндрю ответил. — Нет! — Эшли закричала так, что горло разодрало в клочья. — А-А-А! Хрр... Не смей! Не смей её целовать! Ты мой! Ты МОЙ, Энди! Ты обещал! Ты сказал, что если бы было кольцо! Ты СКАЗААААЛ! Они не слышали. Целовались долго. Джулия отстранилась первой и улыбнулась: — Закончи. А потом поедем. Помнишь, ты говорил про другую страну? Про дом? Про нормальную семью? У нас всё это будет. Наконец-то сможешь спокойно спать, Эндрю. Я возьму твою фамилию, мне она больше идёт. Эндрю подошёл к Эшли. Наклонился. Поднял её на руки. Она была лёгкой — болезнь и голод съели почти всё. — Какая ты красивая, — сказал он. Те же слова. Тот же голос. Но теперь они звучали иначе — как прощание. Он держал её тушку над ямой. — Я ж-живая, — прошептала она. Губы дрожали. Слёзы текли по вискам, в уши, в волосы. — Энд-дрю, я ж-живая. Слышишь? Ннн... Хнык... Я дышу. Я любл-лю тебя. Я ВСЁ делала ради тебя. Ты м-мой... Ты не можешь... — Это бред, — сказала Джулия. — У неё жар. Она не понимает, что говорит. Клади. Он опустил её в яму. Земля была холодной. Гораздо холоднее, чем трава. — ЭНДРЮ! Он взял лопату. — ЭНДРЮ, НЕ НАДО!!! Первый ком земли упал ей на живот. Она попыталась сбросить его, но руки не слушались. — Я ЖИВАЯ! ЖИВАЯ! Х-х-х... Ыгх... А-А-А! Земля летела и летела. Он копал молча, методично, как машина. Джулия стояла рядом и смотрела. Иногда она улыбалась. Иногда что-то говорила — Эшли уже не разбирала слов. Земля попала в рот. Она закашлялась — грязью, слюной, кровью. «Кхрр... Гхак...» Хрип выходил всё тише. Грудь уже не поднималась, ей земля давила сверху. Она пыталась пошевелиться. Но рука не поднималась. Земля была слишком тяжёлой. — Мы справимся, — сказала Джулия. — Всё у нас будет хорошо, ты больше ни о чём не будешь беспокоиться~ И поцеловала его снова. Он обнял её грязными руками. Они стояли над могилой и целовались, пока Эшли задыхалась под землёй, не в силах даже закричать. Эшли подбросило. Она не поняла. Села или упала. Тело было везде: руки молотили воздух, ноги запутались в простыне, горло... горло горело так, будто она проглотила битое стекло. — А-А-А! ЫЫЫЫ... ХРРР... — она не кричала — выла. Звук шёл не из горла — откуда-то из-под рёбер, из того места, где только что лежала земля. Простыня была мокрой от пота. Волосы прилипли ко лбу. В комнате было темно — ни лампы, ни фонаря, только красный огонёк бойлерной трубы. — ЭНДРЮ! ЭНДРЮ, ГДЕ ТЫ?! — она орала в пустоту, в темноту, в красный глаз трубы. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ БЕЗ МЕНЯ! Никто не ответил. Она свалилась с кровати. Поползла. Пол был ледяным — бетон, не линолеум, здесь нет линолеума. Пальцы скребли по нему, ломая ногти. Она ползла к двери, которой не было, в угол, где ничего не было, в пустоту, где должен был быть он, но его не было, его не было, ЕГО НЕ БЫЛО. — Я ЖИВАЯ К ЕБАНОЙ МАТЕРИ ЭНДРЮ! — она орала до тех пор, пока голос не сорвался в свист. — Хрр... Гхх... Я... жи... Горло сдалось. Она открывала рот, но наружу выходил только воздух — сиплый, бессильный. Она упала лицом в бетон и лежала так, слушая, как в трубе стучит её собственное сердце. Или не её. Или вообще не сердце. А потом открылась дверь. С лязгом щеколды, со скрипом петель. В комнату вошёл свет Из коридора. И силуэт. Она не видела лица, но знала, что это он. — Эшли? Ты чё на полу?.. Голос был с раздражением пополам с тревогой. Она попыталась ответить и не смогла — только открывала рот, как рыба, выброшенная на причал. Эндрю бросил пакет, который держал в руках. Что-то звякнуло — кажется, консервная банка. Он вальяжно подошёл, опустился рядом, схватил её за плечи: — Эшли? Эшли, что случилось? Что с тобой!? Ты принимала что-то!? Хуже стало!? Она вцепилась в него ногтями. Вцепилась в его волосы и выдрала клок — он охнул, отшатнулся, но она держала, держала мёртвой хваткой, и в кулаке остались его чёрные спутанные пряди. — Тц-ц-сс... ты совсем больная?! — он перехватил её запястья. — Что с тобой, блядь!? У тебя жар? Ты бредишь?– вздохнул. – Если это очередной скандал на ровном месте и сценка, то иди нахуй, мне не до смеха! — Где... — она пыталась говорить, но вместо слов выходил только сип. — Гх... Где... ты... был... — В магазин сука ходил! — он почти кричал. — У нас жрать нечего! Я записку оставил, ты что, не видела?! Я на двадцать минут вышел! Она замотала головой. Слёзы текли, смешиваясь с потом и слюной. Её трясло. Она пыталась объяснить — про реанимацию, про разговор за дверью, про его смех, про яму, про Джулию, про землю во рту, но слова путались, выходили обрывками, всхлипами, сипами: — Ты... радовался... ты сказал... свободен... ты её... т-ты её целовал... вы меня... землёй... кх-х-х... я не... я дышала... Хнык... а ты... — Стоп, стоп, стоп. — Он сел на пол, притянул её к себе, прижал. Она колотила его кулаками в грудь — слабо, почти без силы. — Лейли... Прекрати. Это был сон. Сон, поняла? Я никуда не уходил. Я был магазине. За супом и хлебом. Никакой Джулии здесь нет. Ты меня слышишь? Посмотри на меня. Она подняла лицо. На нём Грязная футболка. Щетина. Синяки под глазами. — Я жив, — сказал он. — Ты жива. Это был сон, я рядом. — Скажи... — она сглотнула, горло обожгло. — Кха... Скажи, что любишь меня. Не как сестру. Скажи! Он замолчал. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было всё, что всегда было — вина, страх, ненависть, нежность, жажда. Вся их грёбаная жизнь в одном мгновении. — Ах.... Ладно... Эшли, я люблю тебя, — сказал он. Голос был тихим, хриплым, но твёрдым. — Не как сестру. Она резко отстранилась, насколько хватило сил. Упёрлась ладонями в его грудь, отодвинула себя от него на расстояние вытянутых рук и посмотрела ему прямо в глаза — мокрая, взлохмаченная, с разбитой губой, с синяками под глазами, с дрожащим подбородком. И стало сказала: — Нет! Никакого ладно! Нихуя не «ладно», Эндрю! Не так, будто я у тебя сигарету попросила... Скажи мне это по-настоящему. Не так, как будто ты в суде под присягой. Посмотри мне в глаза и скажи, почему тебе так трудно это сделать ради меня!? Да Эндрю пожалуйста!!! Я что так много прошу!? Хнык. Скажи... СКАЖИ КАК БУДТО ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ ЧТО ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ ПОТОМУ ЧТО ТАК И ЕСТЬ СУЧАРА!! — Господи, Эшли, почему до твоей тупорылой бошки не доходит... ааааргх... Ты такая надоедливая, аж зубы скрипят— Я люблю тебя не как сестру! Довольна!? Я люблю тебя так, что я не знаю, кто я без тебя. Так, что если ты умрёшь... Я... Я... не хочу быть свободным. Я не хочу быть счастливым с кем-то другим. Я хочу быть с тобой. Всегда. Ты слышишь, маленькая дрянь? Всегдаа-а! Она запрокинула голову назад — резко, как будто ей не хватило воздуха. Лицо было мокрым, рот открыт, из горла вырвался звук — не крик, не плач, а что-то среднее, сдавленное, идущее откуда-то изнутри, где все эти дни копился страх. — Ты понимаешь... — она говорила и захлёбывалась, слова цеплялись друг за друга, путались, падали. — Хнык... Ты понимаешь, что такое отношения?! Это не просто... это не когда тебе удобно! Это когда ты уступаешь! Когда ты поддерживаешь! Когда мне тяжело — ты должен быть рядом! Не в магазине! Не с Джулией! Со мной! Ты должен говорить мне это — вот это, что ты сейчас сказал, — не когда я уже на полу, не когда я сдохла от страха! А каждый раз! Каждый гребаный раз, когда мне страшно! Это и есть любовь! Подтверждение! Понимаешь?! Под-тверж-дение! Это же просто! Это так просто, Эндрю! Почему тебе всегда нужно, чтобы я дошла до ручки?! Почему ты не можешь просто... Она задохнулась. Голос сорвался в хрип. Она ударила его кулаком в грудь. И замерла, тяжело дыша, глядя на него снизу вверх мокрыми глазами. — Просто люби меня, — выдохнула она уже тихо. — И скажи это. И покажи это. И не заставляй меня выпрашивать. Я не хочу выпрашивать. Я. Не. Хо. Чу. ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ ЭНДРЮ!? Она подалась вперёд и поцеловала его. Это был поцелуй Эшли: влажный, отчаянный, с языком, с зубами, с привкусом крови из разбитой губы. Она обвила его шею руками, прижалась всем телом, вжалась так, будто хотела врасти в него, исчезнуть в нём, стать его кожей, его дыханием, его грёбаным сердцем. Он ответил. Не оттолкнул. Не замер. Ответил так же жадно. Его рука легла ей на затылок и в ответ сжала волосы снимая резинку с хвоста. А потом она отстранилась. Резко. Как будто воздух кончился. Всхлипнула — мокро, по-детски. И уткнулась лицом ему в грудь. — Н-не уходи, — прошептала она. Голос почти пропал, одни согласные. — Не уходи больше! Почему ты меня не предупредил!? — Не уйду, — сказал он. И это было похоже на правду. Или на ложь, которая — он знал — станет правдой. Он поднял её с пола. Она была лёгкой — слишком лёгкой. Отнёс на матрас. Укрыл одеялом. Хотел встать, но она вцепилась в рукав: — Побудь со мной... Он лёг рядом. Обнял её: прижал к себе, уткнулся носом в её волосы, пропахшие потом, дымом, болезнью, их общей жизнью. Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось — уже не хрип, не сип, просто тихое «х-х-х» в такт его сердцу. Она заснула. Он остался. Эндрю лежал в темноте, чувствуя её вес на своей груди — лёгкий, как у птицы со сломанными крыльями. Её дыхание выровнялось, пальцы всё ещё цеплялись за его футболку, даже во сне. Он смотрел в потолок, на красный глаз бойлерной трубы, и думал. Вот же психованная... Выдрала клок, расцарапала шею, устроила истерику на всю бойлерную. За то, что он вышел за супом. За супом, блядь... Просто ебануться... Когда-нибудь он надерет ей задницу за такие концерты... Чтобы в следующий раз, когда ей приснится, что он её хоронит, она проснулась и первым делом не волосы ему драла, а просто ткнулась носом в плечо и сказала: «Мне приснилось... побудь со мной...». Этого было бы достаточно. А потом... когда они выберутся отсюда. Когда у них будут нормальные деньги, нормальные документы, нормальная квартира — не эта бетонная дыра с трубой, а настоящая, с обоями, с замком на двери, с ванной, где можно лежать вдвоём и не думать, что вода вот-вот станет ледяной. Вот тогда он ей покажет, что такое «малина». Он повернул голову и посмотрел на неё — на висок с синей жилкой, на приоткрытые губы, на ресницы, слипшиеся от слёз. Шумно выдохнул. — Выберемся, — сказал он в темноту. — Обещаю. И тогда ты у меня попляшешь... Ну что за дурочка с переулочка... Мерзость. В бойлерной гудела труба. Красный огонёк подмигивал, как глаз, который всё видел, но никому ничего не скажет. Эндрю уже почти заснул, когда телефон на полу завибрировал. Он осторожно, чтобы не разбудить Эшли, свесил руку с кровати, нашарил пластиковый корпус, поднёс к лицу. Экран резанул по глазам. Уведомление пришло на почту. О, это любовное письмо от «Толстожопого». Без темы: «Грейвс. Корпоратив в пятницу. Явка строго по дресс-коду. Если хочешь обсудить твою позицию в компании — приходи. Это твой шанс, не проеби его, ты же пример подаешь». Эндрю хмыкнул. Вот же живучий ублюдок. После шантажа, после слитых серверов, после всего — зовёт на корпоратив. То ли проверяет, то ли реально боится и хочет договориться, то ли копает яму. Может, и не одну.... Он перевернул телефон экраном вниз и уставился в темноту. Пятница. Три дня. Три дня, чтобы привести Эшли в чувство. Чтобы найти одежду, в которой они не будут выглядеть как бомжи из подвала. Но одно он знал точно: что-то назревает. И лучше бы ему самому быть готовым. Эшли пошевелилась во сне, пробормотала что-то неразборчивое и сжала его футболку крепче. Он положил ладонь ей на затылок, прижал к себе. — Три дня, — прошептал он в её волосы. — Слышишь? Три дня... и мы либо выбираемся, либо влипаем ещё глубже. Как обычно, любимая.