Коробка с братом

Эшли пролупила глаза потому что лёгкие сжались в мокрый комок, и она закашлялась в сгиб локтя, чтобы не разбудить ночного крота. Кх-кх... Кхрр... Мокрота вышла густая, с розовой нитью. Она посмотрела на неё с холодным интересом. Розовая нить означала, что где-то внутри всё ещё кровит. Две недели антибиотиков, вчерашний укол от Ветеринара — жар спал, но слабость осталась. Она выпустила его руку из своей. Эндрю не проснулся. Его пальцы, во сне сжимавшие её ладонь, теперь безвольно раскрылись на смятой простыне. Эндрю спал на спине, хмурый, с закинутой за голову левой рукой. Эшли села. Движение отозвалось ноющей болью в груди, будто внутри натянули мокрую верёвку. Она переждала. Вдох. Выдох. Кха... Ещё один кашель, уже тише, задавленный. Бойлерная жила своей жизнью. Трубы гудели — этот звук был здесь всегда, как сердцебиение. Где-то наверху, за бетонным перекрытием, просыпался дом: шаги, хлопанье дверей, чей-то унитаз смыл воду. Матрас лежал прямо на полу, в углу, у самой горячей трубы. Она выбрала это место специально — тепло помогало дышать. Ящики из-под фруктов заменяли стол. Тумбочка — старая, ещё из квартиры, — стояла у изголовья. На ней лампа (сорок ватт, жёлтый свет), пачка салфеток, блистер с таблетками, шприцы в стерильной упаковке. Чайник — на полу, у розетки, которую Эндрю сам протянул от щитка. Плиты не было. Они ели холодное или заваривали кипятком лапшу в пластиковых контейнерах. Эшли встала. Пол был бетонный, холодный, но она не чувствовала холода — ноги привыкли. На ней были его старые треники и растянутая футболка. Волосы сбились в колтун на затылке. Чайник щёлкнул, закипая. Она взяла две кружки — обе с трещинами, но чистые. Насыпала в каждую по пакетику «три в одном» — кофе, сахар, сухое молоко. Дешёвый. Залила кипятком. Размешала его же ложкой — единственной, которая у них теперь была. Остальное по дороге посеяли. Запах кофе смешался с запахом бойлерной: влажная пыль, ржавчина, йод из их аптечки, что-то сладковатое от матраса. Она вдохнула — и не закашлялась. Маленькая победа. — Эндрю. Он не пошевелился. — Эндрю, кофе. Она опустилась на корточки рядом с матрасом. Грудь сжало, но она не подала виду. Протянула кружку — над его лицом, чтобы запах дошёл. Он открыл глаза будто и не спал, а ждал в темноте, когда его позовут. Взгляд сфокусировался на ней и кружке. — М-м-м... — горловой звук. Не благодарность. — Я ж говорю, от тебя благодарности не дождешься... пей, — она сунула кружку ему в руку. — Остынет. Он сел, опираясь на локоть. Поморщился от сквозняка сквозь окно. Взял кружку. Сделал глоток. — Сладко. — Как ты любишь. — Я не люблю сладко. — Ты не знаешь, что ты любишь, — она усмехнулась и снова закашлялась. Кх-кх... Кхрр... Этот кашель был хуже утреннего — глубже, с бульканьем. Она прижала ладонь к груди, пережидая. Эндрю смотрел и ждал, пока она отдышится. — Лекарства пила? — Сейчас запью, — она кивнула на тумбочку. — Сначала укол. Он поставил кружку на пол. Потянулся к шприцам — Ветеринар оставил два, в герметичной упаковке. Антибиотик широкого спектра. «Колите внутримышечно, — сказал старый хрыч, протирая очки. — Если рука дрогнет — ничего страшного, синяк будет, но не смертельно». Эндрю разорвал упаковку. Шприц уже был наполнен — мутная белая жидкость. Он снял колпачок с иглы, выдавил воздух. Капля скатилась по игле, упала на пол. Эшли встала к нему спиной, приспустила треники — ровно настолько, чтобы открыть верхнюю часть ягодицы. Кожа была бледной, почти синюшной в жёлтом свете лампы. След от предыдущего укола — маленький синяк. — Давай. Он не колебался. Игла вошла. Эшли дёрнулась — не от боли, от холода лекарства. С-с-с... — воздух сквозь зубы. Он медленно давил на поршень. Жидкость уходила под кожу, мышца напряглась, потом расслабилась. Он вытащил иглу, прижал спиртовую салфетку. — Свободна. — С глаз долой и с сердца вон, — она натянула штаны, повернулась. Лицо было спокойным, но в глазах — та самая мутная пелена слабости, которая не уходила уже вторую неделю. — Дай мне кофе... Холодно. Любезно подал ей кружку. Она взяла, села на матрас, поджав ноги. Сделала глоток. Закрыла глаза. — М-м-мх... — выдохнула она. Удовольствие. Почти наслаждение. Кофе был горячим, сладким, живым. — Как ты? — спросил он. — Живая, — она открыла глаза. — Почти. — Ветеринар сказал, ещё неделя и будешь бегать. — Ветеринар сказал, что у меня лёгкие как решето, — она хмыкнула. — Но антибиотики помогают. Вчера температура была под сорок. Сегодня... — она приложила ладонь ко лбу. — Не знаю. Вроде нормально. Эндрю наклонился к ней и поцеловал в лоб. Кожа была прохладной, чуть влажной. — Нормально, — подтвердил он. Она замерла с кружкой у губ. Глаза чуть расширилисью Потом она медленно опустила кружку на колено и посмотрела на него так, будто он сделал что-то неприличное. — Ты что это? — голос был ровным, но в уголках губ уже дёргался намёк на улыбку. — Что? — Поцеловал. В лоб, как покойницу!! — Это не так... — Так — она отставила кружку на пол, выпрямилась, одёрнула растянутую футболку на плече. — Это было подозрительно нежно. Ты либо хочешь что-то попросить, либо у тебя жар. Ну-ка, наклонись! Она потянулась к его лбу — он перехватил её запястье. — У меня нет жара. — Тогда что? — она вывернула руку из его хватки, но не отдёрнула. Просто оставила ладонь висеть в воздухе между ними. — Кофе невкусный? Привидение увидел? Эндрю, ты целуешь меня в лоб раз в пятилетку, и обычно это предшествует чему-то ужасному. Например, «Эшли, мама умерла». Или «Эшли, я закопал тело, помоги мне отмыть лопату». — Я никогда не говорил «помоги отмыть лопату». — Мог бы. У тебя было такое лицо. Нервно взглотнул выдавливая радость. Отпустил её запястье. Она тут же воспользовалась свободой — ткнула пальцем ему в грудь, туда, где под старой футболкой угадывались рёбра. — Колись, старший братец. Что стряслось? — Ничего. Просто... — он осёкся. Подбирать слова было трудно. С ней всегда было трудно — она выворачивала любой недосказанный смысл наизнанку и тыкала в него носом. — Просто ты проснулась без кашля. — И? — И я подумал, что... — Что я выздоравливаю? — она склонила голову набок, как птица, заметившая что-то блестящее. — Что я не умру в этой помойке? Ах, Эндрю... Прижала ладонь к сердцу — театрально, как актриса провинциального театра на поклоне. Глаза округлила. Губы чуть приоткрыла, изображая умиление. В жёлтом свете лампы она была похожа на немую звезду чёрно-белого кино, которую забыли раскрасить. — Ты меня любишь, — произнесла она замогильным шёпотом. — Ты меня лююююбишь... Ты хочешь, чтобы я жила вечно и готовила тебе кофе по утрам... — Я сам могу приготовить кофе. — Тссс! — она зажала ему рот ладонью. — Не порти момент. Я тут играю трогательную сцену. Смотри! Вот они! Слёзы умиления! Эшли часто заморгала, но слёз не было. Только всё тот же сухой блеск. Она убрала ладонь с его губ, прижала её к своей груди, к тому месту, где сердце. — О, Э-эндрю, — продолжала она трагическим шёпотом. — Твоя нежность разбивает мне сердце. Я не достойна. Я — жалкая грешница, которая добавляет в лапшу слишком много специй и забывает выключать чайник. А ты... ты — святой. Святой Эндрю, покровитель безнадёжных случаев... Она вдруг схватилась за горло, закатила глаза и рухнула навзничь на матрас. Руки раскинула крестом. Ноги вытянула носками вверх. Замерла. Тишина. Эндрю смотрел на неё сверху вниз. На бледное лицо с закрытыми глазами. На улыбку, которую она пыталась подавить. Уголки губ подрагивали. — Ты умерла? — спросил он ровно. — Да, — ответила она, не открывая глаз. — Я умерла от твоей нежности. Это была мучительная смерть. На моей могиле напишут: «Здесь лежит Эшли. Брат поцеловал её в лоб, и она не вынесла». — Встань. — Не могу. Трупы не встают. — Трупы и не разговаривают. — Этот — разговаривает, — она приоткрыла один глаз. — Это редкий вид. Саркастикус мортуус. Водится только в подвалах. Питается лапшой и разочарованием. Он вздохнул. Протянул ей руку. Она посмотрела на его ладонь. — Нет, — сказала она. — Трупы за руки не здороваются. Трупы ждут, когда их оплачут! — Я не буду тебя оплакивать. — А придётся, — она снова закатила глаза и скорчила гримасу загробного страдания. — Потому что я умерла. И теперь ты остался один. В бойлерной. С двумя кружками. И ты будешь пить кофе и плакать. И говорить: «Эшли, зачем ты ушла??? Кто теперь будет заваривать лапшууу??? Кто будет воровать ключи!? Кто будет...» — У тебя слюна в уголке рта, — перебил он. — Трупы не пускают слюни. Она тут же захлопнула рот, сглотнула, вытерла губы тыльной стороной ладони. Села. Волосы торчали в разные стороны. Футболка сбилась, обнажив плечо... острое, с выпирающей косточкой. Она посмотрела на него снизу вверх, уже без театра. — Испортил сцену! Уебок... — Это была плохая сцена. — Это была отличная сцена! Я импровизировала. Между прочим, это сложно — изображать смерть в восемь утра без репетиции. — Сейчас не восемь. — Тем более, — она взяла с пола кружку, сделала глоток. Кофе остыл, но она даже не поморщилась. — Смерть не в 5 утра — это уже не классика. Это постмодерн. — Ты несешь чушь. — Я несу искусство. Ты просто не ценишь. Сел рядом с ней на матрас. Взял свою кружку. Их плечи соприкоснулись. Она не отодвинулась. Продолжала пить остывший кофе мелкими глотками. Молчала. — Эндрю, — позвала она через минуту. — М-м? — Это правда было мило. Хм... – На секунду глаза забегали по комнате.– А... а давай умрём в один день. Миганул глазами. — Чего.. — В один день, — она говорила спокойно. — Лет через шестьдесят. Ты и я. В одной комнате. Чтобы никому не пришлось вызывать скорую для другого. Чтобы никто не остался один. Просто... заснули и не проснулись. — Ты планируешь нашу смерть? — Я планирую нашу жизнь, — поправила она. — Смерть — это её часть. Финальная сцена. Я хочу, чтобы она была хорошей. — Хорошая смерть — это оксюморон. — А мы и есть оксюморон, — она улыбнулась. — Брат и сестра, что не могут друг без друга. — Как ты невыносима... Господи..., — сказал он. — Знаю, — она кивнула. — Но ты всё равно меня поцеловал в лоб. Так что ты в ловушке! — В ловушке? — В ловушке Джокера! Ха-ха! Он хмыкнул. Это было почти смешно. Почти. — Покажи руку, — сказала она. — Зачем? — Покажи. Он протянул левую руку. Она взяла её осторожно, двумя пальцами. — Шрамы тебя украшают, — сказала она задумчиво. — Что? — Говорю, шрамы тебя украшают, — она провела пальцем по краю раны, не касаясь, в миллиметре от кожи. — Делают интереснее. Серьёзнее. Как у человека, который что-то пережил. — Я пережил сестру, — он забрал руку. — Этого достаточно. — А будут ли у меня такие же? — она подняла на него глаза. — Красивые? — У тебя уже есть. — Где? — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, усталой. — На шее... Или уже и этого мало? Тишина. Трубы гудели. — Это не шрамы, — сказала она тихо. — Это синяки. Они сходят. — Значит, надо обновить. Посмотрела на него — долго, изучающе. В её взгляде не было ни страха, ни обиды. Только холодный, почти научный интерес. А ты бы смог? А ты бы решился? А как далеко ты готов зайти на этот раз? — Может, позже, — сказала она. — Сейчас у меня сил нет даже на то, чтобы тебя спровоцировать. Я всю душу вложила в сценку... — Жаль. — Правда? — она приподняла бровь. — Нет. Пей кофе. Она фыркнула и сделала глоток. Кофе уже остывал. Свет лампы дрожал — где-то в сети был перепад напряжения. Эшли поставила кружку, потянулась к блистеру на тумбочке. Выдавила таблетку, бросила в рот, запила остатками кофе. Горько-сладкое послевкусие. — Какие планы? — спросила она. — Работать, — он кивнул на ноутбук, который лежал на ящике в углу. — Толстожопый скинул правки. Надо доделать модуль до вечера. — Много платит? — Больше, чем раньше. Но не много. На съём не хватит. — Мы копим, — сказала она. — Ещё месяц — и хватит. — На месяц нас не хватит, — он потёр лицо. — Надо что-то ещё. — Корпоратив, — сказала она. — Что? — Корпоратив. Твой Толстожопый устраивает вечеринку. Приглашение пришло тебе на почту. — Я знаю, — он нахмурился. — Мы не пойдём. — Схуяли!? Нет пойдём! — она улыбнулась — Мы пойдём вместе. Посмотрим на них. Они смотрят на нас сверху вниз! — Это глупо. Зачем нам светиться? — Именно затем, чтобы не светиться, — она наклонилась вперёд, голос стал тише. — Если мы спрячемся, они подумают, что нам есть что скрывать. А если мы придём — улыбнёмся, выпьем, скажем «да, мы продали квартиру, да, живём скромно, но всё хорошо» — они отстанут. Никто не ищет тех, кто на виду. — Кроме тех, кто нас уже ищет, — он вспомнил шаги на лестнице, стук в дверь, коллекторов. — Коллекторы получили своё. Мы им больше не интересны. А сосед... — она пожала плечами. — Если сосед что-то знает, то наш уход его не остановит. А если не знает — наше отсутствие вызовет больше подозрений. — Ты хочешь пойти, потому что тебе скучно, — сказал он прямо. — Конечно, — она даже не стала отрицать. — Мне скучно. Я две недели смотрю на эти трубы. Заебало. Эндрю я схожу с ума от скуки! Вдох. Выдох. Х-х-х... — медленный, контролируемый. — До корпоратива три дня. Ты будешь в состоянии? — Буду. Ветеринар придёт послезавтра, поставит ещё один укол. К тому времени я уже смогу ходить без одышки. — Ты сейчас без одышки до чайника не доходишь. — До чайника Я дошла и кофе сделала! Между прочим. Ты спал как сурок, пока я тут умирала над кипятком. — Ты не умирала. — Но могла бы. И ты бы проснулся, а тут труп. С кофе. Удобно, да? — Очень, — он допил свой кофе. — Только молока не хватает. — Обойдёшься! Она засмеялась — и тут же подавилась смехом, перешедшим в кашель. Кха-кха-кха... Этот был суше, но дольше. Она согнулась, прижимая ладонь к губам. Эндрю не двигался. Он просто ждал. Когда приступ закончился, она вытерла губы. Посмотрела на ладонь — крови не было. Хорошо. — Вот видишь, — сказала она хрипло. — Я в порядке. — Ты в порядке, — повторил он без выражения. — Ты мне не веришь. — Я тебе никогда не верю. — И правильно, — она снова улыбнулась. — Но сейчас я серьёзно. Мне лучше. Честно. Он ничего не ответил. Встал, отнёс кружки к чайнику, ополоснул их водой — кран был здесь же, в углу бойлерной. Холодная вода текла ржавой первые секунды, потом светлела. Он наполнил чайник снова, включил. — Ты будешь работать? — спросила она. — Да. Правки. — Тогда я музыку поставлю. Не мешаю? — Не мешаешь. Она потянулась к плееру — старому, потёртому и с одним работающим наушником. Второй болтался на проводе, как мёртвая змея. Эшли вставила живой наушник в ухо, включила. Музыка заиграла тихо, едва слышно. Эндрю открыл ноутбук. Экран загорелся, осветил его лицо снизу, тени легли на лицо. Он явно выглядел старше своих лет. Соскуфился. Код грузился. Модуль, который он дописывал, был скучным — какая-то база данных для бухгалтерии. Но Толстожопый платил, и этого было достаточно. Он посмотрел на Эшли. Она сидела на другом углу матраса, прислонившись спиной к горячей трубе. Глаза закрыты. Наушник в ухе. Губы чуть шевелились — она беззвучно подпевала. Свет лампы падал на её лицо, и в этом свете она выглядела почти здоровой. Почти той Эшли, которую он помнил с детства. Только скулы острее, и кожа тоньше, и тени под глазами глубже. Пальцы легли на клавиатуру. Мягкий стук клавиш смешался с гулом труб, с музыкой из её наушника, с её дыханием. Он писал и думал о корпоративе. Ресторан в центре. Дешёвый, но людный. Толстожопый будет сиять, наливать шампанское, хлопать по плечу. Коллеги — те, кто остался, — будут коситься. «Смотрите, это же тот парень, которого уволили. А теперь он снова здесь. И с ним его сестра... она выглядит больной». Что они увидят? Увидят ли они шрамы? Синяки? Код требовал внимания. Он заставил себя сосредоточиться. Через час Эшли пошевелилась. — Эндрю, — голос был сонным. — М-м? — Ты про корпоратив думаешь? — Нет. — Хватит пиздеть. Она не открывала глаз. Но улыбалась. — Я всегда вру, — сказал он. — Я знаю, — она вздохнула. — Но на корпоратив мы всё равно идём. — Почему ты так хочешь? — Потому что, — она открыла глаза, посмотрела на него сквозь жёлтый свет, — Они выкинули нас из своей жизни. И мы должны доказать обратное. — Это же просто офис. — Это их мир, — она настаивала. — Ты работал там годами. Ты был частью этого. И ты ушёл не сам... тебя выплюнули по свински. Теперь ты вернёшься. — Ты хочешь отомстить? — он оторвался от кода. — Нет. Я хочу напомнить. Я хочу, чтобы они запомнили твоё лицо. И моё. На случай, если... Она не закончила. Но он понял. На случай, если мы исчезнем. На случай, если нас начнут искать. На случай, если придётся лгать — пусть у них будет «нормальная» картинка. Мы были на корпоративе. Мы улыбались. Мы не прятались. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. — Правда? — она села, оживившись. И снова закашлялась. Кх... Кхм... — Прости. Правда? — Да. Но если ты не сможешь стоять на ногах, а я не потащу тебя. — Смогу, — она откинулась на трубу. — Я ещё и танцевать буду. — Боюсь представить. — Зря. Я хорошо танцую! — Я помню. На выпускном. — О, ты помнишь выпускной? — она засмеялась. На этот раз смех был чистым, без кашля. — Ты тогда нажрался и плакал в туалете. — Я не плакал. — Плакал. Я заходила проверить. — Это был не выпускной. Это был день рождения. — Нет, выпускной, — она мотнула головой. — Я точно помню. Ты был в рубашке, которую я тебе выбрала. И ты сказал, что рубашка дурацкая, но надел её. — Рубашка была нормальная. Это я был дурацкий. — Это ты был дурацкий, Эндрю! Он фыркнул. Ноутбук тихо жужжал. Капли конденсата стучали по бетону где-то в углу. Кр-р-р... — звук льющейся воды в трубах над ними. Кто-то наверху принимал душ. — Надо будет погладить рубашку, — сказала она. — Для корпоратива. — У нас нет утюга. — Я повешу её на трубу. Горячую. Будет почти глаженая. — Почти. — Почти — это лучше, чем ничего, — она закрыла глаза. — Почти живая. Почти здоровая. Почти счастливая. Это уже дохрена, Эндрю. Он не ответил. Смотрел на неё — на её бледное лицо, на выпирающие ключицы, на пальцы, сжимающие пустую кружку. Мы почти убили друг друга. Мы почти сбежали и мы почти выжили. Эндрю закрыл ноутбук. — Ты чего? — она открыла глаза. — Перерыв, — он встал. — Надо поставить тебе компресс. Ветеринар сказал, на ночь. — Я сама. — Ты не сама. Лежи. Он снял с трубы полотенце, намочил его под краном, отжал. Сложил. Вернулся к матрасу, опустился рядом с ней. — Лоб. Она послушно откинула волосы. Он приложил компресс — холодная ткань легла на её горячий лоб. Эшли закрыла глаза. Выдохнула. А-ах... — долгий, дрожащий. — Хорошо, — прошептала она. — Спи. — А ты? — Я поработаю ещё. — Не уходи. — Я здесь. Она нащупала его руку, сжала. Её пальцы были холодными, несмотря на жар. Он не убрал руку. Трубы гудели. Лампа мигала. Где-то наверху хлопнула дверь, и шаги — тяжёлые, мужские — прошли над их головами. Сосед. Или не он. Или тот, кто сдаст их снова. Эндрю смотрел в потолок и слушал шаги. Она уже спала. Дыхание стало ровным, с лёгким присвистом. Компресс нагрелся, но он не убирал его. Она осторожно вдохнула носом. Выдохнула ртом. Ничего. Ни розовой нити на губах. Ни металлического привкуса. — Эндрю. Он спал рядом — на спине, закинув руку за голову. Он не проснулся от её голоса — только веки дрогнули, и губы шевельнулись, будто он вёл беззвучный спор с кем-то во сне. — Эндрю, — повторила она громче. — Я не кашляю. На этот раз он открыл глаза. Медленно. Взгляд сфокусировался на её лице. Она давила лыбу. — Совсем? — голос у него был хриплый со сна. — Совсем. Сам послушай! Она вдохнула — показательно глубоко, развела руки, как фокусник после удачного трюка. Выдохнула. Ни звука. Только воздух. — Может, антибиотики сработали, — сказал он. — Может, я бессмертная. — Может, и так. Он сел, потёр лицо ладонью. Щетина колола пальцы. Посмотрел на неё. Она и правда выглядела лучше. Щёки всё ещё бледные, но уже не серые. Синяки под глазами не такие глубокие. — Что? — спросил он. — Мы идём за одеждой. — Куда? — В секонд-хенд. Тот, на углу. — У нас нет денег на одежду. — У меня есть, — она потянулась к тумбочке, выдвинула ящик. Достала смятые купюры — мелкие, собранные с карманов, с продажи старого телефона, с экономии на лапше. — Мои последние. Карманные деньги, — она хмыкнула. — Звучит как про школьницу. — Ты не школьница. — И ты не Брэд Питт. Слушай... Как минимум мне нужно купить консилер, — она коснулась пальцем синяка под глазом. — Тушь. И помаду. Красную. Яркую. Чтобы они смотрели на мои губы, а не на мои впалые щёки, — она усмехнулась. — Это стратегия, Эндрю. Отвлечение внимания! Я буду как Мерлин Монро! В магазине Эшли взяла на себя командование. Она двинулась вдоль рядов, перебирая вешалки. — Примерь, — она сунула ему в руки пиджак. Тёмно-серый, почти чёрный. Шерсть, слегка поеденная молью на подкладке, но снаружи идеальна. — Он мне велик. — Плечи посмотри. Плечи твои. Остальное — неважно. Пиджак должен сидеть в плечах. Он вздохнул, снял свою куртку, надел пиджак. В зеркале в полный рост, прислонённом к стене, — отразился незнакомый человек. Плечи и правда сидели хорошо. Рукава чуть длинноваты, но это можно подвернуть. Или не подвергать — никто не заметит. — Нормально, — сказал он...—хм.. Сколько? — Триста. Вон ценник. –Отсоси у тракториста Эшли! – Хахаха, твоя взяла, подъёб засчитан!