Коробка с братом

— Такси? Эм... Эндрю...Куда заказывать? Название, я вобью. Она стояла босиком на бетонном полу бойлерной, в одном лифчике и трусах, с телефоном в одной руке и с красной помадой в другой. Волосы, только что вымытые в подогретой воде из крана, мокрыми сосульками висели вдоль лица. Капля скатилась с подбородка на грудь, оставила блестящую дорожку. Эндрю, уже в брюках и белой рубашке — единственной, без пятен, которую он гладил горячей трубой два часа, прижимая ткань к раскалённому металлу, пока пальцы не покраснели, — сидел на ящике и застёгивал запонки. Пальцы не слушались. — Дорсия, — сказал он, не поднимая глаз. — Ресторан «Дорсия». В центре. Эшли вбила адрес. Её палец завис над кнопкой «Заказать». — Ох ебать тут цены... — Не то слово. И мы не поедем на автобусе, — отрезал он. — И не попрёмся пешком через весь город, чтобы явить им свою нищету на промокших кроссовках. Мы приедем на такси. Мы выйдем из машины. Мы будем выглядеть так, будто это для нас норма. Потому что иначе смысла нет. — Ты прав, — сказала она тихо. — Тогда поройся в карманах в поисках мелочи. — Машина через пятнадцать минут. Успеем? — Успеем, — он наконец застегнул левую запонку. Встал, одёрнул рубашку. Взял с ящика пиджак — тот самый, тёмно-серый, с чужого плеча, — накинул на плечи. — Через пятнадцать мы будем готовы. Или мы не поедем. — Мы поедем, — она бросила телефон на матрас. — Я готова уже сейчас. Вопрос в том, насколько я буду готова к их тупым рожам. Зеркала в бойлерной не было. Эшли приспособила под него телефон — экран, который гас через каждые тридцать секунд, приходилось постоянно тыкать пальцем, чтобы он не выключался. Тусклый свет от лампы падал на её лицо под таким углом, что синяки почти невидать. Эшли сидела на полу, скрестив ноги, перед собой косметичка. От туда торчала заколка с черепом. В ней было то, что уцелело: тушь с засохшим комком у щёточки, тональный крем на донышке, консилер в тюбике, который Эшли берегла как зеницу ока, и помада. Красная. Яркая, как свежая кровь. Единственная вещь, купленная не в секонд-хенде, а в нормальном магазине, в прошлой жизни, когда они ещё не знали, что такое жить без горячей воды. Она выдавила консилер на палец. Аккуратно, подушечкой среднего пальца, начала вбивать в синяк на шее. — Не выводится, — сказала она вслух. — Что? — Эндрю стоял у крана, брился. — Синяк. Просвечивает, тварь. — Надень чокер. — Чокер не закрывает целиком. Надо выше. — Она откинула голову, поднесла телефон ближе к шее, нажала на экран, чтобы он не погас. Чокер был чёрный, кожаный, с колечком, единственная вещь, которую она носила не снимая. Он закрывал середину шеи, но верхнюю часть — ту, где синяк был ярче всего, — оставлял открытой. — Побелка. С потолка. Там, где трубы, — она встала, подошла к стене, где штукатурка осыпалась, обнажая белёсую пыль. Провела пальцем — на подушечке остался белый, меловой след. — Вот и пудру нашли. — Ты серьёзно? — А у нас есть альтернатива? — она вернулась к телефону, насыпала белую пыль на тыльную сторону ладони, смешала с остатками консилера. Получилась паста — бледная, матовая, пахнущая известью и плесенью. Она нанесла смесь на синяк. Пальцы были холодными, но паста легла ровно, скрывая багровый след. Эшли повернула голову влево, вправо. — Готово, — сказала она. — Я — невидимка. Или клоун. Посмотрим при другом освещении. Эндрю закончил бриться, ополоснул лезвие. Повернулся к ней. Консилер со побелкой скрыли синяки, но не скрыли впалые щёки и тени под глазами. Красная помада ещё лежала на губах не нанесённой — тюбик ждал своего часа на полу. Она выглядела как кукла, которую долго хранили в сыром подвале: краска ещё держалась, но внутри уже всё прогнило. — Что? — спросила она, заметив его взгляд. — Ничего, — он отвернулся. — Иди умойся. Смой эту дрянь и нормально накрасься. А то поедешь ко мне на колени. — Отличный план, — она усмехнулась. — Корпоратив. Я приползаю на четвереньках, лижу твои ботинки и прошу добавки. — Эшли. — Молчу. Я умываюсь. — Она встала, подошла к крану, сунула лицо под ледяную струю. Побелка потекла молочными разводами по щекам, по шее, за воротник лифчика. Она тёрла кожу ладонями, пока не стало чисто. Вытерлась о серую сухую тряпку. — Консилер, — пробормотала она, выдавливая новую каплю. Под глазами, на скулах, на шее, там, где чокер не доставал. Растушевала. Посмотрела в телефон. — Сойдёт. При свечах никто не заметит. — Там не будет свечей, — сказал Эндрю. Он стоял у трубы, прижимая к ней брюки — единственные, без дыр, в которых он выглядел почти прилично. — Там будет неон. Дешёвый, синий. Он высвечивает всё. — Значит, я буду синей, — она пожала плечами. — Синяя женщина с красными губами. Арт-объект. Тушь была худшей частью. Щёточка засохла так, что ресницы приходилось красивить, почти вдавливая её в веко. Эшли моргала, смахивала чёрные разводы ватной палочкой — последней, которую экономила две недели. Ресницы стали длинными, почти кукольными, но тушь осыпалась на скулы, как только она закрывала глаза. — Подержи телефон, — сказала она Эндрю. — Мне нужен свет. Он взял телефон, направил экраном на её лицо. Белый свет высветил каждую морщинку, каждый прыщик, каждый синяк, который она пыталась скрыть. Она зажмурилась. — Не так ярко. — Так видно, куда мажешь. — Я знаю, куда мажу, — она открыла глаза, посмотрела в экран. Своё отражение — бледное, с чёрными ресницами, с тонкими губами, ещё не накрашенными. — Я похожа на смерть. — Ты всегда была на неё похожа, — сказал он, не отводя телефона. — Сейчас хотя бы с косметикой. Помада. Эшли открыла тюбик. Красный стержень был сточен почти до основания — она берегла его для особых случаев. Сегодня был особый случай. Она поднесла помаду к губам, провела по верхней губе — ровно, одним движением, как учила себя в пятнадцать, когда красилась в туалете школы, потому что дома мать запрещала. Потом нижняя. Сжала губы, размазывая. Посмотрела в экран. Красный изменил всё. Губы стали пухлыми, яркими, почти неприличными. Лицо, бледное, с чёрными тенями под глазами, вдруг перестало быть лицом мертвеца — стало лицом женщины, которая знает, что она делает. Или делает вид, что знает. — Нормально, — сказал Эндрю. — Нормально? — она подняла бровь. — Это «нормально»? Это пиздец как хорошо, Эндрю! Ты просто не разбираешься. — Я разбираюсь, — он отдал ей телефон. — В тебе я разбираюсь. Она не нашлась, что ответить. — Я похожа на школьницу, которая надела мамино платье. — Ты похожа на женщину, — сказал он. — Которая переболела пневмонией и ещё не до конца отошла. Это нормально. Никто не будет рассматривать твою талию. — Будут. Они все будут рассматривать. — Она одёрнула платье, пытаясь сделать его уже. — Они увидят, что я больна. И что мы бедны. И что мы не их круга. — А мы и не их круга, — он положил руки ей на плечи. — Мы их даже не боимся, Эшли. Но они никто. Они будут смотреть на тебя, потому что ты красивая. — Ты тоже красивая сволочь, — сказала она. — Пойдём уже, а то опоздаем. Лестница из бойлерной вела прямо во двор. Две ступеньки, облитые цементом, перила из ржавой трубы, запах кошачьей мочи и мокрого картона. Эшли шла первой, держась за перила, потому что каблуки скользили по мокрым ступеням. Эндрю — следом, пакет за спиной, рука наготове — подхватить, если упадёт. Она не упала. На улице было темно — фонари не горели, двор утопал в сырой мгле. Такси стояло у подъезда. — Помочь? – бросил водитель. — Не надо, — Эндрю сам кинул пакет в багажник. — Нам только до «Дорсии». В центр. — Знаю, куда, — мужик погасил сигарету о подошву, сел за руль. — Садитесь. Эшли села на заднее сиденье. Эндрю рядом. Между ними осталось место для ещё одного человека, которого не было. Она отодвинулась к окну, он к другому. Машина тронулась. За окном поплыли серые пятиэтажки, мокрые деревья, редкие прохожие, которые куда-то шли. Свет в салоне не горел — только тусклое свечение приборной панели. Эшли смотрела в окно. На своё отражение в стекле — чужое, почти незнакомое. Женщина в чёрном платье, с красными губами, с чёрными кругами под глазами, которые не скрыл никакой консилер. — Эндрю, — сказала она, не отрываясь от окна. — М-м? — А если они увидят? Если поймут? — Не поймут, — сказал он. — Потому что они не хотят понимать. Им удобно думать, что все — как они. Где пьют хорошее шампанское и обсуждают кредиты. — А у нас всё в порядке? — она посмотрела на него в упор.— Скажи мне, Эндрю. У нас всё в порядке? Прямо сейчас? В эту секунду? Мы — нормальные люди, которые едут на корпоратив в ресторан? Или мы — две крысы, которые вылезли из подвала, потому что там кончилась еда, и теперь ищут новый источник? — Мы — мы, — сказал он. — Это единственное, что я знаю точно. Мы — мы. И этого достаточно. – Ага, блядь. Мымы. Му-му, придурок! Она отвернулась к окну. За стеклом, в темноте, проплывал город — чужой, холодный, равнодушный. «Оставь надежду всяк сюда входящий» Внутри пахло. Сначала элитными духами и освежителем воздуха с отдушкой «морской бриз», который должен был перебить запах кухни, но справлялся с этим не лучше, чем пластырь с артериальным кровотечением. Потом — едой. Мясо на фритюре, на углях, картошкой фри, которая плавала в жире, и чем-то приторно-сладким — десертом. Эшли вдохнула этот запах и желудок скрутило, а от смеси специй кружилась голова. Зал был прямоугольным, с высокими потолком, на котором висели шикарные дорожуущие люстры. Столы были накрыты скатертями в клетку — красной и белой, как в дешёвой пиццерии. На каждом столе стояли пластиковые стаканчики — настоящие бокалы, наверное, были, но их берегли для «особых гостей», к которым они явно не относились. Гостей было человек тридцать. Женщины в платьях, которые выглядели так, будто их купили на одной распродаже с её — чёрные, синие, бордовые, с пайетками, с кружевами, с декольте, открывающим то, что лучше было бы скрыть при таком освещении. Мужчины в пиджаках — некоторых Эндрю знал по имени, других только в лицо. Они сидели за столами, жевали, пили, смеялись. Первым их заметил Толстожопый. Он сидел во главе стола — на отдельном стуле с подлокотниками, как царь-бог, — и что-то втолковывал молодой блондинке слева от себя. Лет двадцать пять, декольте до пупа, улыбка до ушей — новенькая, наверное, из отдела продаж. Завидев Эндрю, он замер на полуслове. — Грейвз! — его голос прокатился по залу, и разговоры стихли. — А мы уж думали, не придёшь! Садись, садись, вон там, у окна, место для тебя придержали... И с тобой, — он перевёл взгляд на Эшли, и улыбка чуть дрогнула, — ...гостья? — Моя сестра, — сказал Эндрю ровно. — Вы не возражаете? — О, нисколько! — Толстожопый махнул рукой, как бы говоря: «Садитесь куда хотите, мне всё равно, только не подходите близко». — У нас тут вечер семейный, так что — добро пожаловать! Эшли почувствовала, как на неё смотрят. Все эти люди, с набитыми ртами, с бокалами вина в руках, с глазами, в которых читалось любопытство — и неловкость. Они не знали, куда девать взгляд. На её лицо — бледное, с чёрными провалами под глазами, которые не скрыл тональный крем? На платье, которое болталось как на вешалке? На синяк на шее, который всё-таки проступал сквозь консилер, когда она поворачивала голову? Они смотрели и отводили взгляд. Как будто она была заразна. — Приятно познакомиться, — сказала одна из женщин — та, что сидела ближе всех к их месту. Лет сорока, в розовом платье с бантом на поясе, с укладкой, которая стоила больше, чем их месячный бюджет на еду. — Вы похожи на брата. Те же волосы. — Спасибо, — Эшли улыбнулась. Ледяной улыбкой, которая не тронула глаз. — Нам часто говорят. Женщина хотела спросить что-то ещё — наверное, «а где вы работаете» или «а почему вы такая бледная», — но передумала. Улыбнулась, кивнула и отвернулась к своему бокалу. Эшли села. Эндрю рядом. Пластиковый стаканчик с вином стоял уже на столе — третьим, лишним. Налито было до краёв, вино. Она взяла стаканчик, поднесла к губам. Запах ударил в нос — спирт, сахар, что-то ещё, напоминающее ягодный сироп из детского сада. — За нас? — спросила она, подмигнув Эндрю. — За нас, — ответил он, и они выпили. Вино было кислым, тёплым и оставляло на языке привкус железа. Как кровь. Но Эшли пила, не морщась. Толстожопый поднялся с места. Подошёл к импровизированной сцене — возвышению из двух поддонов, накрытых красной тканью, — взял микрофон. Микрофон запищал, он хлопнул по нему ладонью, писк прекратился. — Дорогие коллеги! — начал он, растягивая гласные, как провинциальный тамада. — Рад приветствовать вас на нашем ежегодном... ну, пусть будет не корпоративе, а просто вечере дружбы и взаимопомощи! Сегодня я хочу наградить тех, кто отличился! Вы знаете, кто вы! Подходите, не стесняйтесь! Он достал из-за спины коробку — обёрнутую в золотую бумагу, с бантом. Первым вызвал парня из отдела продаж — молодого, с прыщавым лицом и галстуком, завязанным узлом, как удавка. Ваще похуй. — Следующий! — Толстожопый вытащил ещё одну коробку. — Дама в шляпке! За то, что закрыла квартальный отчёт в одиночку, пока остальные... ну, вы поняли. Кристаллически поебать. Эшли смотрела на всё это, и внутри неё, где-то под рёбрами, начинала закипать злость, которая сворачивается в тугой узел и ждёт своего часа. Они сидят здесь, в этом всратом ресторане, с пластиковыми скатертями и пыльными люстрами, и раздают друг другу игрушки, как будто это что-то значит. Она взяла со стола нож для масла — тупой, с пластиковой рукояткой, которая крошилась в пальцах. Провела по лезвию большим пальцем. Тупой. Не порежешь даже масло, если оно замороженное. Но в руке он лежал хорошо — как продолжение пальцев, как тот нож, которым она... не надо. Не сейчас... Эндрю заметил. Накрыл её руку своей. Пальцы сжались, прижимая металл к столу. — Не сейчас, — повторил он шёпотом. — Смотри на меня. Не на них. «Все думают, что она — корень всех зол. Демон, что дергает за ниточки, а я — тупой инструмент. Пусть думают. Они не видят, как она смотрит на меня, когда мы одни. Только я знаю. Она — мой личный ад... Если кто-то хоть пальцем её тронет, я устрою такую резню, что наши мелкие шалости покажутся детским утренником. А если она однажды решит уйти... Нет. Этого не будет. Я просто запру нас обоих в этой чертовой квартире навсегда. И никому, даже смерти, нас не разлучить. Мы — идеальная пара уродов, и точка, сука». Она перевела взгляд. На его лицо — бледное, с чёрными провалами под глазами, с морщинами в уголках губ. На его зелёные глаза, почти чёрные в этом тусклом свете, с красными прожилками от недосыпа. Он осторожно пододвинул её к себе. – Мне тоже очень хочет сию минуту выпустить этим тварям кишки. Раскроить лицо, а потом раскурочить спинной хребет... Но ты видишь как он старается очистить совесть? Он в предвкушении найти тут молоденькую девочку, нюхнуть, и плясать под старьё... – Эндрю..Если он хочет поебаться, то пусть сменит подход...–Взяла за руку– неужели ты думаешь, что когда он намерен заполучить пизду он будет вести себя с ней также как и со всеми? – Это вполне объясняет почему он такой кретин. – Знаешь Эшли...– запнулся и откашлялся.– я бы тоже выхватил этот нож и вонзил бы в него. Но я не доставлю ни тебе ни себе удовольствия наблюдать, как хлещет кровь из ран на её шее. Я не перережу ему горло и не выдавалю глаза. Ему везёт, но никакого объяснения я найти не могу... Подай бутылку шампанского. –Да, конечно... –Эшли взяла его стаканчик и обновила. Толстожопый продолжал раздачу слонов. Подарки получали все — кто-то бонус в конверте, кто-то путёвку в санаторий, кто-то просто похвальную грамоту с золотым тиснением, которая стоила пятьдесят рублей в типографии, но выглядела внушительно. Особенно молодые. Особенно тех, у кого декольте было глубже. — Сволочь, — прошептала она, обращаясь к ножу для масла, который всё ещё лежал перед ней. — Кто именно? — спросил Эндрю, делая вид, что поправляет салфетку. – Все эти тараканы, что собрались здесь... Ах, а когда мы уйдём? Когда он начнёт раздавать премии тем, кто лизал его задницу усерднее всех? Или когда ты получишь свой «бонус» за то, что не взломал серверы нахрен? Эшли фыркнула. Смех получился коротким, нервным, с кашлем, который она едва сдержала. Конкурсы начались после третьего тоста. Толстожопый снова взял микрофон — на этот раз он был пьянее, чем в начале вечера, и говорил медленнее, проглатывая окончания. — А теперь, дорогие мои, — провозгласил он, — проведём небольшую... э-э-э... разминку! Кто из вас помнит, как мы работали в прошлом году? Кто закрыл больше всех сделок? Кто принёс компании больше всего денег? А ну, выходи! Толпа оживилась. Мужчины похлопывали друг друга по спинам, женщины хихикали, поправляя причёски. На «сцену» вышли трое: молодой парень в очках, тот самый, с айфоном; девица в красном платье — из отдела маркетинга, кажется; и ещё один мужик, лысый, с брюшком, не уступающим Толстожопому. — Ты как? — спросил Эндрю, заметив, что её лицо побелело ещё сильнее. — Тебе плохо? — Мне противно, — ответила она, сжимая край пластиковой скатерти так, что клетчатый узор поплыл под пальцами. — Мне очень противно. Когда мы уйдём? — Скоро, — он посмотрел на часы. — Ещё час. Потом танцы. Медляк. Мы потанцуем и уйдём. — Обещаешь? — Обещаю. Седьмой конкурс, кажется. Или восьмой. Эшли сбилась со счёта. Толстожопый выдумывал всё более унизительные задания: лопнуть воздушный шарик, зажатый между животами двух мужчин; станцевать танец маленьких лебедей вчетвером, надев на головы салфетки; съесть пирожное без рук, лицом прямо в тарелку. Зал хохотал. Кто-то снимал на телефон. Кто-то аплодировал. Кто-то — Эшли заметила краем глаза — сидел с таким же каменным лицом, как у неё, и смотрел в одну точку, чтобы не видеть этого цирка. — А теперь, — Толстожопый вытер пот со лба, — самое интересное! Каждый из вас получит подарок! Не от компании — от меня лично! Я хочу поблагодарить вас за вашу работу. За ваш труд! Он пошёл между столов, раздавая пакеты — маленькие, золотистые, с красными ленточками. Конфеты в форме сердечек? Брелоки? Открытки? Эшли не знала. Ей было всё равно. Толстожопый остановился у их стола. — Грейвз, — сказал он, глядя почему-то не на него, а на неё. — А ты молодец, что пришёл. И сестру привёл. Молодец. Держи. Он протянул пакет. Эндрю взял, даже не взглянув внутрь. — Спасибо. — Не за что, — Толстожопый перевёл взгляд на Эшли. Улыбка его стала шире — почти отеческой. Только глаза оставались холодными, как у рыбы на прилавке. — А ты, красавица, что же не ешь? Не нравится? Может, заказать тебе что-то другое? Салатик? Супчик? Эшли посмотрела на него. Прямо в глаза. — Я не голодна, спасибо. У меня диета. — А, ну да, ну да, — он закивал, как болванчик. — Девушкам всегда нужно следить за фигурой. Понимаю, понимаю. Он хотел сказать что-то ещё — но передумал. Потрепал Эндрю по плечу, как старого знакомого, которого уже списали со счетов, но забыли вычеркнуть из списка, и пошёл дальше — к другим столам, к другим пакетам, к другим улыбкам. — Держи, — Эндрю сунул пакет в карман пиджака, даже не развязав ленту. — Потом откроем. Дома. Когда будем жечь. — Там еда, наверное, — сказала Эшли, смотря на пакет. — Конфеты. Печенье. Всё, что не съели на прошлом корпоративе. — Сожжём, — повторил он. — Вместе с пакетом. – Обязательно. Он точно их отравил. Разговор с Толстожопым случился после того, как гости начали выходить на улицу курить. Кто-то — на балкон, кто-то — прямо на крыльцо, под моросящий дождь. Эндрю вышел первым, чтобы затянуться нормальным табаком, а не той дрянью, которую продавали в ларьке у бойлерной. Эшли осталась сидеть за столом — ей не хотелось мёрзнуть, и она боялась, что кашель вернётся, если она вдохнёт холодный воздух. Толстожопый вышел следом. Встал рядом, достал свою сигару. — Ну что, Грейвз, — сказал он, выпустив клуб дыма в темноту. — Как жизнь? — Нормально, — ответил Эндрю, глядя прямо перед собой. На мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались жёлтые фонари. — Нормально? — Толстожопый хмыкнул. — Я слышал, ты квартиру продал. Сестра твоя, говорят, сильно болела. Деньги, небось, все на лекарства ушли. Эндрю медленно повернул голову. Посмотрел на Толстожопого — на его брюшко, на перстни, на сигару, зажатую в пухлых пальцах. — Откуда вы слышали? — Слухами земля полнится, — Толстожопый пожал плечами. — У нас тут все свои. Люди разговаривают. Беспокоятся о тебе, Грейвз. Ты же наш. Был. — Был, — повторил Эндрю. — А теперь кто? — А теперь ты — фрилансер, — Толстожопый усмехнулся. — Сам себе хозяин. Сам себе работодатель. Сам за себя отвечаешь. Это почётно. Только вот... деньги, наверное, не те, что раньше? — Денег хватает. — Да ладно? — Толстожопый не поверил. — А сестра? Ты говорил, она больна. Лечение, наверное, дорогое. Врачи, лекарства... это всё стоит. Я знаю. Эндрю промолчал. Толстожопый сделал шаг ближе. Положил руку ему на плечо. — Слушай, Грейвз. Я могу помочь. У нас есть проект. Платят хорошо, если возьмёшься — подкину деньжат. Авансом. На лечение сестры. Как тебе? Эндрю смотрел на его руку — на толстые пальцы, на перстень с чёрным камнем, который давил на плечо. Смотрел и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое, что он подавлял весь вечер. «Подачка, — подумал он. — Он предлагает мне подачку. Суёт мне её в руку, как нищему у метро. И ждёт, что я обрадуюсь, что я скажу «спасибо, господин хороший», что я возьму его грязные деньги и буду лизать ему пальцы в знак благодарности». — Вы очень добры, — сказал он вслух. Голос был ровным, почти вежливым. — Но мы справляемся. Спасибо. — Справляетесь? — Толстожопый убрал руку. Нахмурился. — А я слышал, вы в подвале живёте. Где трубы текут и крысы бегают. Это ты называешь «справляетесь»? Эндрю замер. Кто-то сказал. Кто-то, кто работал с ним в одном офисе, пил с ним кофе в одной кухне, обсуждал погоду и кредиты. Узнал. И рассказал. Всем. — Я не хотел вас обидеть. Просто... ну, вы сами понимаете. Если нужна помощь — обращайтесь. Без стеснения. Мы своих не бросаем. Он потрепал Эндрю по плечу — второй раз за вечер — и пошёл обратно в ресторан, оставив его одного на крыльце, под дождём, с сигаретой, которая догорела до фильтра и жгла пальцы. Эндрю продолжил кивать, притворяясь, что это всё в новинку и интересно, и говорить дальше о глупостях, хотя хочется сказать другое... «Я совершенно безумен» или «Я одновременно хочу изнасиловать и убить своего единственного дорого человека». Руки дрожат от предвкушения... Только вообрази... Топор прерывает его на середине предложения, толстое лезвие входит прямо в открытый свиной рот, затыкая его навсегда. Толстожопый смотрит на него, а потом закатывает глаза, вдруг поднимает руки, пытаясь схватить рукоять, но сила удара сводит усилия на нет. Когда вытаскивается топор, при этом почти выдергиваю его тушу в высь. И снова ебашу топором по лицу, вскрывая череп, его руки хватаются за пустоту, кровь бьёт гейзером заливая костюм. И всё сопровождается ужасным шипящим звуком... Исходящих с черепа. Вслед за этим раздается совсем другой звук, как будто кто-то испортил воздух, но это просто кусочек мозга, розовый, что под давлением выскочил через раны на ебле. Его туда падает на пол, лицо раскромсано. Глаза непроизвольно подрагивают. Рот – каша из зубов, мяса, челюстей, язык свисает из открытой раны на щеке. «Блядский тупой ублюдок» — Ну что? — спросила она, когда он сел рядом. — Дал тебе подачку? Обласкал? Пообещал золотые горы? — Дал, — Эндрю взял свой стакан, допил вино одним глотком. Вино было почти противным. — Сказал, что если возьму сверхурочные — подкинет деньжат. На лечение. Положила ладонь на стол — поверх его руки. Пальцы были холодными, с обкусанными ногтями, но она сжала их так, будто хотела передать ему частичку своего тепла. — Что ты ему сказал? — Сказал, что мы справляемся. — Он не должен знать, что всё иначе. Никто не должен. — Никто и не узнает, — он кивнул. Музыка сменилась. Дискотека закончилась — или её просто выключили. На смену пришёл медляк — тот самый, который играют на всех корпоративах, во всех ресторанах, на всех свадьбах. Что-то про любовь, про звёзды, про то, что «мы с тобой навсегда». Кто-то громко рассмеялся — низко, гортанно. Эндрю вдруг перестал дышать. Смех этот прозвучал так же, как тогда, в детстве, за секунду до того, как крышка ящика захлопнулась. Он стоял, глядя в одну точку, и не мог пошевелиться. Ни рукой. Ни пальцем. Только сердце колотилось где-то в горле, а ладони, сжимающие её талию, стали ледяными. Эшли почувствовала это первая. Она не спросила «что случилось». Взяла его за подбородок, повернула к себе и сказала шёпотом, одними губами: «Смотри ТОЛЬКО на меня.». Через несколько секунд он выдохнул. И снова задышал. Толстожопый снова взял микрофон. — А теперь, дорогие, приглашаем дам! Мужчины, не стесняйтесь! Выходите на танцпол! У нас тут все свои, все взрослые люди, никто никого не осудит! Зал оживился. Пары потянулись к центру — туда, где освободили место для танцев. Кто-то шёл уверенно, кто-то — стесняясь, пряча глаза. Кто-то оставался сидеть — делая вид, что не слышит, или что устали ноги, или что «мы уже стары для этого». — Потанцуем? — спросил Эндрю, глядя на Эшли. — Ты серьёзно? — Мы обещали. Медляк и посъёбам Она помолчала. Потом кивнула — медленно, неуверенно, но кивнула. — Хорошо. Потанцуем. Они вышли на танцпол. В этом свете Эшли видела всё. И свои впалые щёки. И тени под глазами. И синяк на шее, который проступал сквозь консилер, как лицо утопленницы сквозь воду. — На нас смотрят, — сказала она, не оборачиваясь. — Знаю. — Они видят нас. — Пусть видят, — он взял её за руку. Пальцы были горячими после улицы. — Мы здесь не для того, чтобы нравиться. Мы здесь для того, чтобы показать, что мы ещё живы. Он обнял её за талию — осторожно, как будто она могла сломаться. Она положила руки ему на плечи. Они стояли в центре танцпола, среди других пар, которые обнимались, целовались, что-то шептали. Они стояли и смотрели друг другу в глаза медленно двигаясь по залу. Музыка играла. Про любовь. Про звёзды. Про то, что «я с тобой до конца». — Эндрю, — прошептала она, прижимаясь щекой к его плечу. — М-м? — Я хочу, чтобы они запомнили нас. Не этих, — она кивнула на других танцующих, а нас. — Запомнят, — сказал он. — Такое не забывают. Она закрыла глаза. Помада на её губах была яркой, почти чёрной в синем свете. Он сделал шаг вперёд — она шагнула назад. Он — в сторону — она за ним. Как в зеркале. Как будто они танцевали этот танец всю жизнь, просто ждали подходящей музыки. — Смотри на меня, — сказала она одними губами. — Не на них. Только на меня. Они двигались. Медленно. Плавно. Эндрю вёл неуверенно, но она подхватывала, шла за ним, чувствовала движение, каждое колебание. Когда он делал шаг слишком широкий — она сокращала дистанцию, прижималась ближе, чтобы не упасть. Когда он замирал, теряя ритм, — она тянула его за собой, задавая новый темп, новый рисунок танца. — Ты — говно, — прошептала она... – Ты тоже не золото. Они стояли на танцполе, обнявшись, раскачиваясь в такт музыке, которую давно никто не слушал. Вокруг кружились люди и они, смотрящие друг на друга с презрением. — Эндрю, — прошептала она, не отрывая щеки от его плеча. — М-м? — Я хочу, чтобы ты запомнил этот танец. Навсегда. Чтобы, когда мы состаримся — или умрём, — ты вспомнил, как мы танцевали под этим дурацким синим светом, в этом ресторане, среди этих людей, которые нас не понимают. — Запомню. Она провела пальцем по его щеке: от скулы к подбородку, оставляя красный след от помады. — Теперь ты помечен, — сказала она. — Как моя собственность. — Я всегда был твоей собственностью, — он перехватил её руку, поцеловал пальцы. — Ты просто забыла. — Ничего я не забыла. Просто напомнила. Они стояли на танцполе, держась за руки, пока заиграла следующая песня — быстрая, танцевальная, для тех, кто умел двигаться под ритм. — Пошли, — сказал наконец Эндрю. — На сегодня достаточно. — Достаточно, — согласилась она. Барная стойка находилась в углу зала, притулившись между туалетом и запасным выходом. Место, куда никто не хотел садиться — слишком близко к уборной, слишком далеко от сцены. Идеальное место для них. Эшли забралась на высокий табурет — ноги не доставали до пола, и она болтала ими, как ребёнок, которого посадили на взрослый стул и сказали «сиди смирно». Эндрю сел рядом, положив пиджак на колени, здесь, в баре, было тепло. — Два виски, — сказал он бармену — молодому парню с прыщавым лицом и усталыми глазами. Бармен посмотрел на него — на мокрую рубашку, на впалые щёки, на синяки под глазами. Хотел сказать что-то вроде «у вас есть деньги?», но передумал. Молча достал бутылку — тёмное стекло, золотая этикетка, незнакомое название. — Тысяча, — сказал он. Эндрю отсчитал, не глядя. Купюры были мятые, из кармана, куда он сложил остатки наличности. Бармен взял, даже не пересчитал, ушёл в другой конец стойки. Эшли взяла стакан. Поднесла к носу — запах ударил резкий, дымный, с нотами ванили и чего-то ещё, чего она не могла определить. Сделала маленький глоток — обожгла горло, прошла внутрь горячей волной, разлилась по пищеводу, по желудку, по венам. — Боже, — выдохнула она. — Это... это очень вкусно. — Это виски, — сказал Эндрю, тоже отпивая. — Ему лет двенадцать. Или больше. Он не должен быть «вкусным». Он должен быть дорогим. — А он и то, и другое, — она сделала ещё глоток, уже смелее. — Я чувствую... дуб. И дым. И ещё что-то... как будто я пью огонь, но огонь этот добрый. Он не жжёт — он греет. Почему тогда то вино не такое как это? – Я не знаю, Эшли. Может набодяжили, чтобы сэкономить. — Ты пьянеешь, — заметил он, глядя, как её глаза становятся влажными, а зрачки расширяются. — Немного, — она улыбнулась. — Повторите, пожалуйста. Бармен посмотрел на Эндрю. Эндрю кивнул. Виски полилось снова. Эшли взяла стакан, но пить не стала. Просто держала в руках, грея ладони. Голова клонилась к плечу Эндрю — сначала осторожно, будто проверяя, не отодвинется ли он. Он не отодвинулся. Тогда она положила её полностью. — У меня голова раскалывается. Сначала была просто боль. А теперь... будто кто-то внутри стучит молотком. В такт музыке. А музыка дурацкая. — Ты слишком быстро пила. — Я знаю, — она закрыла глаза. — Но мне было вкусно. Я забыла, что такое — пить что-то вкусное. Не из тетрапака, не из горла, не запивая лапшу. А настоящее. Дорогое. Которое не стыдно поставить на стол. — У нас нет стола. — У нас есть барная стойка. Этот дурацкий виски. Он хотел что-то ответить, но не успел. — ...а ты видела её платье? Кажется, оно с ней похудело. Раньше было в обтяжку, а теперь висит как на вешалке. Эшли не сразу поняла, что говорят о ней. Голос был женским, негромким, но в тишине бара, где музыку почти не было слышно, каждое слово долетало до неё, как через вату. — Она, наверное, больна. Или анорексичка. Посмотри на её лицо — под глазами круги, как у покойницы. А губы красные... Жалко выглядит. — А он? Её брат? Тоже худой, как щепка. В пиджаке чужом, рукава короткие. Говорят, они в подвале живут. Эшли открыла глаза. Медленно, очень медленно повернула голову в сторону голоса. За соседним столиком, в двух метрах от барной стойки, сидели три женщины — те самые, которых Толстожопый одаривал вниманием и пакетами с подарками. Та, что в розовом, с бантом. Та, что в синем, с уставшими глазами. И ещё одна — в зелёном, с короткой стрижкой и острым носом, которая говорила громче всех. — ...а он всё равно за ней ухаживает, как за больным ребёнком. Она пьёт, а он смотрит. Контролирует. Это ненормально, ты не находишь? Брат и сестра. Взрослые люди. А ведут себя как... Эшли сжала край платья. Пальцы побелели — сквозь тонкую ткань проступили костяшки. Внутри, где-то под рёбрами, закипало... — Не реагируй, — тихо сказал Эндрю, кладя руку ей на колено. — Пожалуйста. — Они говорят обо мне, — прошептала она, не разжимая зубов. — Я знаю. — Они говорят о нас. О том, где мы живём. О том, как мы выглядим. Они смеются над нами! – Тише. Я вижу. – Не трогай меня... Она дёрнула коленом, сбрасывая его руку. Платье задралось, открывая синяки — старые, жёлтые, которые не скрыл консилер. Она не заметила. Или ей было всё равно. — Муж рассказал, что ему на работе сказали. Грейвз, который раньше здесь работал, — её брат. Он нелегально код писал. Серверы взламывал. Шантажировал начальника. А потом они продали квартиру и съехали в подвал. И теперь живут там. Женщина в синем, которая молчала до этого, вдруг спросила: — Ты хочешь сказать... они спят вместе? — А ты как думаешь? — зелёное платье усмехнулась. — Посмотри на неё. На шее — синяки. Не от болезни. От пальцев. Следы от пальцев. Кто бы мог их оставить, как не... Эшли встала. Рывком, опрокинув табурет, который с грохотом упал на пол. Стакан с остатками виски полетел следом — тёмная жидкость разлилась по полу смешиваясь с пылью и окурками. Она стояла, тяжело дыша, сжимая край платья так, что ткань затрещала. — Эшли, — Эндрю схватил её за руку. — Не надо. Пожалуйста. Не здесь. — Отпусти, — сказала она, не глядя на него. — Нет. Ты пьяна. Ты не контролируешь себя. — Я контролирую. Отпусти, я сказала. Он не отпустил. Тогда она сделала то, чего не делала никогда в присутствии чужих людей, на виду у всех. Она развернулась и ударила его по лицу. Звук получился звонким — ладонь встретилась со щекой, оставляя красный след. Эндрю дёрнулся, но руку не отпустил. Только посмотрел на неё — с удивлением, с болью, с чем-то ещё, что она не смогла прочитать. — Ты... — начал он. Но она уже вырвалась. Отшагнула, оставив его сидеть с красным отпечатком на скуле. Развернулась к соседнему столику. — Что? Хочешь знать откуда эти шрамы!?— спросила она громко, обращаясь ко всем троим сразу, цитируя Джокера из тёмного принца. — Что вы там обсуждаете? Что вам не нравится? Женщины замерли. Розовое платье открыло рот, закрыло. Синее — уставилось в свой бокал. Зелёное — та, что говорила громче всех, — попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неуверенной. — Мы ничего не... — начала она. — Не врите, — Эшли шагнула ближе, почти вплотную к их столу. — Я слышала каждое слово. Про платье. Про болезнь. Про подвал. Про то, как мы спим. — Эшли, пожалуйста, — Эндрю встал, подошёл к ней, положил руку на плечо. — Пойдём отсюда. — Нет, — она сбросила его руку. — Я хочу, чтобы они ответили. Что им не нравится? Что я бледная? Что у меня синяки на шее? Что у меня нет денег на нормальную одежду? Что я живу в бойлерной, потому что меня вышвырнули из собственной квартиры? Что? Она переводила взгляд с одной женщины на другую. Никто не отвечал. Розовое платье сжалось, будто хотело стать меньше. Синее — продолжало смотреть в бокал. Зелёное — зелёное попыталось взять себя в руки. — Вы выглядите... уставшей, — сказала она наконец. — Мы просто волнуемся. Вы же понимаете, корпоратив — это место, где все друг друга знают. И когда появляется новый человек... ну, люди обсуждают. — Обсуждают за спиной, — поправила Эшли. — И не «волнуются», а сплетничают. Есть разница. — Извините, если мы вас обидели, — это уже розовое платье, голос дрожит. — Мы не хотели. — Не хотели, но всё равно сделали, — Эшли усмехнулась. — Как удобно. «Не хотели, извините». И всё. Можно продолжать дальше. Она заметила бокал на столе — полный, с шампанским, которое никто не пил. Не знала, кому он принадлежит — может, зелёному платью, может, розовому, может, синему. Но это было неважно. Она схватила бокал. — Эшли, нет! — Эндрю шагнул к ней, но было поздно. Она опрокинула бокал прямо на платье женщине в зелёном. Шампанское — холодное, пузырящееся, пахнущее яблоками и дрожжами — вылилось на грудь, на колени, на руки, которые та подняла в защитном жесте. Женщина вскрикнула — негромко, скорее от неожиданности, чем от боли. Но этого было достаточно. Зал замер. — Ты... ты сумасшедшая! — закричала женщина в зелёном, вскакивая. Шампанское стекало по платью, оставляя мокрые разводы. Она была похожа на намокшую курицу — жалкую, смешную, но всё ещё опасную. — Ты что себе позволяешь?! Это платье стоило десять тысяч! Десять, ты понимаешь?! — А моё стоило пятьсот, — ответила Эшли, не опуская пустого бокала. — И оно тоже испорчено. — Вызовите охрану! — крикнула розовое платье кому-то в зал. — Эта женщина напала на гостью! — Никто ни на кого не нападал, — Эндрю встал между Эшли и столиком, подняв руки. — Просто... недоразумение. Она выпила лишнего. Мы сейчас уйдём. — Недоразумение?! — женщина в зелёном указывала на своё платье — мокрое, прозрачное, облепившее грудь. — Посмотрите на это! Это не недоразумение, это хулиганство! — Вы первые начали, — Эшли выглянула из-за плеча Эндрю. — Вы обсуждали меня за спиной. Говорили, что я больна. Что я живу в подвале. Что у меня роман с братом. Это не хулиганство? Это нормально? — Мы не... — начала розовое платье, но осеклась. — Нет, вы именно это и говорили, — Эшли повысила голос так, чтобы слышали все. — Вы сказали: «Посмотрите на её шею, там синяки. Наверное, брат её бьёт. Или не только бьёт». Вы сказали: «Они живут в бойлерной, как крысы. Спят на одном матрасе. Это ненормально». В зале повисла тишина. К женщинам подошёл Толстожопый. Лицо его было красным — от вина, от злости, от того, что вечер пошёл не по плану. Он посмотрел на Эшли. Потом на Эндрю. Потом на женщину в зелёном, которая всё ещё стояла с мокрым платьем и дрожащими губами. — Грейвз, — сказал он тихо, но так, что слышали все. — Уведи свою сестру. Немедленно. — Она сама... — Я сказал: уведи. — Голос Толстожопого стал жёстче. — И больше не приходи. Ни ты. Ни она. Вы тут не нужны. Он взял Эшли за руку — на этот раз крепко, не давая вырваться. — Пошли. Она не сопротивлялась.