Коробка с братом

Дверь ресторана хлопнула за спиной, отсекая тусклый свет, чужой смех и запах жареного мяса. Улица встретила сырой, промозглой темнотой — фонари не горели, двор утопал в лужах, отражающих редкие окна. Эшли сделала три шага и остановилась. Каблук застрял в трещине асфальта. Она дёрнула ногой, едва не потеряв равновесие. — Тц-цц-сс~ Твою мать, — выдохнула она, обращаясь к туфле. Эндрю стоял в двух шагах, смотрел на неё — на платье, которое болталось на груди, на красную помаду, размазанную в уголке рта, на волосы, выбившиеся из когда-то аккуратной укладки. — Идём, — сказал он. Голос был глухим, без интонации. — Пешком. Протрезвеешь. — Пешком? — она посмотрела на него так, будто он предложил ей лететь. — Эндрю, тут полгорода. У меня туфли. У меня ноги. У меня... — У тебя нет денег на такси, — перебил он. Она пошла. Сначала молча — только стук каблуков по мокрому асфальту, неровный, сбивчивый. А потом... — Мне неудобно. Они жмут. Я натираю ноги! Эндрю. Я сейчас упаду-у~. — Не упадёшь. — А вот сука возьму и упаду! И ты будешь виноват. Ты и твоё «пешком». Что за средневековье!? За что!? Какого хуя, Эндрю! Я ничего плохого не сделала... ну, не специально же! Она первая начала. Та в зелёном, в цвет ебучего гороха. Ей этот цвет не к лицу! Ты видел её лицо, когда я вылила на неё шампанское!? Как будто я ей ребёнка убила! И вообще, у тебя глаза красивее, чем её платье! Это всего-то платье, которое... — Эшли, — он остановился, повернулся к ней. — Завались нахуй, не тараторь, и так тошно... Она захлопнула рот. Но не надолго. — Эндрю, — голос стал тоньше, жалобнее. — Возьми меня на ручки~ Он посмотрел на неё. На бледное лицо, на размазанную помаду, на худые руки, обхватившие себя за плечи. — Иди нахуй, любимая. Эшли замерла. Открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — ...что? — Ты слышала. Я могу предложить только вставить в тебя ножку от стула. И то только в глаз и мозг почесать. Может дойдёт, хотя сомневаюсь. В недоумении простиралась. Потом медленно, не глядя на него, скинула туфли. Сначала левую — та шлёпнулась в лужу, обрызгав подол платья. Потом правую. Осталась босиком на холодном, мокром асфальте, с туфлями в одной руке и с красными пятнами на губах, которые уже не были губами — так, размазня. — Пошли, — сказала она и пошла вперёд — босиком, по лужам, по осколкам, которые не видела в темноте. Эндрю шёл следом. Смотрел на её спину. На позвонки, выпирающие сквозь ткань платья, на лопатки, острые, как крылья сломанной птицы. Она скулила всю дорогу. — У меня голова кружится! Эндрю, я сейчас упаду. Честно! Как в том сне, где я лежала в яме, а ты меня закапывал. Только там земля была мягкая. А здесь асфальт... Мне очень дурно, Эндрю, мне тяжело дышать, подташнивает... — Это не сон, — сказал он. — И падать не надо. — А я, блядь, и не хочу падать! Я хочу, чтобы ты меня нёс! Но ты послал меня нахуй. И теперь я иду босиком, как бомжиха, в платье, которое стоило пятьсот рублей, и с помадой, которая стоила тысячу, но это было в прошлой жизни, когда мы были людьми... Почему тебе так в падлу мне помочь!? Я тебя не понимаю! — Ты пьяна, наоборот ходи, чтобы легче было. — Немного! Эндрю, я очень устала. Правдаааа! Ну пожалей мои ноги!! Мне кажется, что я сейчас... — она запнулась, прижала ладонь ко лбу. — Мне кажется, меня тошнит... Мне плохо, Э-эндрю~ — Не рви на ходу. — Я не хочу. И я не создаю сценку... Ну пожалуйста, Эндрю... Она шла, цепляясь за его рукав, босая, по мокрому асфальту, и ныла дальше: — Ааа-ах, Эндрю, я сейчас умру. Прямо здесь! На этом перекрёстке. И все будут обходить, потому что я плохо выгляжу. А ты будешь стоять и смотреть, как мухи садятся мне на лицо! — Ничего подобного. Даже мошкоры нет. — Будут. Я верю в мух. Они прилетят из уважения! Он молчал. Шёл быстрее, заставляя её почти бежать. — Э-эндрю, ну за что!? Пожалуйста, я сказала, не гони! Я не успеваю!! — Тогда не ной. – Это я ещё сука ною!?.. Она замедлила шаг, пошатнулась, ухватилась за его руку крепче. Пальцы были ледяными, с обкусанными ногтями. Она прижалась головой к его плечу — горячим лбом к мокрой ткани пиджака. — Вот так, — сказала она. — Теперь несу не ты, а я. Как улитка. А ты моя раковина. Только твёрдый и холодный~ Хах... Ты такой красивый, вот бы если в тебе ещё проснулась совесть... О младших нужно заботиться!!! Я младше тебя на два года! Два! Он остановился. Повернул голову и посмотрел на неё с высока. – Ты не ребёнок. – он дёрнул локтём, но она не отпускала. – А кто!? Кто я, Эндрю!? А-аргх... выбери что-то одно, мне надоело гадать! Он не ответил, но продолжил идти дальше. Через два квартала её вырвало. Она успела отстраниться — оттолкнулась от его руки, отшатнулась, согнулась пополам. Желудок сокращался сухо, мучительно, из пустоты. На асфальт упало то немногое, что она съела в ресторане — кусок рыбы, алкоголь, горькая желчь. Эндрю стоял рядом и ждал. Она выпрямилась. Лицо было белым — белее, чем прежде, с чёрными разводами туши под глазами, с красной помадой, превратившейся в кровавую кайму. — Я ж-же, сука, говорила, — прошептала она. — Меня тошнит. Ты не верил... Почему тебе всё равно, Эндрю... — Иди сюда. – Я же не просто так ною... Я почти сдохла, а ты стоишь и пялишься... Прям как на~ тогда. У ящика. Она сделала шаг — и ноги подогнулись. Колено ударилось об асфальт, боль вспыхнула, но она даже не вскрикнула. Слова застряли где-то в горле глаза уже блестели от слез. Обессиленная замерла на одном колене по колено в луже. — В-видишь? — сказала она, глядя на него снизу вверх. – Эндрю... Он наклонился. Схватил её за талию — одной рукой, грубо — и перекинул через плечо. Её тело мешком повисло на нём — лёгкое, почти невесомое, как пустая сумка. Платье задралось, открывая бледные ноги до середины бедра. Он поправил — не глядя, просто положил ладонь на её ягодицу, придерживая, чтобы не сползла. — Удобно? — спросил он. — Ты положил руку мне на жопу, — сказала она в его спину. Голос был слабым, но с ноткой старой, знакомой ехидцы. — Это сексуальное домогательство. Меня беззащитную лапают на виду у камер... — Ну давай, иди в полицию. Скажешь, что брат нёс тебя на плече, потому что ты нажралась и не могла идти. Они сразу поверят, таких как ты много... Потом ходят к Малахову. Фыркнула. Вместо этого уткнулась носом ему в затылок. Пихнулась легонько, как котёнок, что требует внимания. — Злой ты... Злой и колючий. Как ёж. Но... – Она замолчала вдыхая аромат. – Ты пахнешь... М-м-м... Как после пробежки, и виски... Горький табак с ментолом... Тебе не хватает сладости. Может, ванили? Хах, я-я не знаю... Я испеку ванильное печенье... Ты его съешь, а я тебя зарежу. Потом будет ванильное мясо. Изысканно... — Заткнись, Эшли. — Угу... Я тебя зарежу как барашка. – Бе-е. – Ахахах!! Он нёс её через дворы, мимо спящих пятиэтажек, мимо мусорных баков, мимо редких прохожих, которые отводили взгляд. — Ты очень худая, — сказал он. — Сильно исхудала. Я чувствую каждое ребро через ткань. Надо было спиздить со стола то мясо. И хлеб. Салфетки хотя бы. — Салфетки не едят, — пробормотала она. — А мясо... оно было невкусное. Жирное. Или мне просто не хотелось. Меня тошнит. А ты несёшь меня и думаешь о еде. Какой ты практичный, Грейвс. Наверное у нас в крови это, да? — Не-а, мг, но кто-то должен думать. — Это точно не я. Я думала сегодня. Очень много. У меня голова болит. Вот подарок... ты не открыл подарок. — Какой подарок? — Толстожопого. Я заглянула, когда ты пил. В пакет. Там были... — она замолчала, кашлянула в его плечо. — Там деньги. И гандоны. И записка. Эндрю осторожно опустил её на землю — на ближайшую скамейку, ржавую, мокрую. Достал из кармана пиджака золотистый пакет. Развязал ленту. Заглянул внутрь. Конверт с деньгами. Толстая пачка. Он не стал считать — понял, что хватит. А рядом упаковка презервативов. Дешёвых, в синей коробке. И записка на обрывке меню: «Не размножайтесь». Почерк мелкий, бисерный, почти каллиграфический. Эндрю сжал записку в кулаке. — Вот скотина, — сказал он тихо. — Даже когда дарит унижает... — А ты хотел, чтобы он обнял нас и заплакал? — Эшли сидела на скамейке, босая, с туфлями в руках. Платье испачкано, губы размазаны, волосы спутаны. Она смотрела на него снизу вверх и улыбалась — криво и устало. — Деньги — это хорошо. Мы переживём «не размножайтесь». — Эшли. — Что Эшли? — она пожала плечами. — Я серьёзно. Нам нужны деньги. Еда. Лекарства. И... — она отвела взгляд, — тест. — Какой тест? — На беременность, Эндрю. Какой ещё. На ВИЧ? Ты же знаешь, у меня задержка. Я говорила! Или ты меня не слушал!? – Началось... Он смотрел на неё. На её живот плоский живот, на тонкую ткань платья угадывались рёбра. На дрожащие руки. На её розовые глаза. — Хорошо, — сказал он. — Куплю. И минералку. Что ещё? — Молоко. Сладкое. Которое в тетрапаках. Я хочу молоко. И печенье. И лечь спать. — Пойдём. Он поднял её на руки — на этот раз правильно, как невесту, одной рукой под лопатки, другой под колени. Она обвила его шею, прижалась щекой к ключице. — Вот так лучше, — прошептала она. — Теперь я чувствую себя не мешком с костями, а... женщиной. Которая плохо себя чувствует. — Я как будто тебя выкрал с притона. – Наоборот туда несёшь. — Эндрю.... — М-м? — А где ты был, когда меня тошнило? Бегал за водой? Эндрю улыбнулся кашлянув в руку. — Бегал. — Странно, но футболка сухая и совсем не пахнет! – Хахаха. Хорошее было время... Потом она снова потянулась к его голове. Пальцы скользнули в волосы — на затылок, к вискам. Начала перебирать пряди — быстро, деловито, как обезьяна, которая ищет насекомых. — Ты что делаешь? — Проверяю, — сказала она серьёзно. — На вшивость. — Какую ещё вшивость? — Смотрю, не болтнул ли ты лишнего Толстожопому, пока меня не было... Вдруг рассказал ему все наши секреты!? Про подвал, про Нину!? Про все свои любовные похождения!? Что там можно так долго обсуждать!? — Я не болтнул. Стоять и курить смотря вдаль. — Не верю... вот и проверяю, — её пальцы замерли на макушке, потом мягко, почти невесомо, погладили то место, где она выдрала клок волос. – Здесь... пусто было. Теперь заросло. Жалко. Мне нравилась твоя плешивость. Как облезлый кот. — Эшли. — Что Эшли? — она убрала руку. — Ты злой. Я не могу даже пошутить! — Это была не шутка. — А что? — она наклонила голову. — Проверка на доверие?? Он не ответил. Она снова потянулась — теперь медленнее. Подушечками пальцев провела по его затылку, от основания черепа вниз, до того места, где волосы становились тоньше, а кожа — нежнее. — У тебя мурашки, — сказала она шёпотом. — Чувствуешь? — От холода... — Нее-еа-а, от меня, — она улыбнулась. — Признайся хотя бы себе. Тебе нравится, когда я так делаю. Даже когда ты злишься. Даже когда говоришь про ножку от стула в моей глазнице. Она снова погладила. Сильнее, чуть дольше. По коже побежали мурашки — сначала на затылке, потом вниз по позвоночнику, до самого копчика. Эндрю дёрнул плечом, сбрасывая её руку. — Хватит, — сказал он жёстко. — Прекрати. — Не больно же-е, — она убрала руку, но отстранилась недалеко — так, чтобы продолжать видеть его лицо. — Или больно? Я же нежно! Могу, когда хочу. — А когда не хочешь — выдираешь волосы. — Это была любовь! Я к тебе от всего сердца! Со страхом и болью! Эшли обняла его сильнее пытаясь укрыться от ночного холода. — Ну, Эндрю... ну, прости. Я больше не буду. Ну, не злись. Я просто устала. И мне страшно. И холодно. И вообще, ты единственный, кто у меня есть, а ты говоришь гадкие вещи... Это обидно. Вот прям очень обидно! По отношению ко мне стул!? Почему не возьмёшь дрель!? Я оскорблена... — Ты не умеешь обижаться, — сказал он, но руку на её спину всё-таки положил. — Ты умеешь только атаковать. — Это защита, — она мотнула головой, не отрываясь от его плеча. — Если я не буду нападать первой, меня убьют. Я тебя гада тоже знаю... Насквозь вижу... — Я не такой. Не из этих... — Такой, — она подняла лицо, посмотрела ему в глаза — снизу вверх, с нарочитым страданием. — Не рассказывай басни Крылова. Ты просто лучше притворяешься. Я вся как на ладони. Он вздохнул — тяжело, сквозь зубы. И шлёпнул её по заднице. Не сильно, чтобы ойкнула, но не заплакала. — Ай, — сказала она скорее удивлённо, чем испуганно. — Ты что, серьёзно? — Будешь и дальше мне на шею лезть, Эшли? — спросил он, глядя на неё сверху вниз. — Я очень устал. Но силы найти могу. Всё для тебя, милая. Она замерла. Посмотрела на него — не моргая. Потом уголки её губ поползли вверх. — С каких это пор мы «милые», а? Аааа??— спросила она. — Ты меня никогда так не называл. Только «Лейли», «Эшли», «ты, сука», «иди нахуй». А тут — «милая». Я растрогана! – прижала ладонь к груди изображая обморок. – У нас правда свадьба!? Уже!? А почему я не знаю! Где платье!? Фата... Цветы! — Заткнись. – Ура ура!! Жених приехал!! – Она раскачивались на его шее как на качеле, но он заботливо держал обезьяну. – Грузом 200 уже тут... Свидетельство о смерти вместо паспорта сойдёт? — Неееь, я не заткнусь, — она прижалась к нему снова, обхватила за талию. — Ты меня назвал милой. Я запомню! — Эшли, ты, конечно, ноешь как недорезанный поросёнок. И выглядишь соответственно. Но знаешь, в чём твоя проблема? — В чём? — Ты думаешь, что самое страшное — это когда я тебе всеку. Или закопаю. Или брошу. А самое страшное — это когда я перестану реагировать. Глаза расширились у девочки! — Ты бы не смог, — прошептала она. — Проверим? — он отвернулся, пошёл дальше. — Ой, смотри, лужа. Осторожно обхожу-у. А то испортишь свои царственные ножки. — Ты гад, — сказала она, вцепившись в его рукав. — Ты специально. — Вот и веди себя хорошо, — сказал он, не глядя. — Не ной. — Я не могу не быть собой. — Ну и не жалуйся потом, что тебя закапывают. Она замолчала. На целых полквартала. А потом вдруг хихикнула — нервно, срывающимся голосом. — Эндрю. — Что? — А если бы я стояла голая ты бы прошёл мимо? Он остановился. Посмотрел на неё — на её бледное лицо, на размазанную помаду, на впалые щёки. — Нет, — сказал он. — Я бы сначала сфоткал. А потом прошёл. Она замерла на секунду. Потом расхохоталась — громко, почти истерически, прямо в темноту пустого двора. — Господи, какой же ты ублюдок, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Я люблю тебя. Ты знаешь? — Знаю, — он снова взял её за руку — не за рукав, а за ладонь, холодную, тонкую. — Поэтому и терплю. — Только поэтому? — И потому, что у меня нет выбора, — он усмехнулся — одними уголками губ. — Но в основном поэтому. Она сжала его пальцы. — Пошли домой, — сказала она тихо. — Я хочу пить. И спать. Веди меня великий принц на белом Мерседесе! И чтобы ты меня больше не смешил, а то у меня рёбра болят от смеха. Пощади! — Нормальные принцы не женятся на сёстрах. – Аххаха, мы идеальная пара, чтобы не вписываться в чужие сказки. У нас будет своя история! Он нёс её через двор. Вход был с другой стороны — через подвал, с ржавой решёткой, с запахом кошачьей мочи и мокрого картона. Она задремала у него на руках — или просто закрыла глаза. Дышала тяжело, с присвистом, но без кашля. Только иногда вздрагивала, прижималась сильнее — к теплу, к нему, к единственному, что ещё не рассыпалось. В бойлерной было темно. Эндрю включил лампу — жёлтый свет выхватил трубы, матрас, тумбочку с блистерами. Опустил её на матрас. Она сразу свернулась калачиком, поджав ноги, обхватив себя руками. — Не уходи, — сказала она, не открывая глаз.— Эндрю, иди ко мне. Он подошёл. Остановился у матраса, глядя на неё сверху вниз. Платье задралось, открывая бледные бёдра с синяками — старыми, жёлтыми, и свежими, только что полученными на корпоративе, когда она упала на колено. — Не стой столбом, — она приподнялась на локтях. Глаза блестели — мокро, лихорадочно. — Помоги мне, братик. Руки не слушаются~ Он сел рядом. Потянулся к её плечу — к тонкой лямке платья. Пальцы предательски дрожали. — Ты пьяна — Какая разница, — она начала расстёгивать пуговицы на его рубашке — неумело, дрожащими пальцами, то и дело соскальзывая. — Сейчас я ничего не боюсь. Кроме того, что ты уйдёшь. Он не ушёл. Снял с неё платье — через голову, осторожно, чтобы не задеть лицо, испачканное тушью и помадой. Оно упало на пол — чёрной лужей. Осталась в белье — старом, растянутом, но чистом. Она постирала его сегодня утром в тазу, холодной водой, с куском хозяйственного мыла. — Теперь ты, — сказала она и потянула его рубашку вверх. Он поднял руки — позволил снять. Ткань отлипла от спины. Пот блестел на его лопатках, на груди, в ложбинке между ключиц. Она провела ладонью по его животу — вниз, к ремню, — и он перехватил её запястье. — Не спеши, — сказал он. — Я не умею медленно, — она высвободила руку, провела пальцами по его губам — по сухой, потрескавшейся нижней губе. — Учи меня, Господин~ ахах! Она забралась к нему на колени — верхом, плавным, пьяным движением. Бёдра раздвинулись, обхватив его талию. Трусы — тонкие, хлопковые, с выцветшим рисунком — намокли уже от одного прикосновения к его горячей коже. Он взял её лицо в ладони — большими, шершавыми пальцами провёл по скулам, по подбородку, по губам, стирая размазанную помаду. Поцеловал с языком, с прикусом. Она ответила также жадно впиваясь ногтями в плечи. Его рука скользнула вниз — по шее, по ключице, по ложбинке между грудей. Сжал грудь в ладошек. Она вскрикнула — коротко, удивлённо, не от боли, от того, что кожа стала слишком нежной за эти недели болезни. — Чувствительная, — сказал он, не спрашивая. — А ты… не останавливайся, — выдохнула она в его губы. Он не остановился. Провёл большим пальцем по соску — сначала левому, потом правому, — надавил, покрутил. Она выгнулась, прижимаясь грудью к его ладони, как кошка, которая хочет, чтобы её гладили, но шипит, если перестать. — Ты сегодня нежный, — прошептала она, запрокидывая голову. Волосы упали на спину — спутанные, с колтунами на затылке, где она не расчёсывалась уже неделю. — Это не в твоём стиле. Он не ответил. Заткнул её поцелуем — грубым, влажным, с языком, с зубами, с привкусом табака... И одновременно опустил руку ей под трусы. Скользнул пальцами по мокрым складкам к клитору. Она застонала уткнувшись лицом ему в шею. — Д-да... да, ммм-х~, вот так... не убирай руку... Он водил пальцем — круговыми движениями, то быстрее, то медленнее, дразня, не давая кончить сразу. Она кусала его плечо всё сильнее, до красных следов. Бёдра её двигались в такт его рук вжимаясь в пах. Её пальцы тем временем расстегнули его ширинку, опустились вниз, нащупали влажный от предэякулята член. Провела по головке большим пальцем, и он замер на секунду, зажмурился. — Хорошо? — спросила она шёпотом, касаясь губами его уха. — Не разговаривай, — выдохнул он. Тяжело вздохнула. Провела пальцем по уздечке снизу вверх. Он дёрнулся, сжал её грудь сильнее — почти до боли. Она вскрикнула, но не отстранилась. — Ладно, — прошептала она. — ладно... Молчу... Только дыхание — хриплое, рваное — заполняло бойлерную, смешиваясь с гулом труб и редкими каплями воды из прохудившегося крана. Она двигала рукой с нажимом, то сжимая член в ладони, то проводя пальцами по головке, собирая прозрачную влагу, разнося её по всей длине. Её собственные бёдра подрагивали от его пальцев, которые не останавливались ни на секунду, кружа и кружа вокруг клитора. — Ты пахнешь, — прошептала она, касаясь носом его шеи. — Потом. И железом. И чем-то ещё... как в морге, когда мы... Ахах... неважно. — Ты тоже, — ответил он, не открывая глаз. — Но я не жалуюсь. Она вжималась в него всем телом. Он чувствовал, как бьётся её сердце. Как её кожа горит, даже там, где уже прошёл жар. — Я хочу, — прошептала она ему в ухо — грязно, пошло, не стесняясь, — чтобы ты кончил на меня. На моё платье. Чтобы оно было не только в шампанском и в грязи. А в тебе. Он открыл глаза. Посмотрел на неё — на мокрые ресницы, на приоткрытые губы, на синяк на шее, который не скрыл никакой консилер. — Ты больная, — сказал он. — Извращённая больная сука. — Твоя, — ответила она. — А ты — мой. И теперь трахай меня рукой быстрее, пока я не кончила. Ну же! Он послушался. Её голова откинулась назад — рот открылся в беззвучном крике, грудь вздымалась, пальцы вцепились в его плечи. Бёдра двигались быстро, она вжималась на его пальцы, хотя их там уже не было, он мастурбировал её снаружи. — Сейчас... сейчас... сейчас... — зашептала она, пока не превратилось в один долгий, дрожащий стон. Всё тело её сжалось — от пальцев ног до макушки, — потом расслабилось, и она упала на него, уткнувшись лицом в плечо. Дышала часто, мелко, как после долгого бега. — Не останавливайся, — прошептала она. — Я ещё... я хочу, чтобы ты... Снова сжала его член, лаская головку большим пальцем, поглаживая уздечку, проводя ногтём по самому чувствительному месту. Он застонал — тихо, сдавленно, сквозь зубы. Пальцы впились в её спину — царапая кожу, оставляя красные полосы. — Ещё, — прошептала она ему в ухо, облизывая мочку. — Ещё немного, мой хороший~ Он кончил без предупреждения, теплом на её низ живота, на трусы, на подол платья, которое валялось рядом. Она почувствовала как замерло дыхание, как его пальцы впились в её спину до хруста. — Хорооший мальчик~, — прошептала она, целуя его в закрытые глаза, в мокрые ресницы, в потрескавшиеся губы. — МОЙ хороший мальчик. Хехехе... Эндрю сидел с закрытыми глазами, тяжело дыша. Она ласкала его лицо языком. Любезно стирая пот со лба. Он открыл глаза. Посмотрел на неё — устало, почти спокойно. — Ложись, — сказал он. — Мне нужно в аптеку. И в магазин. — Не уходи, — прошептала она, но уже без сил, заплетающимся языком. — Я вернусь, — он осторожно ссадил её с колен, уложил на матрас. Платье — испачканное, мокрое — лежало рядом. Он накрыл её драным одеялом. – Ты выпила последнюю таблетку? — Нет ещё. — Прими. И спи. Уколы больше не нужны. Ветеринар сказал — курс закончен. — Хорошо, — она открыла глаза. Посмотрела на него — мутно, сонно. — Ты купишь тест? — Куплю. — И минералку. — И минералку. — И молоко. Сладкое. Я хочу молоко. — Куплю. — Ты хороший, — она улыбнулась. — Когда не посылаешь нахуй. — Иди нахуй, тупая сука. У меня нет сил тебе подыгрывать. – Ахаха, тебе всегда всё лень... Взял пиджак. Деньги из пакета переложил во внутренний карман — пересчитал уже на ходу. Ещё немного и хватит на комнату. В другом городе. Эшли мирно уснула. Эндрю для себя отметил, что повёл себя слишком благородно за всю ночь возможно потому, что сам давно хотел этой женщине подсыпать мышьяка за хуевые отчёты с бухгалтери. Это неважно... Дверь за спиной лязгнула. Эндрю шёл через двор, мимо мусорных баков, мимо спящих пятиэтажек, мимо редких фонарей, которые горели через один. В кармане — деньги Толстожопого. В голове — список: тест, минералка, молоко, сигареты. На углу, у табачного киоска, он заметил их первым. Машина. Серая, без опознавательных знаков, с затемнёнными стёклами. Она стояла в тени, под старым тополем, мотор работал вполоборота. Двое. В штатском. По рации, чёрной, на поясе у второго, сомнения развеялись. Эндрю остановился. Сделал вид, что зажигает сигарету. Она тлела, дым уходил вверх, в чёрное небо, которое не обещало быть пасмурным, но оно было туманным. Они посмотрели на него. Один — мельком, оценивая, запоминая. Второй — дольше, прищурившись, как будто сравнивал с фотографией, которую видел час назад в ориентировке. Эндрю медленно выдохнул дым. И пошёл дальше. Не к магазину — к ларьку за углом. Его не остановили и не спросили документы. Сука не могла подвести... Пропавший человек и убийство в их районе. Толстожопый, который сунул в пакет деньги... Женщина в зелёном, с платьем, испачканным шампанским. Они искали. Эндрю зашёл в аптеку. Купил самый дешёвый тест, потому что другие не нужны, результат будет тот же. Минералку — негазированную, потому что у неё болит живот. Потом в круглосуточный магазин. Там уже купил молоко, которое она просила. И хлеб. И печенье. И пачку своих сигарет — ментоловых, которые ненавидел. На кассе, пока отсчитывал мятые купюры, спросил: — Не подскажете, который час? Кассирша пожилая. С седыми кудрями, с усталыми глазами взглянула на часы на стене. — Без пятнадцати два. — Спасибо, — сказал он и вышел. Машина уехала. Или перепарковалась. Или стояла за углом, в соседнем дворе, где он не видел. Он пошёл обратно домой. В голове крутится эта серая машина. Темнота, в которой они растворились, но не исчезли. Они искали. Не его. Не её. Их двоих. «Грейвз Эндрю» и «Грейвз Эшли». Брат и сестра. Последний известный адрес — квартира, которую они продали. Соседи — опрошены. Свидетельства — противоречивые. Кто-то сказал, что она больна. Кто-то, что они видели её на корпоративе, в красивом платье, с красной помадой. Кто-то, что он нёс её на руках босиком по лужам, и она смеялась. Или плакала. Или кашляла кровью. Никто не был уверен. Их искали. Не за убийство.. наверное.. вероятнее всего за то, что они перестали быть видны. За то, что исчезли из системы, из базы данных, из списков живых, которые платят налоги, ходят к врачам, получают письма на почту. Система не любит пропавших. Эндрю знал это. Вернувшись Эшли сладко спала. А так хорошо начиналось, почти поверил в сказку. — Нас ищут, — сказал он ей шёпотом. — Не знаю, зачем. Не знаю, когда придут. Но ищут.