Коробка с братом

Поезд тащился сквозь ночь, как больная скотина, которую гнали на убой, а она не хотела подыхать. Вагон убаюкивающе качало на стыках рельсов. За окном, в мутном свете редких фонарей, кружился пушистый снег. Эндрю не спал. Он сидел у окна, прислонившись головой к холодному стеклу, и смотрел в темноту. Снежинки налетали на стекло, на секунду прилипали, таяли и быстро исчезали, оставляя за собой крошечные мокрые дорожки, которые тут же замерзали. Он следил за этим процессом, чтобы не засыпать. Одна снежинка. Другая. Третья. Считать их было легче, чем думать. Если сон приходил урывками, в которых всегда было одно и то же: переулок, мокрый асфальт, жёлтый круг фонаря. Мужчина в сером пальто достаёт бумажник. Говорит «пожалуйста». Протягивает его дрожащей рукой. В глазах недоумение: «Зачем? Я же отдал всё». Нож в руке Эшли блестит.Говорит: «Он нас видел». И лезвие входит в артерию шеи. Кровь хлещет. Мужчина смотрит на него с вопросом: «За что?» А потом тело падает на колени. Сначала на один, потом на другой. Пальцы сжимают шею, но пальцы уже не слушаются. Он заваливается набок. Дёргается раз, другой. Затихает. И голос Эшли: «Помоги мне. Надо убрать тело». Он не двигается. Она повторяет: «Эндрю. Надо». И он берёт тело за руки. Кровь на пальцах горячая. Он тащит его в подвал. Вот уже тесак входит в шею, к сожалению не с первого раза. Скользит по кости, оставляет белую зарубку. Приходится бить ещё раз. И ещё. Хруст такой будто это всего лишь ветка. Веточка нерва? Он просыпается с затекшей шеей и железным привкусом во рту. И снова смотрит в окно — на снег, на рельсы, на собственное отражение, которое смотрит на него из темноты с презрением и вопросом: «За что?» Ответа нет. И не будет. Свет в коридоре погасили ещё в полночь, и только тусклое, красноватое свечение изредка пробивалось сквозь щель в двери, когда кто-то проходил мимо. Эшли спала на нижней полке, свернувшись калачиком, поджав колени к животу, обхватив себя руками. Сущий ангел с виду и дьявол воплоти. Странно. Раньше его заводил даже вид её спящей спины. А теперь он смотрит на её лицо — бледное, с припухшими веками, с синяком на скуле, который она не замазала консилером, — и чувствует только пустоту. "Может, я не извращенец? — подумал он вяло. — Может, я просто... привык?" Нет. Не привык. Просто сейчас она не боится. Спит и видит сны, в которых, наверное, они счастливы. И в этих снах нет места страху. А без страха — нет и его желания. Он закрыл глаза, прислонился головой к холодному стеклу. "Значит, мне нужна именно её боль. Не секс. Не любовь. Не даже её тело. А именно момент, когда она понимает, что я могу её убить. И верит в это. Тогда я хочу её. Тогда я — живой". Мысль должна была его напугать. Должна была заставить открыть глаза, схватиться за голову, задышать часто, как тогда, в подростковом возрасте, когда он поймал себя на том, что смотрит на её спящие губы дольше, чем на домашку. Поезд дёрнулся. Заскрежетали тормоза — сначала высоко, на одной ноте, потом ниже, глуше, как будто составу было больно останавливаться. Эшли не проснулась. Только перевернулась на другой бок, подтянула колени выше, уткнулась носом в сгиб локтя. Эндрю смотрел на неё ещё несколько секунд, потом повернулся обратно к окну. Остановился на какой-то станции — не их, слишком маленький вокзал, слишком редкие огни. Кто-то зашёл в тамбур, топнул ногами, сбивая снег. Голоса, приглушённые расстоянием и стеной. Хлопнула дверь купе где-то в начале вагона. Эндрю закрыл глаза желая не слышать этот трёп. Утром поезд снова дёрнулся, а потом и вовсе замер. За окном уже бледное небо с облаками. Снегопад прекратился, но на стекле остались разводы. Эшли проснулась от того, что колёса перестали стучать. Она села резко, как будто её кто-то толкнул, и сразу замерла, держась за голову. Лицо у неё было бледным, под глазами — тени, но не такие чёрные, как раньше. Она моргнула несколько раз, огляделась, не понимая, где находится. — Твою-то мать поломать... С-с-су-укаа~— прошептала она сиплым голосом. — Мы что, приехали? — Почти. — Эндрю не повернулся. — Час, может, меньше. — Я ничего не помню. Сначала трясло, потом я вырубилась. У меня голова раскалывается, Эндрю. Дай мне какую-нибудь волшебную таблетку, а? Ну пожалуйста, я же очень прошу! Он наконец соизволил повернуться. Посмотрел на след от подушки на щеке, на растянутую футболку, которая съехала с плеча. — Волшебной таблетки нет. Есть волшебная палочка. По лбу могу дать. — Уёбок, — сказала она без злости. — У меня правда всё болит! Она потрогала затылок кончиками пальцев, — поморщилась, но ничего не сказала. — Дай воды. Эндрю полез в рюкзак. Вытащил бутылку минералки — негазированной. Протянул ей. Она открутила крышку, сделала жадный глоток, пролила на футболку, вытерла подбородок тыльной стороной ладони. — Фу, хули она тёплая! Ахх~ это издевательство...— сказала она, но допила почти всё. Поставила бутылку на пол. — Потерпи, — Эндрю забрал пустую бутылку, сунул обратно в рюкзак. — На вокзале чего-нибудь купим. Эшли кивнула. Секунду сидела молча, глядя в окно, на серое небо и мокрые рельсы. Потом потянулась к рюкзаку. Расстегнула молнию. — Там, в боковом, — сказал Эндрю, не глядя. Она замерла. Посмотрела на него. — Где? — В боковом кармане. Рюкзака, не долбись в глаза. Эшли сунула руку в карман и нащупала тетрапак молока, и рядом пачку печенья. В шуршащей, чуть помятой упаковке. Она вытащила коробку. Повертела в пальцах. Посмотрела на дату, и о чудо, срок годности ещё не прошёл. Или просто повезло. — Ты... — она не договорила. Смотрела на него, а он смотрел в окно. — Выбросить не успел, — сказал он тем же ровным голосом, каким говорил про всё. — Врёшь, — сказала она тихо. — У тебя ухо дёргается, когда врёшь. — У меня ухо дёргается от холода. В вагоне дует. — Не дует. — Она открыла тетрапак. Отломила печенье от пачки. Хрустнуло, крошки посыпались на колени. Макать, конечно, было не во что, кроме как в молоко. Она отхлебнула из тетрапака, макнула печенье, сунула в рот. Жевала медленно, прикрыв глаза и наигранно постанывая от удовольствия. — Подо мной ты так не стонала, — сказал он, не глядя на неё. Голос ровный, почти ленивый, как будто комментировал погоду за окном. Эшли замерла с печеньем на полпути ко рту. Открыла глаза. Посмотрела на него и уголок её губ дёрнулся. — Это потому что печенье не пыталось меня утопить, — сказала она. — И не вставало у меня перед лицом с членом, пока я притворялась, что сплю. — Я не притворялся, — он повернул голову, встретился с ней взглядом. — Ты притворялась. И стонала. Громче, чем сейчас. — Врёшь. — Ухо не дёргается. Она смотрела на него секунду, другую. Потом откусила печенье с хрустом. — Тогда, может, повторим? — сказала она с набитым ртом. — Сравним. — Доедай, — он отвернулся к окну. — На вокзале будем через час. Она усмехнулась. Дожевала. Отхлебнула молока. Провела языком по губам. — Ты скучный, Эндрю. — А ты предсказуемая. — Это не одно и то же. Эшли хмыкнула, закатила глаза к потолку и уставилась на несчастную лампочку. — Бетховена бы сейчас, — сказала она вдруг. — Девятую. Когда он оглох и писал её уже не слыша. — Ты и Бетховен, — Эндрю покачал головой. — Представляю... — Он тоже был невыносимым ублюдком, — она пожала плечами. — Но гениальным! — Ты себя сравниваешь с Бетховеном? — Я себя сравниваю с тем, кто не слышит ничего, кроме своей башки. Эндрю не нашел, что сказать. Поезд дёрнулся. Раз. Другой. Пополз медленнее, заскрежетал тормозами — теперь по-настоящему, на всю станцию. За окном потянулись перроны, платформы, редкие фигуры людей в тёмных пальто, сгорбленные, курящие, ждущие. "Что, если довести это до абсолюта? Если твоё "я", Лейли, полностью растворится? Что останется? Идеальная кукла? Или, может быть, чистая, незамутнённая воля исполнительности? Я хочу увидеть этот предел. Хочу заглянуть за грань, где заканчиваешься "ты" и начинается МОЁ творение. Возможно, это будет похоже на смерть. Маленькую смерть эго. Акт творения через разрушение. Я убью в тебе личность, чтобы родить нечто новое, лучшее, чем то, что ты решила в себе создать. Оно ничтожно, и не станет между нами. Будешь идеальным нечто, что будет дышать, двигаться и существовать исключительно по моей воле. Разве может у художника быть цель благороднее? Я дам тебе в руки кисть... Почувствуй какого это." — Приехали, — сказал Эндрю, вставая. Потянулся к полке, достал куртку. Эшли тоже встала. Нашарила свои кроссовки, сунула ноги не развязывая шнурков, как всегда. Поправила футболку, одёрнула кофту. Волосы собрала в хвост, чтобы не лезли в лицо. — Помрёшь, — сказала она. — Без Бетховена. — Ты и сама оглохла? — он набросил рюкзак на плечо. — Или просто поёшь как глухая тетеря? — Иди в жопу, суженный-ряженный. Она шагнула к выходу из купе. Он шагнул следом. На полпути она взяла его за за ладонь. Она не отпустила, когда он замедлил шаг. И он смиренно не отдёрнул руку. Интернет-кафе нашлось не сразу. Сначала они обошли полгорода. Зашли в подземный переход, где торговали носками и тёплыми стельками. Эшли купила себе вязаную серую шапку с помпоном, и тут же натянула на уши. Эндрю сказал, что она похожа на детсадовца. Она показала ему средний палец, но шапку не сняла. В конце концов они наткнулись на маленькое помещение компьютерного клуба. Внутри пахло пылью, нагретым пластиком и чипсами. За стойкой сидел парень лет восемнадцати, с прыщавым лицом и вечно уставшим взглядом. — Нам час, — Эндрю положил на стойку смятую купюру. — Только Интернет нужен. И розетка. — Восьмой комп, — парень кивнул в угол. — Розетка под столом. Не сломайте. Они прошли в угол. Компьютер был старый, с треснутым корпусом и клавиатурой, на которой не хватало нескольких клавиш. Эндрю сел, нажал кнопку включения. Система загружалась долго, с противным жужжанием, как будто вот-вот выключится. Но всё же загрузилась. — Ты умеешь работать на таком? — спросила Эшли, садясь рядом на скрипучий стул. — Он же древний. — Он работает, — Эндрю открыл браузер. — Этого достаточно. Проверил почту — пусто. Фриланс-биржи — ничего подходящего, всё либо мелко, либо требует верификации, которой у него не было. Закрыл. Открыл ещё раз. Потом закрыл снова. – Ты точно программист? Может нужно было закончить образование, а не по курсам с Ютуба учиться? – Завались. Я знаю как это работает. То, чему преподают в вузах не имеет актуальности на сегодняшний день. Он открыл Tor. Браузер грузился медленно, переключался на onion-адрес, устанавливал соединение. — Ты самый умный, да? — она положила подбородок на его плечо, глядя в экран. — Чего ищешь? — Идею. — Идею? — она усмехнулась. — Идею мы с тобой проебали ещё в том городе, когда я вылила шампанское на зелёное платье той мрази. Сначала он всё-таки листал обычные сайты: форумы фрилансеров и объявления о мелкой работе. Всё требовало подтверждения личности. Эшли смотрела на экран, стучала пальцами по столу, вздыхала. — Может, ограбим таксиста? — предложила она. — У таксиста три копейки, — не отрываясь от экрана, ответил Эндрю. — Когда-нибудь мы наткнемся на того у кого будет ствол. — А карта? Снимем деньги с чужой карты? — Мы уже жгли вещи одного человека, — он покачал головой. — Нельзя повторяться. Рано или поздно кто-то свяжет. — Ты параноик. — А ты — нет? — он повернулся к ней. — Ты, которая вырвала мне клок волос, потому что ей приснился сон? — Это был не сон, — она скрестила руки на груди. — Это был кошмар наяву! – Замолчи, дай посмотреть. — Что смотреть? — Варианты. Браузер всё ещё загрузился — фиолетовое окно, поисковик DuckDuckGo, белый текст, никаких картинок. Эшли придвинулась ближе. — Даркнет, — сказала она, почти с уважением. — Уф, закажи мне человечину! По-братски... – Завтра сестрёнка, завтра. Форум на форуме, тред за тредом. Про криптовалюты, про Monero, про то, как выводить деньги анонимно. Про спрос на живой товар. Про то, что «в даркнете платят за всё, если уметь продать». Он читал вслух, иногда, когда находил что-то интересное: — «Средний чек за час трансляции — триста долларов в Monero. При хорошей рекламе — до тысячи». — «Спрос на хардкор растёт, предложение падает». — «Redroom — миф на 90%, но оставшиеся 10% — это реальные деньги». – А ты слышал о... Том знаменитом видео? Дейзи~ – Эшли заткнись! Не смей такое говорить вслух, сука... нам ещё не хватало отлететь в тюрьму на 20 лет! – А остров Эпштейна это по-твоему ничего!? Эндрю рыча сложил руки над головой в домик. – Пиздец, ты-то откуда знаешь... О Господи... Не говори это вслух... Молчи... Просто блядь замолчи!! – Пф, ладно, но меня-то там не было! За насилие в прямом эфире готовы платить... Сомнений нет. — Но через крипту. И видео — проблема. Tor не тянет стриминг. Разрешение — 144p. Задержка — до минуты. Звук расходится с картинкой. — То есть, если мы хотим заработать, — сказала она медленно, — нам нужно устраивать шоу. Чтоб было на что смотреть. — Выходит так. Он закрыл тред. Открыл ещё один. Про «красные комнаты» — в основном обсуждения, слухи, ссылки на нерабочие onion-адреса. Один адрес всё же открылся: чёрный фон, белый шрифт, надпись «A.L.I.C.I.A. 2.0» и форма для ввода. Эндрю не стал входить. Просто прочитал описание: «Надёжная платформа для трансляций любого контента. Модерация отсутствует. Вывод средств через криптовалюту. Скрытые узлы. Двухфакторная аутентификация.» Эшли сидела рядом, стучала ногой по полу — старый, нервный тик, который у неё появлялся, когда она не знала, куда деть энергию. Стул под ней скрипел в такт. — Слушай, — сказала она, не глядя на него. — А ты боишься? — Чего? — он не оторвался от экрана, но пальцы на клавиатуре замерли. — Что я тебя однажды порежу в прямом эфире. Ради донатов! БУГАГА— Она произнесла это почти беззаботно, как будто предлагала обсудить погоду. — Мол, «смотрите, вот он, мой братец, который меня насиловал, сейчас я ему отрежу…» Ну, не знаю. Палец. Или… что-то ещё~ Эндрю медленно повернулся. Посмотрел на неё. На её прищуренные глаза, на кривую улыбку, на то, как она сжимала подлокотник стула — слишком сильно для того, кто просто шутит. — Ты без меня не справишься, — сказал он спокойно. — Технически. Камеру настроить, каналы, шифрование. Кто будет крипту выводить? — То есть, — она наклонила голову, усмешка стала шире, — тебя не пугает, что я могу, а то, что ты нужен для логистики? – Ни капли, без меня ты бы нашла другого более тупого болванчика, что не пообещает тебе золотых гор. – Ахахах! Вот тут ты как никогда прав. — Нашёл что-нибудь? — спросила она почти шёпотом. Он вернулся к чтению. Пролистал ещё несколько тредов. — Да. Говорят, Tor не тянет стриминг. Лагает, качество как в девяностых. Звук отстаёт, картинка рассыпается на квадраты. — Зато аутентично, — она усмехнулась — на этот раз без надрыва, почти по-доброму. — Как в тех кассетах, которые показывают в новостях, когда ловят маньяков. — Ты правда хочешь этого? — он оторвался от экрана и посмотрел на неё в упор. — Не шутишь? – Не беси меня тупыми вопросами, Эндрю. В Интернет-кафе было тихо. Только жужжали вентиляторы в системных блоках да где-то на другом конце зала переругивались два парня, игравшие в стрелялку. — …Хорошо, — сказал он наконец. — Ищем жертву. Они нашли его через три часа. Всё это время они бродили по городу — смотрели, запоминали, прикидывали. Пустыри, заброшенные стройки, подвалы с выбитыми окнами. Районы, где фонари не горят, а люди не выходят на улицу после восьми. Там, где полиция бывает редко. Эшли замёрзла. Она уже не ныла — просто шла молча, сунув руки в карманы, втянув голову в плечи. Шапка с помпоном съехала набок, волосы выбились, лезли в лицо. Она не обращала внимания. Смотрела под ноги, на снег, на свои промокшие кроссовки. — Если мы никого не найдём, — сказала она, — я пойду на панель. — Не пойдёшь, — Эндрю шёл рядом, глядя вперёд. — Почему? — Потому что я тебя убью раньше, чем ты успеешь снять трусы перед кем-то. — Романтик, — она усмехнулась в воротник. — Ты бы не убил. Ты бы пришёл смотреть! Куколд херов! — Схуяли я куколд!? Я бы пришёл вырубать твоих клиентов, — он остановился, повернулся к ней. — А камера — это лишнее? — Камера — это деньги, — он покачал головой.– сама выдала, что за шоу готовы платить. Она ничего не сказала. Просто кивнула и пошла дальше. Эндрю затянулся сигаретой и они продолжили путь. Они нашли его случайно. Эшли заметила огонёк сигареты в темноте, когда они проходили мимо развалин. Потянула Эндрю за рукав, кивнула в сторону провала в земле, куда вели ржавые ступеньки, уходящие вниз. — Там кто-то есть, — сказала она шёпотом. — Бомж, — он пожал плечами и стряхнул пепел — Мало ли... — Мало, — она уже спускалась. — Но нам нужен один. В подвале пахло сыростью, мочой, старым деревом и перегаром, который въелся в стены, в бетонный пол, в каждую щель. Горела одна тусклая лампочка, свисающая с потолка на скрученном проводе. В углу, на куче тряпья, сидел мужчина. Лет пятидесяти, не больше, но выглядел на все семьдесят: щетина, седые волосы, спутанные в колтуны, лицо в синяках — то ли побили, то ли сам упал. Руки дрожали — он держал в них бутылку, уже почти пустую, с мутной жидкостью на дне. — Здрасте, — сказала Эшли, спускаясь на бетонный пол. Кроссовки хрустнули по битому стеклу. — Можно с вами? Мужчина поднял голову. Глаза у него были водянистыми, светлыми — когда-то, наверное, голубыми. — Ты кто? — голос сиплый, с хрипотцой, как будто он не говорил несколько дней. — Я? — она присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. — Я просто девушка. Замёрзла. Иду мимо. Увидела огонёк. Дай погреться? Мужчина молчал. Смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Эндрю, который стоял в проёме, не спускаясь, — тень на свету. — …Идиотка, — сказал мужчина наконец. — Не видишь, кто здесь? Пьянь. Бомж. Меня даже крысы стороной обходят. — Мне всё равно. Ты всё равно человек. У тебя выпить есть? Мужчина хмыкнул. Потряс бутылкой — на дне плеснуло чуть-чуть. — На донышке. Не угощу. — А мы угостим, — Эшли достала из кармана поллитровку — дешёвую водку, купленную в ларьке за углом. Поставила на пол между ними. — Составишь компанию? А то с братом скучно. Он не пьёт. Совсем. Нудный гандон. Эндрю за её спиной не издал ни звука. Мужчина смотрел на водку. Потом на Эшли. Потом снова на водку. — …Зачем тебе? — За компания. Выпить с живым человеком — это лучше, чем с крысами. Крысы не разговаривают. — Крысы не пьют, — поправил он. — Вот видишь! — она взяла бутылку, открутила крышку. Она сделала глоток. Не поморщилась — хотя водка была дешёвой, пахла спиртом и чем-то химическим. Протёрла горлышко рукавом и протянула мужчине. — За знакомство. Он взял. Поколебался секунду — потом приложился. Глотнул жадно, булькая. Вытер рот рукой. — Виктор, — сказал он. — Меня Виктор зовут. — А меня — Дейзи — она улыбнулась. — А это Кейл. Мой брат. Он не кусается. Почти. Виктор посмотрел на Эндрю. Тот не двинулся с места. Только кивнул. — …Странные вы, — сказал Виктор, но бутылку не отставил. — Странные и молодые. Чего по подвалам шляетесь? — Ищем ночлег, — Эшли вздохнула, изобразила усталость. — Денег нет. Еды нет. Домой не пускают. Холодно. — Вас много таких, — Виктор снова приложился к бутылке. — Молодых. По подвалам. А потом — в морги. — Не хотелось бы, — она забрала бутылку, сделала ещё глоток. — Поэтому и ищем. — Чего? — Работу, — она посмотрела на него в упор. — Главное, чтобы платили. Виктор усмехнулся — беззубым ртом, с чёрными дырами на месте отсутствующих зубов. — Работу, говорит. Тут, в подвале. Я сам двадцать лет сварщиком был. А теперь — вот... С бутылкой... — А документы? — спросила Эшли. — Нет документов, — он отмахнулся. — Потерял. Или украли. Какая разница. Меня и без документов все знают. — Никто не знает, — тихо сказала Эшли. — Никто тебя не ищет, Виктор? Он не ответил. Пил до дна. Потом уставился в пустую бутылку, как будто ждал, что она нальётся снова. — Пошли с нами, — сказала она вдруг. — Тут холодно. А мы знаем одно место. Там теплее. Можно переночевать. — Какое место? — Найдём, — она поднялась. — Ты только иди. Мы тебя не бросим. Виктор смотрел на неё мутными глазами. Потом на бутылку. Потом на Эндрю — тот наконец шагнул вниз, спустился на бетон, встал рядом с сестрой. — Пойдём, Виктор, — сказал он ровно. — Мы поможем. И Виктор пошёл. Подвал, который они нашли, был под сгоревшим ПТУ. Не тот, где жил Виктор — другой, глубже, ниже, с красными кирпичными стенами и бетонным полом. Одна лампа — тусклая, на скрученном проводе. В углу стоял старый стул — прочный, деревянный, с высокой спинкой. Эшли спустилась первой. Осмотрелась. Провела рукой по стене — ладонь стала красной от кирпичной пыли. — Настоящая красная комната, — сказала она. — Только декорации дерьмовые. Виктор шёл за ней, шатаясь, держась за стены. Он был пьян — не настолько, чтобы не понимать, что происходит, но настолько, чтобы не сопротивляться. Эндрю шёл сзади, неся рюкзак и моток верёвки, купленной в строительном магазине по дороге. — Садись, Виктор, — Эшли кивнула на стул. — Зачем? — он остановился, посмотрел на неё. — Поговорить, — она улыбнулась. — Устала я. Ножки болят. А на стуле удобнее. — Мне тоже удобно, — он покачнулся. — Я на полу привык. — Садись, — повторила она. Голос стал жёстче. Когда он сел, Эндрю подошёл сзади. Взял верёвку. Начал привязывать Виктора к стулу — быстро, умело, как будто делал это всю жизнь. Виктор дёрнулся, когда верёвка коснулась запястий, но Эндрю уже затянул узел. Потом второй. Потом третий — на груди, вокруг спинки стула. — Эй, — сказал Виктор. Голос его вдруг протрезвел. — Эй! Эй, вы чего!? Зачем это!? — Не бойся, — Эшли села на корточки перед ним, заглянула в глаза. — Мы просто поиграем. Я люблю ролевые игры. А ты? — Какие игры!? — он дёрнулся сильнее. Стул скрипнул по бетону, но не сдвинулся. — В молчанку, — она достала из кармана кляп из секс-шопа. — Открой рот. — Не надо, — он замотал головой. — Девочка, не надо, я ничего не сделал, я… — Открой ебальник, — повторила она. Взяла его за подбородок — холодными, цепкими пальцами. Виктор подчинился. Кляп вошла в рот — глубоко, почти до горла. Он замычал, попытался выплюнуть, но Эшли уже закрепила на затылке. — Так-то лучше, — она выпрямилась. — А то ты слишком много пиздишь. А я люблю, когда тихо. Когда слышно только… — Она не договорила. Просто улыбнулась. Виктор смотрел на неё расширенными глазами. На её улыбку. На её шапку с помпоном. На её руки — тонкие, бледные, с обкусанными ногтями, которые только что засовывали тряпку ему в рот. Он замычал громче. Дёрнулся сильнее. Стул заскрипел, но верёвка держала. — Тихо, — Эшли приложила палец к губам. — Т-ссс... Спокойной ночи, Виктор. Завтра у нас будет долгий день! Она повернулась к Эндрю. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. — Что? — спросила она. — Ничего, — он покачал головой. — Просто смотрю. — Нравится? — Не то слово. Она подошла к нему, встала вплотную. Взяла за воротник куртки, притянула к себе. — Завтра мы станем богаче, — сказала она шёпотом. — Или нас поймают. Или убьют. Или он сбежит! Ахаха! Но это не важно! Представь, что мы сделаем с ним! Аххаах!! Но сегодня — сегодня мы просто брат и сестра, которые хотят жить. Ты же согреет меня, братик?~ – Идём, проветримся, балда. Ночь была морозной, но безветренной. Звёзды висели низко. Луны не было, но снег отражал свет неба — и в этой белой темноте всё казалось призрачным, ненастоящим. Берёзы стояли голыми, с белыми стволами, похожими на скелеты. Сосны чернели тяжёлыми кронами, с которых иногда срывались комья снега и падали вниз с мягким, пушистым стуком. — Смотри, — сказал Эндрю, остановившись. Они вышли к небольшому озеру. Оно лежало в низине, окружённое старыми ивами, чьи ветви склонялись к самой воде, обледенелые, тяжёлые. Лёд на озере был тёмным, с белыми разводами — замёрзшая вода, а потом снова подтаявшая, покрывшаяся трещинами и снова замёрзшая. — Красиво, — сказала Эшли. — Жалко, что мы такие уроды. Не умеем ценить красивое. — Это вода, — Эндрю закурил, чиркнув зажигалкой. — Вода и лёд. Ничего особенного. — Всё особенное, если на это смотреть, — она шагнула вперёд, к берегу. — Даже ты. Иногда. Он ничего не сказал. Просто курил, глядя на полынью, на пар, на тёмную воду, которая не замёрзла даже в такой мороз. — Не подходи близко, — сказал он, когда она сделала ещё шаг. — Я и не собираюсь, — она смотрела на лёд. На свой силуэт, отражённый в чёрной воде — искажённый, почти неузнаваемый. — Я просто… Лёд треснул. Звук был тонким, звонким. Эшли замерла, как испуганная лань. Посмотрела вниз — под её кроссовкой расползалась паутина трещин, тонких, белых, расходящихся во все стороны, как вены под кожей. — Ёбаный в рот!! Он схватил её за шкирку — за капюшон куртки, дёрнул назад. Она пошатнулась, потеряла равновесие, рухнула спиной в снег — и в тот же миг лёд под её ногой провалился. В том месте, где только что стояла её кроссовка, теперь чернела вода, пар пошёл гуще, смешиваясь со снежной пылью, поднятой её падением. Она лежала на спине, глядя в небо. Сердце колотилось где-то в горле — так сильно, что она слышала его удары. Грудная клетка ходила ходуном. Дышать было трудно — не от воды, от страха, который пришёл потом, когда опасность уже миновала. — Твою мать, — прошептала она. — Твою мать, Эндрю! — Заткнись, — он стоял над ней, тяжело дыша. Его лицо было бледным — бледнее обычного, с чёрными провалами глаз, с сигаретой, догоравшей в дрожащих пальцах. — Заткнись и не двигайся! Лежи молча. Она думала о том, что если бы Эндрю не схватил её, она бы сейчас была там, в чёрной воде, подо льдом. И никто бы не услышал, как она кричит. Вода затыкает рот быстрее, чем любая тряпка, проверено. — Ты мог бы не вытаскивать, — сказала она наконец. — Мог бы, — он сел на корточки рядом, затушил сигарету о подошву, выкинул окурок. Руки его дрожали. — Но не стал. — Почему? Он смотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на шапку, съехавшую набок. На её испуганные глаза. — Потому что ты нужна мне живая, — сказал он. — Не мёртвая. С живой я знаю, что делать. С мёртвой — только закапывать. А я устал копать. — Романтик, — она усмехнулась — зубы стучали, но она всё равно усмехнулась. — У тебя всё время могилы на уме. То меня закапываешь, то себя. То Виктора… Ты бы хоть раз сказал что-нибудь про цветочки! — Цветочки зимой не растут, — он встал, протянул ей руку. Она взяла. Он рывком поставил её на ноги. Она покачнулась — ноги затекли от ледяного снега, не слушались, но он поддержал, придержал за локоть. — Идиотка, — сказал он. — Сам идиот, — она отряхнулась, поправила шапку. — Ты видел, как я чуть не утонула? Я могла умереть. — Не могла. Я был рядом. — А если бы тебя не было? — Я всегда рядом, — он снял свою куртку — серую, старую, с вытертыми локтями — и накинул ей на плечи. Куртка пахла табаком, кофе. Эшли не сказала спасибо. Она смотрела на трещины во льду — на чёрную воду, которая уже начала замерзать, затягиваться тонкой коркой, чтобы через час стать такой же твёрдой, как и всё вокруг. — Э-эндрю, — сказала она, не глядя на него. — Я не хочу в дурку. — Кто тебя туда отправит? — он стоял рядом, закуривая новую сигарету. — Если нас поймают. Если нас найдут. Если они решат, что я ненормальная, а не просто… — она запнулась. — Не знаю! Он выпустил дым в морозный воздух. — Ты ещё и тупая. И упрямая. И бесишь меня каждую секунду. — Это не ответ. — А что ты хочешь услышать? — он повернулся к ней. — Что я не дам тебя запереть? Не дам. Что убью раньше — убью. Что ты моя — ты и так моя. Что ещё? — Скажи, что не смотришь на меня как на больную, — она посмотрела на него. — Скажи, что смотришь как сейчас. Как будто я — единственная, кто тебя не бесит до смерти. — Ты бесишь, — он усмехнулся. — До смерти. Но я как-то привык. Она ждала. Снег скрипел под его ботинками, когда он перенёс вес с одной ноги на другую. — Это не ответ, — повторила она. — Ты единственная, — сказал он тихо. — Кто знает, каково это — когда некуда идти. И не к кому. Кроме друг друга. Она смотрела на него. На его лицо, освещённое тусклым светом звёзд, на скулы, на тени под глазами, на шрам на левой руке, от удара в стену, который она сама перевязывала. — Это ты сейчас про нас или про Виктора? — спросила она. — Про всех, — он пожал плечами. — Но Виктора мы всё равно зарежем. А себя — нет. Пока нет. Она подошла к нему. Встала вплотную — так, что её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его. Взяла его за воротник под курткой. — Поцелуй меня, — сказала она. — Что? — Поцелуй. Как всегда. Когда мы жгли остатки, когда ты держал меня на коленях и… — она не договорила. Он поцеловал. С языком, с зубами, с рычанием, которое родилось где-то глубоко в груди и вырвалось наружу, когда она прижалась к нему всем телом. Его руки скользнули под её куртку — его же куртку, чужую, старую, — и легли на талию. Она выгнулась, вжимаясь в него, как будто хотела стать частью его, исчезнуть в нём — или, наоборот, вытащить его наружу, в себя. Снег скрипел под их ногами. Где-то в лесу ухнула сова — один раз, два, три. Она отстранилась первой. Дышала часто, тяжело, с приоткрытым ртом. Глаза блестели от капель слёз. — Пойдём, — сказала она. — Ему пора просыпаться... Он поправил воротник её кофты. — …Ты вся мокрая, — сказал он. — Замёрзнешь. — Согреешь потом, — она пожала плечами. — Как тогда. В ванной. — Я тебя там не грел. Я тебя топил. — А потом согрел, — она взяла его за руку. — Ты всегда сначала делаешь больно, а потом согреваешь. Это твоё. — Это наше, — поправил он. Она не ответила. Просто сжала его пальцы. — Пошли, — сказала она. И они пошли. Через лес, через сугробы, через снег, который хрустел под ногами, как разбитое стекло. Впереди — Эндрю, сзади — Эшли, держащая его за руку. Иногда она поскальзывалась — он придерживал, не отпуская. Иногда он останавливался — она утыкалась носом ему в плечо, переводила дыхание. Когда они вышли из леса, луна наконец показалась из-за облаков — полная, круглая, холодная. Её свет заливал каждое здание. — Эндрю, — сказала она, остановившись. — М? — А если бы я упала в прорубь. По-настоящему. Если бы ты не успел. Что бы ты делал? Он помолчал. Посмотрел на луну, на снег, на чёрный вход в подвал, откуда тянуло сыростью и старым деревом. – Добил, чтобы не мучалась. – Эндрю!! Они зашли в подвал. Виктор сидел на стуле — там, где они его оставили. Верёвка держала крепко, узлы не ослабли. Голова его свесилась набок, подбородок касался груди. Он спал — или был без сознания. Эшли подошла ближе, присела на корточки, посмотрела ему в лицо. — Живой, — сказала она. — Дышит. — Хорошо, — Эндрю стоял у стены, сложив руки на груди. — Мёртвый нам не нужен. — Мёртвый тоже нужен, — она поднялась. — Но не сейчас. Она подошла к столу, где лежал рюкзак. Достала телефон — старый, потрёпанный, с треснутым экраном, тот самый, который принадлежал когда-то убитому мужчине в переулке. Проверила заряд — сорок три процента. Достаточно. — Начинаем? — спросила она, глядя на Эндрю. Он подошёл к камере. Прикрепил его к штативу — самодельному, из говна и палок,— настроил фокус, проверил звук. — Не здесь, — сказал он. — Сначала нужно выбрать платформу. И убедиться, что нас не вычислят. — Ты же говорил, что даркнет анонимный. — Анонимный для тех, кто знает, как им пользоваться, — он достал свой телефон, открыл Tor. — Я знаю. Пальцы летали по экрану — открывал сайты, вводил адреса, проверял узлы шифрования. Эшли стояла рядом, смотрела, не мешала. — A.L.I.C.I.A. 2.0, — сказал он наконец. — Та самая платформа. Нужно зарегистрироваться. — Регистрация? В даркнете? — Анонимная, — он кивнул. — Только никнейм и пароль. Без почты, без телефона. — И никто не узнает? — Если мы сделаем всё правильно — нет. Он зарегистрировал канал. Назвал его «Red_Grave» — красная могила. Эшли прочитала, усмехнулась. — Звучит как порно с каннибалами. – У нас будет лучше, Ли. «50 оттенков Грейвс» – новый бестселлер! Ахахха! Кому какое до нас дело? — он пожал плечами. — В даркнете каждый сам за себя. Он настроил трансляцию. Выбрал разрешение — 144p, меньше нельзя, иначе Tor не вытянет. Установил задержку — тридцать секунд между реальностью и эфиром, чтобы в случае чего успеть отключиться. Настроил вывод средств — Monero, кошелёк, созданный за час до этого. — Готово, — сказал он, отступая от телефона-камеры. — Твоя очередь. Эшли подошла к камере. Посмотрела в объектив — в маленькое чёрное стекло, которое сейчас ничего не записывало, но скоро начнёт. — Что мне сказать? — спросила она. — Что хочешь, — он отошёл к стене, встал в тень. — Ты здесь главная. — Добрый вечер, дамы и господа!, — она кивнула в сторону Виктора, — …как тебя зовут несчастный?? Она сделала паузу. — Слишком дружелюбно, — сказала она. — Надо жёстче... — Не надо, — Эндрю покачал головой. — Пусть будет контраст. Сначала милая девочка, потом… — Потом психопатка, — закончила она. — БУГАГА! Знаю! Она вернулась к камере. Схватила маску анонимуса и нацепила на лицо. — Так лучше, — сказала она. Она посмотрела в объектив. Представила, что там — люди. Невидимые, анонимные, сидящие в темноте своих комнат, перед экранами, с открытыми ртами, с расширенными зрачками, с деньгами в криптокошельках. Которые будут смотреть и платить. Платить и смотреть. — Я хочу, чтобы они запомнили меня, — сказала она. — Не Виктора. Не тебя. МЕНЯ. Чтобы они знали, кто здесь главная! — Ты, — сказал Эндрю. — Ооо, наконец-то, ты это признал! Она подошла к Виктору. Он всё ещё спал — или притворялся. Она тронула его за плечо. — Проснись и пой! Он не ответил. Она тронула сильнее. — Виктор. Я сказала — пора! Он открыл глаза. Мутные, красные, с трудом фокусирующиеся. Посмотрел на неё — потом на Эндрю — потом на камеру. — М-м-м? — мычание сквозь кляп. — Тссс, — она приложила палец к губам. — Всё хорошо. Мы просто поиграем. А потом — всё закончится. — М-м-м! — громче. Он дёрнулся, стул скрипнул, но верёвка держала. — Тихо, — она взяла его за подбородок, заставила смотреть на себя. — Ты не будешь кричать. Потому что кричать бесполезно. Нас никто не услышит. А я не люблю, когда кричат. Она отпустила его. Вернулась к камере. — Готов? — спросила она, глядя на Эндрю. Он кивнул. Пальцы замерли над кнопкой «Старт». — Подожди, — сказала она. — Я должна кое-что сделать. На удачу. Она подошла к нему. Встала на цыпочки, поцеловала в губы. — Теперь готово! Он нажал кнопку. Красный огонёк камеры загорелся. Конец 2 арки... Продолжение следует...