Коробка с братом

Эндрю лежал на спине, глядя в потолок. Трещина, которую он заметил ещё в первый день, за ночь не исчезла — она вилась от люстры к углу, рассекая побелку, как береста на старой берёзе. Где-то за стеной тикали часы. Он сел на кровати. Простыня сползла, открывая голый торс — рёбра, выпирающие ключицы, шрамы на левой руке, которые Эшли перевязывала, когда он бил стену. Кожа была бледной, почти синюшной в лунном свете, который пробивался сквозь занавески. Эшли не проснулась. Только вздохнула во сне и перевернулась на другой бок. Её рука, которая лежала на его груди, соскользнула, упала на подушку, пальцы разжались. Эндрю надел джинсы — единственные, которые не сжёг в подвале, потому что они были на нём. Нашарил на тумбочке смятую рубашку. Ботинки стояли у двери. Он зашнуровал их медленно, стараясь не скрипеть половицами. В коридоре было темно. Кошка сидела на подоконнике и смотрела на него жёлтыми, немигающими глазами. Он прошёл мимо, не оборачиваясь. Кошка моргнула, как будто говорила: «Я тебя вижу. Я всё вижу». Улица встретила его морозом. Не тем пронизывающим, от которого стынет кровь, а сухим, колючим — таким, что снег скрипел под ногами, как битое стекло. Луна висела низко, полная, жёлтая, с чёрными прожилками трещин, как старая монета. Двор был пуст — только его следы на свежем снегу. Он не знал, куда идти. Просто шёл — мимо спящих пятиэтажек, мимо голых деревьев, мимо редких фонарей, которые горели через один. Где-то завыла собака — тоскливо, протяжно, как будто ей тоже не спалось. Эндрю закурил. Сигарета была ментоловой. Вкус освежал, но не успокаивал. Ничто не успокаивало. Он думал о том, как дошёл до этого. Детство было серым. Не чёрным — серым, как небо над их городом, как обои в их квартире, как лица их родителей, которые смотрели сквозь них, не замечая. Эндрю родился, когда матери было пятнадцать. Отец был старше, но ненамного — и оба они были детьми, которые завели детей, потому что не знали, что ещё делать. Эндрю был «хорошим» младенцем — не плакал, не требовал внимания, спал по ночам. Его можно было оставить одного, и он не устраивал истерик. Потом родилась Эшли. Она была другой. Кричала постоянно — от голода, от холода, от того, что её не брали на руки, от того, что брали, но не так, как хотелось. Она не спала ночами, она срывала кормления, она довела мать до того, что та смотрела на неё с открытой ненавистью. «Зачем мы её завели?» Этот вопрос висел в воздухе, когда родители думали, что дети спят. Эндрю не спал. Он слышал всё. Ему было четыре года, когда мать сказала: «Присматривай за ней». Как будто это было его работой. Он не знал, как присматривать за собой, но он должен был присматривать за сестрой. Он ходил в магазин, когда ему было шесть. Он готовил еду, когда ему было семь. Он успокаивал её истерики, когда ему было восемь, прижимая к себе, шепча «тихо, тихо, я здесь», пока она рыдала у него на плече. Отец был пассивен. Он смотрел телевизор, пил пиво. Мать, когда была дома, раздражалась, кричала, иногда швыряла вещи. Но чаще её не было. Она уходила к подругам, к любовникам, просто на улицу — и оставляла их вдвоём. Эндрю и Эшли. Четырёхлетний мальчик и его сестра, которой было два. Когда Эшли пошла в школу, её социопатия стала очевидной. У неё не было подруг — были жертвы, которые делали то, что она хотела, пока не уставали. Тогда Эшли находила новых. Она ревновала Эндрю к одноклассникам, к учителям, к любым, кто отвлекал его внимание. Если он приводил домой друга, Эшли устраивала сцену — плакала, кричала, говорила, что у неё болит живот, что она умрёт, что он её бросил... Как и всегда. Друзья перестали приходить. Потом перестали звонить. Потом исчезли совсем. В старшей школе он попытался вырваться. Хорошие оценки, репетиторы, мечты об университете в другом городе. Он хотел стать программистом — это была работа, за которую платили деньги, и с ней можно было уехать далеко. Эшли узнала об этом, когда он случайно оставил тетрадь с конспектами на кухне. Она порвала её. Листы разлетелись по линолеуму, как снежинки, — белые, исписанные его аккуратным почерком, с формулами, которые он учил по ночам, пока она спала. Он пришёл домой, увидел эту картину, и терпение лопнуло... Все мечты и надежды рухнули оказавшись в мусорке, где им и место. На следующий день он не пошёл к репетитору. Через неделю перестал готовиться к экзаменам. А через месяц сказал себе: «Мы будем вместе». Это была капитуляция. Он затянулся в последний раз. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Он бросил окурок в снег, посмотрел, как тает вокруг него маленькое чёрное пятно. Потом вышел к набережной. Река замёрзла — лёд был тёмным, почти чёрным, с белыми разводами снега. Фонари горели через один, и их жёлтый свет падал на лёд, отражаясь тусклыми, размытыми пятнами. На другой стороне реки горели окна. Кто-то, может быть, тоже думал о том, как дошел до этого... Или работал. Эндрю остановился у парапета. Положил руки на холодный бетон, наклонился, посмотрел вниз. — Красиво, — сказал он хриплым голосом. Рядом никто не стоял. Он говорил сам с собой. Но сразу же услышал шаги за спиной. Не один человек — двое. Тяжёлые. Эндрю не обернулся. Он продолжал смотреть на лёд, на пар, на чёрную воду, которая ждала, когда кто-нибудь упадёт головой вниз... — Эй, парень, — голос был низким, прокуренным, с хрипотцой. — Сигареты не найдётся? Он медленно повернулся. Двое мужчин лет тридцати-тридцати пяти, в тёмных куртках, в шапках, надвинутых на глаза. Один — повыше, с щетиной и татуировкой на шее — какая-то буква, Эндрю не разобрал. Второй — пониже, плотный, с красным лицом обветренным от холода или от алкоголя. Оба улыбались — недобро, с предвкушением. — Закурить есть? — повторил тот, что с татуировкой, делая шаг вперёд. — Есть, — сказал он. Достал пачку — ментоловые, почти пустые. Протянул. Мужчина взял сигарету, прикурил от своей зажигалки с рекламой какой-то пивной марки. Выдохнул дым в лицо Эндрю. Нарочно проверяя, как тот отреагирует. — Не местный, — сказал он, щурясь. — По ночам гуляешь один. Девушку бросил? Эндрю не ответил. — А может, у него девушки нет? — засмеялся второй. — Может, он сам по себе. Как ёжик в тумане. Ёжик, блядь.. ахахах. Они не двухсмысленно переглянулись. «Они бы избили меня, — подумал Эндрю. — Забрали бы деньги, телефон, куртку. А потом, может быть, сбросили бы в реку. Или не сбросили — просто оставили бы с голой жопой. Говорят, если раздеть человека в такой мороз, он умрёт через час. Долго, мучительно, с криками. Но кто услышит крики на пустой набережной в четыре утра?» — Сигареты верни, — сказал он ровно. — Они мои. Мужчина с татуировкой замер. Переглянулся с напарником. Напарник усмехнулся. — Чего? — спросил он. — Ты охренел, парень? — Сигареты. Верни. — Эндрю не повышал голоса. Он стоял неподвижно, не делая угрожающих жестов, не сжимая кулаки. Просто смотрел. Прямо в глаза тому, что был ближе. — Я сказал — дай, но я не сказал «бери». Это разные вещи. Значит, ты вор. А воров на этой набережной... — он сделал паузу, обводя взглядом пустые скамейки, тёмные арки, замёрзшую реку, — ...никто не ищет. — Ты чё, больной? — спросил он, отступая на шаг. Его напарник тоже отступил — инстинктивно, не понимая, почему. «Они почувствовали, — понял Эндрю. — Не поняли, но почувствовали. Что-то не так. Неизвестность пугает до чёртиков, возможно они распознали моё лицо с теми, что висят на каждом столбе после смерти соседа». — Я не больной, — сказал он. — Я просто замёрз. Долго шёл. А вы мне не даёте пройти. Уберите руки. Мужчины остались стоять у парапета. Переглянулись. — Нахуй, — сказал тот, что с татуировкой. — Пойдём отсюда. Они ушли. Быстро, не оглядываясь. Эндрю остановился в тени арки. Достал новую сигарету — последнюю. Прикурил. Выдохнул дым в потолок, где паутина смешивалась с побелкой. — Восемьдесят процентов успеха — это не блеф. Это умение смотреть так, чтобы другой понял: ты либо не боишься, либо тебе нечего терять. Он докурил. Выбросил окурок. Пошёл дальше. Эндрю не искал жертву — она нашлась сама. В переулке, за магазином, который работал круглосуточно, но в четыре утра был пуст. Камера на входе — смотрит в другую сторону. Фонарь — не горит. Темнота — густая, как патока. Мужчина лет сорока, в дорогом пальто, с кожаным портфелем в руке, стоял у стены и писал что-то в телефон. Свет экрана подсвечивал его лицо — уставшее, бледное, с мешками под глазами. Он не спал всю ночь — или не спал много ночей подряд. Эндрю знал это выражение — он видел его в зеркале каждое утро. — Простите, — сказал он, подходя ближе. Голос — вежливый, чуть виноватый. — Вы не подскажете, который час? У меня села батарея. Мужчина поднял голову. Посмотрел на него — молодой парень, худой, бледный, замёрзший. Ничего подозрительного. Тысячи таких гуляют по ночным городам. — Без пятнадцати пять, — сказал он, глядя на экран телефона. — Вы не здешний? Похоже, заблудились. — Да, — Эндрю шагнул ближе. Ещё один шаг. Ещё. — Я из другого города. Приехал навестить сестру. Она больна. Сплю плохо, вот и гуляю... — Сочувствую, — мужчина убрал телефон в карман. — У меня тоже сестра. В прошлом году умерла. Рак. — Он вздохнул — тяжело, с всхлипом. — Никому не желаю. «Он открыт, — подумал Эндрю. — Он готов говорить. Он ищет сочувствия, понимания, хоть каплю тепла в этой холодной ночи. Он увидел во меня родственную душу — такого же потерянного, такого же одинокого... Как же он ошибается». — Простите, — сказал он мягко. — Я не знал. — Откуда вам знать, — мужчина махнул рукой. — Вы просто спросили время. А я наговорил лишнего. Извините. — Ничего страшного, — Эндрю сделал ещё шаг. Теперь они стояли в метре друг от друга. — Слушайте, а вы не знаете, где здесь поблизости есть круглосуточная аптека? Сестре нужно лекарство, а я не могу найти. — Аптека? — мужчина нахмурился, подумал. — Да, за два квартала отсюда. Только она закрыта до утра, но есть автомат. Я провожу, если хотите. Мне всё равно не спится. «Он предлагает сам, — отметил Эндрю. — Даже не подозревает. Добрый самаритянин. Таких легче всего кокнуть. Они верят в лучшее в людях, даже когда лучшее давно умерло». — Спасибо, — сказал он, улыбаясь. Улыбка была искренней — её он тренировал годами, глядя в зеркало, пока Эшли спала. — Буду очень благодарен. Они пошли вместе. Мужчина — впереди, Эндрю — чуть сзади. Узкий переулок, гаражи, стена с надписями, обледенелые ступеньки. Ни единой души... — Как вас зовут? — спросил мужчина, оборачиваясь. — Андрей, — ответил Эндрю. — А вас? — Павел. Павел Сергеевич. — Он улыбнулся — впервые за разговор. — У меня дочь где-то вашего возраста. Тоже в другом городе учится. Редко видимся. Ох, красавица моя, очень скучаю... — У вас есть дети? — спросил Эндрю. Голос — заинтересованный, почти тёплый. — Дочь. Одна. — Павел Сергеевич вздохнул. — Жена ушла пять лет назад. Сказала, что я слишком много работаю. С тех пор я один. — Потерять близкого человека... — сказал Эндрю, понижая голос. — Это самое тяжёлое, что может случиться... — Да, — кивнул Павел Сергеевич. — Вы правы. Они дошли до конца переулка. Дальше — глухая стена. Павел Сергеевич остановился, посмотрел по сторонам, недоумённо. — Похоже, я ошибся, — сказал он. — Надо было повернуть налево. Пойдёмте обратно? — Не надо, — сказал Эндрю. Голос изменился. Стал ровным, пустым — знакомым... Эшли как будто ещё больше заводится. Павел Сергеевич обернулся. Увидел его лицо и замер. Больше не было сочувствия. Не было ничего, кроме пустоты. — Что... — начал он, но не договорил. Эндрю шагнул. Один шаг — и его рука легла на плечо мужчины. Павел Сергеевич рефлекторно дёрнулся. — Вы не туда пошли, — сказал Эндрю. — Но это неважно. Вы хотели помочь, а это похвально... Но знаете... доброта в этом городе — это слабость. А слабых... — он замолчал, наклонился к уху мужчины, прошептал, — ...слабых не любят. — Что вы... что вы делаете? — Павел Сергеевич попытался отступить, но его спина упёрлась в стену. Холодный кирпич, ледяная штукатурка. Некуда бежать. — Я ничего не делаю, — сказал Эндрю. — Я просто стою, а вы боитесь: почему? Я же ничего не сделал. Я просто спросил, который час, сказал, что у меня больна сестра, пошёл с вами, потому что вы предложили. Разве это преступление? — Отпустите меня, — голос мужчины дрожал. — Пожалуйста. Я никому не скажу. Я ничего не видел. — Что вы не видели? — Эндрю склонил голову набок, как любопытная птица. — Вы не видели ничего. Я просто стою. Я не угрожаю. Я не держу вас. — Он убрал руку с плеча. Отошёл на шаг. — Можете идти. Павел Сергеевич не двинулся. Он стоял, прижавшись к стене, с расширенными глазами, с дрожащими губами, с телефоном в кармане, которым не мог воспользоваться, потому что боялся пошевелиться. «Странно, — подумал Эндрю. — Он боится меня больше, чем боялся бы человека с ножом. Даже тот мужчина в переулке так не боялся, когда Эшли перегрызла ему глотку. Что-то во мне изменилось. Это явно потому что я не угрожаю, а он не понимает, чего я хочу. А неизвестность страшнее любой угрозы». Павел Сергеевич сделал шаг. Второй. Третий. Прошёл мимо Эндрю — стараясь не смотреть на него, не касаться его. Чуть не побежал. Эндрю смотрел ему в спину. На дорогое пальто, на кожаный портфель, на походку — скованную, неуверенную, как у человека, который только что понял, что мир не безопасен. Что в любой момент может появиться кто-то, кто не играет по правилам. Он не стал его преследовать. Не было нужды. «Он расскажет жене, если она ещё есть. Или коллегам. Или просто будет молчать, переживая этот момент снова и снова. Всю жизнь. Вот она — настоящая власть. Не убить. Не покалечить. А заставить человека бояться так, что он забудет, как дышать». Эндрю закурил последнюю сигарету, которую достал из пачки. Руки не дрожали. Дыхание было ровным. Где-то внутри, там, где обычно жила тошнота, было тихо. Умиротворение, которое приходит только тогда, когда ты полностью контролируешь ситуацию. Когда другой человек — марионетка, а ты куколд, ой, кукловод. БЛЯДЬ. «Все люди пешки, а я конь педальный. ХХАХАХАХАХ. Какая же я ебанатина...» Эндрю выдохнул дым. Посмотрел на окурок — тлеющий, дымящийся, умирающий. «Зачем мне его убивать? Он — никто. Случайный человек, который ошибся переулком. Он не видел моего лица. Не знает моего имени — я назвался Андреем. Каждый раз, когда кто-то спросит у него, который час, он будет вспоминать эту ночь. Наверное даже Эшли так не вспоминает нашу первую ночь, ах, досада...». Он бросил окурок в снег. Пошёл обратно к бабушкиному дому. Через дворы, через пустыри, через спящие улицы. Эндрю вошёл в подъезд. Поднялся по скрипучим ступенькам. Открыл дверь — тихо, чтобы не разбудить бабушку. Кошка сидела на том же месте и смотрела на него жёлтыми глазами. — Что ты зыришь? — прошептал он. — Ничего не было. Я просто гулял. Кошка моргнула. Спрыгнула с подоконника. Ушла на кухню. Эндрю осторожно лёг на кровать, стараясь не разбудить Эшли. Она пошевелилась во сне, пробормотала что-то неразборчивое — и прижалась к нему. Тёплая, живая, пахнущая покоем. Тем, чего у них никогда не было. — Эндрю, — прошептала она во сне. — Не уходи. — Я здесь, — ответил он. — Никуда не ушёл. «Она пустила слезу во сне. Моя милая Ли». Провалился в сон без сновидений. Самый страшный кошмар уже случился с ним наяву. Токсикоз пришёл нежданно. Как вор в ночи, который выбивает дверь и устраивается жить в прихожей. Эшли побежала в ванную. Её рвало от одной только мысли о еде. — Ты больна? — спросила бабушка, когда застала её стоящей на коленях перед унитазом. — Нет, — ответила Эшли, вытирая губы. — Просто что-то не то съела. Бабушка посмотрела на неё. На бледное лицо. На темные круги под глазами. На то, как она держится за живот — машинально, неосознанно. — Беременна, — сказала бабушка. Не вопрос — утверждение. Эшли замерла. — Да, — сказала она. Бабушка молчала долго. Потом вздохнула. — Парень знает? — Да. — И что? — И ничего. Бабушка хмыкнула. Наклонилась, помогла Эшли подняться. Подвела к стулу, усадила. — Допрыгалась дорогуша — сказала она и пошла на кухню. Через минуту вернулась с крекером и стаканом воды. — Ешь. Маленькими глотками. И не вставай резко. Эшли сериала ебало, но послушалась. Бабушка стояла рядом, скрестив руки на груди. — Срок какой? — Не знаю. Может месяц? — Маленький, — бабушка кивнула. — Может, рассосётся. — Не рассосётся, — Эшли усмехнулась. — У меня всегда всё серьёзно. — Знаю, — бабушка вздохнула. — Вижу. Когда он проснулся, было уже светло. За окном сияло солнце — редкое, бледное, зимнее. Эшли сидела на кровати, пила кофе, смотрела на него. «Я хочу, чтобы она увидела, что творится у меня в голове. Испугалась, собрала вещи и убежала от греха подальше. А потом приползла с осознанием, что она нуждается во мне больше, чем я в ней. Парадокс. Однако, без неё я буду страдать, но и без меня она умрёт. И я выбираю страдания. Потому что страдания — это жизнь. А жизнь — это Эшли». Весь день Эшли суетилась по дому, а Эндрю занимался кодом и гладил мурчащий комок шерсти. Кошка покладистая, не то что некоторые... Бабушка позвала его к обеду на кухню, когда Эшли ушла в магазин. — Садись, — сказала она, кивнув на табурет. — Есть разговор. Он сел. Бабушка поставила перед ним тарелку с борщом — наваристым, красным, с добрым куском мяса, которое она достала из морозилки, наверное, специально. Он не был голоден, но есть стал. Бабушка смотрела, как он ест, подперев голову рукой, и молчала. — У моей знакомой, — сказала она наконец, — сын. Держит мастерскую. Компьютеры чинит, сети настраивает, сайты какие-то, не разбираюсь в этом. Ищет человека. Ты вроде шаришь? Эндрю поднял глаза. — Шарю. — Ну и чудно, — бабушка кивнула, как будто вопрос был решён. — Завтра в девять подойдёшь туда-то-туда и кажешь, что от меня. Только не опозорь. Соседка хорошая, неудобно будет, если распиздяй. — Спасибо. — Не благодари, — буркнула бабушка, поднимаясь. — Ты парень толковый, вижу. А дева твоя... — она запнулась, подбирая слово, — ...беспокойная. Тебе бы работать. Меньше думать будете. Она вышла. Кошка спрыгнула с подоконника, потёрлась о его ноги, требуя внимания. Он машинально её погладил. Мастерская находилась в подвале старого жилого дома, через два квартала от бабушкиной хаты. Внутри пахло припоем, озоном и дешёвым кофе, который кто-то оставил в кружке на три дня. Столы были завалены системными блоками, мониторами, кулерами, материнскими платами, которые ждали своей очереди на реанимацию или на выброс. Хозяина звали Мямлик. Лет тридцати, лысеющий, в очках с толстыми линзами и вечно мятой футболке с надписью «Я — не техподдержка». Он встретил Эндрю без энтузиазма, но и без враждебности. — Баба Галя сказала, ты шаришь, — пробурчал он, не поднимая головы от платы, которую ковырял паяльником. — Покажи, чо умеешь. «Умею с полотенца хуи вертеть. Показать?» Эндрю показал. Быстро, чётко, без лишних вопросов. Собрал комп из запчастей за пятнадцать минут. Настроил локальную сеть за десять. Мямлик присвистнул. — Лады, — сказал он. — Испытательный две недели. Деньги в конверте, по пятницам. Если не наебёшь — останешься. Денег было мало. Этого хватало для поддержания статуса важного хуя бумажного. Студент, подрабатывающий в свободное время. Без амбиций. Без прошлого. Идеальная легенда! Ха-ха! Чинил материнские платы, переустанавливал Windows, дрочил на linux, чистил систему от пыли и от вирусов. Иногда Мямлик давал мелкие заказы на вёрстку — лендинги для местных пекарен и парикмахерских. Эндрю писал код, не чувствуя ничего. Коллеги — двое таких же, как он, безликих технарей — не задавали вопросов. Говорили о погоде, о ценах на бензин, о новых играх, в которые у них не было времени играть. Эндрю кивал, вставлял «ага» и «понятно», хотя по классике нихуя не понимал и мысленно разговаривал с резиновой уточкой. Кря-кря! «Если уточка не помогает — значит, проблема в тебе. Потому что ты сам не можешь объяснить утке, как должен работать твой код. А это значит, что ты не понимаешь его сам. Ничего жизненнее этого нет...». Он уже представил эту картину у себя в голове: — Итак, — сказал Эндрю утке. — У нас есть вот эта шляпа в коде, что с этим делать я в душе не ебу. Уточка молчала. — Но проблема в том, что нихуя не работает и нам для начала нужны прокси. Уточка продолжала молчать. — Блядь, — сказал Эндрю. — Я просто говорю это вслух, потому что у меня нет никого, кроме тебя. И Эшли. Но она сейчас беременна и истерит на кухне крича на кошку. Уточка молчала. — Спасибо, — сказал Эндрю. — Ты всегда меня слушаешь. Даже когда я туплю. Он погладил её по жёлтой пластиковой башке и вернулся к коду. Уточка ему реально помогла. Или ему просто нужно было выговориться. «ХВХВЭХХХПХАХАЭ, пиздец...» Эндрю закончил витать в облаках и продолжил тыркаться-пыркаться.