Коробка с братом

На кухне пахло луком, морковкой и утренней тоской. За окном ещё темно, а спать уже не хочется, но и жить — тоже. Бабушка Галя стояла у плиты в застиранном халате, повязав платок по-деревенски — узлом на затылке. В руках она держала нож, которым шинковала капусту с такой скоростью, будто готовилась к ядерной войне. Эшли стояла рядом, в её ночнушке в цветочек, с растрёпанными волосами завязанными в хвостик. — Ну что, милка, — сказала бабушка, не оборачиваясь. — Бери ножик. Сегодня я тебя научу суп варить. На одном дошике ноги не протяните. Эшли скривилась. Она не хотела учиться варить грёбаный суп. Она хотела спать. Или умереть. Бабушка Галя была той ещё занозой в заднице — если сказала «научу», значит, научу. Хочешь ты этого или нет. — Я не умею резать лук, — пробурчала Эшли, беря нож так, будто это была граната с выдернутой чекой. — Научишься. Не велика наука — не пальцы, а луковицу. Давай, показывай. Эшли взяла луковицу. Порезала. Криво. Лук выскальзывал из пальцев, нож скользил, куски падали на пол, на стол, в кастрюлю. Один кусок вообще улетел на подоконник и застыл там, как замерзший трупик. — Да что ж ты делаешь-то! — Бабушка выхватила нож. — Смотри. Вот так! Держи пальцы вот так, вооооот таааАак. Видишь? Чтобы не был суп с пальцами. Господи, лук должен быть ровный. Ровный, понимаешь? Чтобы в супе было красиво. А у тебя... как после мясорубки. За что ты его так изуродовала, милочка? Я уже плачу от сока. — А мне насрать, красиво или нет! — огрызнулась Эшли. Она уже жалела, что вышла из спальни. — Он всё равно сожрет и не заметит... Ещё спасибо скажет, а вообще, кому нахуй упал этот уебанский лук!? — Не сожрут, не заметят? Ты своего мужика видела? Он со своей вечной кислой миной только и делает, что ковыряется в своих железяках. Ему хоть дерьма в тарелку положи — не отличит. Баба должна уметь готовить. Это не для мужчины, это для себя. Чтобы знала, что можешь. Чтобы хоть на кухне был порядок, раз в голове у тебя бардак. — У меня в голове не бардак! — Эшли повысила голос. — У меня там всё разложено по полочкам! Просто эти полочки... они все перекошенные! — А ты их выпрями, — бабушка буркнула и вернула нож. — Давай дальше. Бери тёрку и морковку три. Что глаза вылупила? Вон там тёрка: на полке, справа. Эшли взяла морковку. Тёрка скользила по пальцам. Она терла со всей агрессией, как будто это была не морковка, а пальцы Эндрю. — Мелче, — сказала бабушка. — Мелче, я сказала! Ты не на борщ делаешь, а в щи. Разница есть. Ты вообще слушаешь, молодая? — СЛУШАЮ! — заорала Эшли и швырнула тёрку в раковину. Та загремела, отскочила, упала на пол. — Да слышу я каждую твою хуйню про «баба должна», «порядок в голове», «научись готовить». А ничего, что я здесь, на этой кухне, стою не потому что хочу, а потому что мне некуда идти?! Что я беремаеннааа и меня уже тошнит от запаха этой булды!? Последнее слово она завыла — протяжно, как сирена «скорой», которая застряла в пробке и уже не надеется доехать до пациента. Бабушка устало посмотрела на неё. — Беременность – это не болезнь. Все через это проходили, и я в твои годы растила уже тройню. У меня пятеро детей, милочка. — А я не свиноматка, чтобы плодить десятерых! — Эшли вытерла нос тыльной стороной ладони. — Не учите меня жить!! Я и так знаю!!! Эшли не договорила. Кх-кх-кх. Горло запершило. Схватилась обеими руками и сложилась в три погибели. Бабушка подскочила. Схватила за плечо. — Ты чего? Подавилась? Сейчас воды дам, ну-ка успокойся, сядь... — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ СТАРАЯ ПЛЕСЕНЬ! — Эшли отмахнулась. — Не трогай, я сказала! Я сама! Я... я... Кашель раздирал горло. Эшли выпрямилась. Глаза мокрые, нос красный. Слезы гордо проглотила, закопала где-то в желудке рядом с тем завтраком, который так и не доела... Это был черный чай. — Всё, — сказала она. — Не умею я варить твои щи. Не училась. И не буду учиться. Купим готовую еду в магазине. Или не купим. Плевать.... Каждый сам за себя... Она развернулась и вышла в коридор, громко шлёпая босыми пятками по старому линолеуму. Эшли не дошла до спальни двух шагов. Потому что из кухни за ней никто не пошёл, а из спальни вышел он. Эндрю стоял в дверях, заспанный, в белой рубашке, единственных брюках. Глаза красные, опять ворочался, волосы торчат в разные стороны, как у ежика. Он смотрел на неё не мигая, как удав на кролика. — Чего ты орёшь, Лейли? — «по-доброму» поинтересовался шёпотом. — Я не ору, — сказала она, но голос сел, и получилось «не ору» как-то неубедительно. — Ты орешь так, что бабка на первом этаже проснулась. А она глухая, как пень и одной ногой уже в гробу. — Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Теперь они стояли в метре друг от друга. — Ты устроила сценку на ровном месте. Из-за чего? Из-за сраной морковки? Она тебя обидела? Сказала, что ты плохо готовишь? Господи... Ты даже суп из пакета не можешь сварить, не спалив кастрюлю. А теперь ты ещё и на кухне скандалишь, где нас приютили, дали крышу над головой, кормят, поят, не сдают ментам. Ты охренела совсем!? — Я не скандалю! Просто послушай я~ — Ты устроила истерику, — перебил он. — На ровном месте. Из-за хуйни. А если она нас выгонит? Если скажет «проваливайте»? Куда мы пойдём? На вокзал? В подвал? Ах, или может ты второй раз возьмёшь хуй пойми где деньги? Ты же такая у нас скрытная, дорогая.– Эндрю наклонился пожирая взглядом её недоумевающий лик– Откуда ты взяла те деньги, Эшли? Ты думаешь после такого на тебя можно положиться и верить? Хах... — Нет, — прошептала она. — Я не хочу... — А чего ты хочешь? — Он продолжал давить голосом. — Ладно... Я позволю тебе это утаить скинув на то, что ты кого-то грабанула. Нам же за это ничего не прилетело, ведь так? Но... неужели ты хочешь, чтобы мы опять бежали? Чтобы я тащил тебя на горбу, как мешок с костями, пока ты орёшь, что устала? Чтобы я искал новую хату, новую работу, новый способ не сдохнуть с голоду? Ты этого хочешь, Эшли? И не забывай, что в твоём положении – далеко мы не убежим... Она молчала. Любой ответ был бы проигрышным. Скажешь «да» — он обвинит в эгоизме. Скажешь «нет» — спросит: «А почему тогда ведёшь себя как эгоистка?». Скажешь «не знаю» — он скажет: «Вот и завались брёвнами». Сдаваться без боя нельзя... как там говорят: быстрые ноги пиздюлей не боятся? Резко повернулась, сделала шаг к спальне — и он схватил её за руку своими граблями. — Стоять бояться трусливый кроль Эшли... — Отпусти! — Не отпущу, пока не ответишь. — Ничего я тебе не буду отвечать! Ты не мой начальник, и даже не муж, не... — А кто я? — он перебил снова. Голос стал ещё тише. Кто я тогда для тебя, Эшли? Скажи мне это в лицо. Эшли в панике задергала рукой, что уже белела под его нажимом. Дёрнула. Ах ты ж пидор, не отпустил.... Дёрнула сильнее — он заломил руку за спину. Несильно, но достаточно, чтобы она вскрикнула. — Пусти, скотина!!! — Скажи, кто я, — повторил он. И заломил чуть сильнее. Так, чтобы не сломать, но чтобы запомнила. — Скажи, и я отпущу. — Ты... — она зашипела сквозь зубы. — Ты — мудак. ТЫ САМЫЙ ТУПОРЫЛЫЙ ВЫРОДОК ИЗ ВСЕХ!! — Не то, — он надавил ещё. Плечо хрустнуло. — А-а-ах! Да пусть уже, Эндрю!!! — Попробуй ещё раз! — его голос стал почти ласковым. Таким ласковым, что хотелось выть. — Скажи «ты мой старший брат, Эндрю. Ты главный и я тебя слушаюсь. Я буду паинькой пока у нас нет своей крыши над головой». Скажи, и я отпущу. — НЕ СКАЖУ! — заорала она в лицо. Слюна брызнула, попала ему на щеку. Он даже не моргнул. — ПРИНЦИПИАЛЬНО НЕ ДОЖДЕШЬСЯ, ОЧКОШНИК. — Ну и сиди тогда, — сказал он спокойно. — Стой здесь до посинения, я не против! Она извивалась и стонала как уж на сковородке. Бесполезно. Он был сильнее — даже сейчас, когда не спал ночами, недоедал, пил свой мерзкий кофе литрами. Бабка вышла из коридора спустя две минуты. Бабушка посмотрела на эту картину. Посмотрела на Эшли — на её бледное лицо, на покрасневшую руку, на живот, который она машинально прикрывала свободной ладонью. Посмотрела на Эндрю, что вцепился в перепуганную лань. Не долго думая бабка взяла швабру. И со всей дури, на которую была способна семидесятилетняя женщина хуякнула шваброй Эндрю по бошке. Эндрю охнул, пошатнулся, выпустил Эшли из захвата. Отшатнулся к противоположной стене, прижал ладонь к уху. — СЛЫШЬ, СЫН ТВАРИ — заорала бабушка, нависая над ним со шваброй, как та самая тёща из анекдотов, которая обещала зятю райскую жизнь, а устроила ад на земле. — ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ, ОПУЩЕННЫЙ!? КТО ТЕБЕ ПРАВО ДАЛ ЗАМАХИВАТЬСЯ НА СЛАБЫХ!? ТЕБЯ ТУПОРЫЛЫЙ ОТЕЦ ЭТОМУ УЧИЛ!? РУКИ РАСПУСКАТЬ НА ДЕВУШКЕ, КОТОРАЯ РЕБЁНКА НОСИТ!? Я ЩАС С ТЕБЯ ШКУРУ СНИМУ, ЧТО МАЛО НЕ ПОКАЖЕТСЯ, УЩЕРБНЫЙ СОПЛЕЖУЙ. — Я... — начал он. — Я, я... ГОЛОВКА ОТ ХУЯ, ТВАРИНА — бабушка повысила швабру. — КТО ТЕБЕ ДАЛ ПРАВО ШУГАТЬ СВОЮ РОДНУЮ СЕСТРУ, ТЫ ЧТО СОВСЕМ ЧМОШНИК!? Я С ТАКИХ КАК ТЫ ЛИЧНО СВОДИЛА СЧЕТА. Не долго думая бабка харкнула Эндрю в ебало. – Комплимент от шеф-повара. Ты ей руку выкручиваешь, потому что она на кухне накричала на старую каргу!? Да пошёл ты, имбецила кусок! Хочешь подраться!? Так найди себе равного, немощный. Вон, сосед у Ксюньки тоже алкаш психованный. Выйди один на один, ссыкло. – Да блять...– протяжно выдохнул и прикрыл глаза руками. «Тебя отчитали как детсадовца. Ничего унизительнее не найти...» И она продолжила... – Если я ещё раз увижу, что ты поднял на неё руку... я вызову полицию. Полиция приедет и заберёт тебя в места не столь отдалённые... Ты не думай, уйдёшь ты на долго, штрафом не отделаешься... Есть у меня знакомый барыга... Ты этого хочешь, милок? Я надеюсь ты всё усёк. — В-всё, я понял, — сказал он наконец. Голос сел, превратился в сип. — Я чепушила и больше не буду... — Не будешь — это не ответ, — бабушка опустила швабру, но не убрала — держала наготове. — Ответ — «извините, я был не прав». Скажи это сестре, которую ты обидел! Я её в обиду не дам какой бы стервой она не была... Не повезло ей, что брат сын хуйни... Эндрю перевёл взгляд на Эшли. Она стояла у стены, прижимая к себе заломленную руку, и смотрела на него с ликованием, что Эндрю получил по шапке. Эндрю сглотнул. Кадык дёрнулся. — Эшли, — сказал он. — Извини меня подонка. Я не прав и не должен поднимать на тебя руку. — Ладно, бедолага, — сказала она сдерживая смешок. — Прощаю.... Втроём на тебя одного налетели. – Есть за что.– поддакнула бабка. – а то что сосунок себе возомнил. Детка, ты себя в обиду не давай... Мужики они такие... Один раз слабину дашь и почувствуют вседозволенность... Держи в ежовых руковицах.— бабушка убрала швабру в угол. — А теперь — иди на кухню. Я тебя дальше учить буду. А ты, — она ткнула пальцем в Эндрю, — иди умойся. У тебя молоко на губах не отсохло. И не смей высовываться, пока не позову! Ода. Кухня. Снова. Бабушка усадила Эшли на табурет. Сама встала у плиты, помешивая суп, который они не доварили. Эшли сидела, положив голову на руки, и смотрела в одну точку. На стену. На календарь за прошлый год, где на картинке были щенки. Милые, пушистые, с большими глазами. Они не знали, что такое — быть беременной от брата. Они вообще ничего не знали. Им было хорошо! — Не злись на меня, девочка — сказала бабушка, не оборачиваясь. — Злость — плохой советчик. Особенно когда ты в положении... Извини меня, дряхлую, вовремя не уберегла... — Я не злюсь, — тихо сказала Эшли. — Я просто устала... С глаз навернулись слёзы, что растекались по коленям и на пол. Шмыгнула носом и спряталась сложив руки. — Никто не умеет с первого раза, — бабушка подбадривая начала. — Я в твоём возрасте тоже не умела. Мой первый суп муж вылил в унитаз. Сказал: «Дорогая, он забил трубы. Давай больше не надо». Я обиделась... Горькими слезами Потом плакала и к матушке бегала, пока была жива... а потом научилась. Теперь он меня с этого света зовёт, потому что без моих щей не может. – Ах-аха-ха... Наверное... А давайте с Эндрю сделаем суп... Кошка оценит деликатес. Эшли была похожа на обиженного ребёнка, кошка конечно же тут же прибежала и закричала: – МяяяЯяяяАааууу!!~ Бабушка приподняла бровь. — Ты хочешь, чтобы твой брат стоял у плиты и резал лук? — Я конечно не это подразумевала, но почему бы и нет? — Эшли пожала плечами. — Он всё равно постоянно в своём компьютере ковыряется. Дома почти не бывает. А если бывает, то вечно в работе Пусть хоть что-то полезное сделает. Кроме того, что... — она запнулась, не договорила. — Кроме того, что — что? — бабушка смотрела не мигая. — Кроме того, что приносит деньги. — Эшли выкрутилась. Или не выкрутилась — просто замолчала. Кошка мяукнула, требуя подачки. Эшли взяла со стола кусочек варёной морковки — тот самый, криво нарезанный, который вылетел из кастрюли, — протянула кошке. Та понюхала, отвернулась с видом оскорблённой аристократки и ушла обратно на подоконник. — Видишь? — сказала бабушка. — Даже кошка не ест твою морковку! А хочешь мужика кормить! — Да Господи! Пусть сам себе и готовит, барин! Я не хочу его кормить. Я хочу, чтобы он... — Эшли замолчала. Собралась с мыслями. — ...чтобы он был рядом! Не только когда моё терпение лопается... Аргх... Чтобы мы вместе... ну, готовили, хотя бы... Или смотрели телевизор. Или даже молчали. Но вместе. Понимаете? В старой квартире это был ритуал, а теперь он меня динамит! Бабушка ничего не сказала. Просто кивнула. Погладила Эшли по голове — как кошку или родную дочь. Как ту, которую она потеряла много лет назад, когда та выросла и уехала в город, чтобы выйти замуж за такого же мудака, как её отец... — Понимаю, — сказала бабушка. — Всё понимаю. И он поймёт, если хорошо по башке настучать. А пока... давай доваривать суп. И оставь кошку в покое. Она у меня — интеллигентная. Не жрёт что попало. Эшли повеселела. Взяла нож. Посмотрела на жалкий лук — на его золотистые бока, на тонкую шелуху, которая шелестела под пальцами. Вдохнула. Выдохнула. — Ну что ж, мистер лук, твоя песенка спета! Последние слова? Тишина. – Как я и думала... Эшли вышла на балкон. Холод освежал и помогал собраться с мыслями, её подташнивало от вони при готовке этого супа, но всеми силами подавила позыв. – как это хрючево можно есть... Мерзость! Иней на окне. Серое небо серого города. Многоэтажки... Дети... Люди... Мороз и лёд. Самое главное тишина, всё замерло как морская фигура в своём естественном обличи. Эшли стояла у перил сложив руки. На улице несмотря на детей так тихо... Может это галлюцинации и она рехнулись после удара бошкой в бойлерной? Кто его знает... Эндрю стоит перед ней, смотрит на её босые ступни — посиневшие, почти мёртвые, — и чувствует не жалость. Не любовь. Не даже тупую братскую ответственность, которую мать вдолбила ему в голову ещё в том возрасте, когда другие дети играли в машинки. Тогда, под ударом, он почувствовал что-то странное. Не гнев. Не обиду. Облегчение. Кто-то сказал «нет». Кто-то встал между ним и ею. И этот кто-то — не полиция и не социальные службы. Бабка посмела ударить его. «Она не твоя», — сказала ему та швабра. И он, мазохист хренов, впервые за долгое время почувствовал, что это правда, поджал лапы и скульнул себе под нос «соррян». — Прости, — сказал он зайдя на балкон. Ещё раз. Терять нечего. Она развернулась. Её взгляд скользил по его лицу — по синяку под глазом (откуда? он не помнил), по бледным губам, по кадыку, который дёргался в такт сердцу. — За что ты извиняешься? — спросила она делая одолжение. — За руку, — сказал он. — За то, что заломал. — А ещё? – Чего?... Ах, да... Прости, что я такой мудак. — Тогда не извиняйся, — она отвернулась к снегу. — Пустые слова — хуже молчания. Мне уже надоело. – Разумеется, Эш. Теперь осталась только она. И этот проклятый ребёнок... «Я должен убить его..Ну же. Скажи мне, что я не прав. Скажи, что я — чудовище. Ты всегда знала, чем это кончится. Мы не можем быть родителями. Да какими нахуй родителями, самим жрать нечего! И жить. Мы едва можем быть людьми. Это же бред, кажется она в край ебнулась... Наверное и лоботомия тут бессильна... А-а-ах... Лучше бы она убила ещё какого-нибудь бомжа...» — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. Голос дрожал — впервые за долгое время. — Я не... я не хотел, чтобы так вышло. — Как? — она не обернулась. — Чтобы я забеременела? Чтобы бабка влезла? Чтобы ты заламывал мне руку? Будь добр, уточни. — Чтобы ты плакала. Она замолчала. — Ты думаешь я куплюсь на дешёвый спектакль? А из-за кого мне ещё плакать? — сказала она наконец. — У меня никого нет, кроме тебя. Ты это знаешь, ебучий паранойик. С другой стороны она была благодарна ему за это. Больная, искажённая, извращённая благодарность, от которой у нормальных людей сворачивается желудок. А у неё — только теплело между ног и темнело в глазах. Хах! Он развернул её к себе и её руки упёрлись ему в грудь. — Посмотри на меня, — сказал он. Она подчинилась. — Я не умею жить без тебя, — сказал он. — Но и с тобой — не умею. Я не знаю, как быть. Я только знаю, что хочу... чтобы ты была рядом. Даже когда я тебя ненавижу. Даже когда ты меня бесишь. Даже когда я делаю тебе больно. Ты — единственное, что у меня есть. Она кивнула. Не потому, что согласна. Потому что устала спорить. — Я знаю, — сказала она. — Я тоже. Интересно, где ты таких речей наслушался... Звучишь как типичный бала~ Он наклонился и поцеловал её в лоб. Губы были холодными, но она почувствовала тепло с надеждой. — Ребенок будет похож на меня. Вообрази такие же глаза, руки. Хм. Тебе нужен бестолковый Энди? – На каждого бестолкового Энди будет толковая Лейли. — Ты думаешь, ребёнок будет петь хвалебную оду? — он хватает её за запястье. — Конечно, вспомни наших родителей. «Ты проиграл, братец, Эндрю! Я нашла способ тебя привязать. Навсегда!». — Ты ненавидишь меня, — говорит она. Не спрашивает — утверждает. — Нет, — он качает головой. — Я ненавижу себя за то, что ввязался в это болото. Этот ребёнок если не покончит с собой в девять лет – прибьёт к десяти нас самих. – Справедливо. Есть за что.– тут же мгновенно тоскливо посмотрела на него.– Сделаем суп? Когда ты вернёшься. Вместе. — Вместе, конечно,— повторил он. — Иди уже, — она отстранилась. — Опоздаешь. Мямлик будет ругаться. — Мямлик не умеет ругаться. Мямлик только мямлит под нос. — Брысь! Она сверкнула зубами и прикусила губу. – Хехехе, потеряйся по дороге! Сгинь! Он вышел с балкона. Прошёл мимо бабушки, которая мыла посуду и делала вид, что ничего не слышала. Мимо кошки, которая спала на диване, свернувшись клубком. Мимо своей совести, которая уже давно не билась в груди, а просто лежала на дне желудка, перевариваемая соляной кислотой и дешёвым кофе. Он надел куртку. Ботинки зашнуровал — не глядя, на автомате, как делал тысячу раз. Проверил карманы. Ключи. Телефон. Пачка сигарет, которую он купил по дороге, потому что старая кончилась. Кошелёк — пустой, как его обещания. — До вечера, — бросил он в пустоту. Ему никто не ответил. Дверь хлопнула. Ступеньки заскрипели. Снег за окном всё падал — крупный, пушистый, безжалостный. Он шёл на работу, зная, что сегодня — последний день, когда она смотрит на него без страха. Завтра — всё изменится. Завтра он станет для неё не братом, не любовником, не палачом. А тем, кто отнял у неё будущее. Тем, кого невозможно простить. Но он не искал прощения. Он искал покой. А покой, как известно, не даётся просто так. Его нужно украсть. Или купить. Или убить... В мастерской пахло запахом дешёвого кофе, который Мямлик заваривал по утрам и забывал выливать до следующего дня. Эндрю сидел за своим столом, тупо уставившись в монитор, на котором застыла синяя ошибка Windows — «CRITICAL PROCESS DIED». Он мог бы её починить, но появились дела поважнее. Через свой телефон настроил VPN MALLVAD. Включил Tor. Браузер загружался медленно — соединение шло через три прокси, смену IP, шифрование. Он ждал. Смотрел на экран, на белый шрифт на чёрном фоне. Эндрю набрал Vet_13: «Нужна помощь. Женщина, беременность — ранний срок, около 8-10 недель. Нужны препараты для медикаментозного прерывания. Наличные. Сколько?» Отправил. Экран погас. Он нажал на кнопку, снова зажёг — сообщение ушло, галочка «доставлено». Он ждал. Тишина в мастерской была плотной, как смола. Гудели вентиляторы. Где-то на улице выла собака — тоскливо, протяжно. Ответ пришёл через семь минут. Vet_13: «Срок 8-10 недель — не проблема. Препараты достану. Мифепристон + мизопростол. 5000 за комплект + доставка 1500. Оплата Monero или Zcash. Адрес для отправки?» Эндрю выдохнул. Шесть с половиной тысяч. Терпимо. Он мог бы продать ноутбук, занять у Мямлика, отдать последние сбережения. Наберёт. Как-нибудь. Он набрал: «Адрес скину после подтверждения оплаты. Есть риск для пациентки? Побочки?» Vet_13: «Риск всегда есть. Кровотечение, неполное прерывание, аллергия. Но если делать по инструкции — меньше, чем при хирургическом. Обезболивающее приложу. Антибиотик — отдельно, 2000. Нужен?» «Да. Антибиотик нужен. И успокоительное. Что-то сильное, чтобы не выла. Она нервная». Vet_13: «Ксанакс или аналог?» «Ксанакс. Чтобы сонная была и не понимала, что происходит». Пауза. Vet_13 набирал ответ дольше обычного. Vet_13: «1000. Но ответственность — на тебе. Если передоз или зависимость — я не в курсе, понял?» «Понял. Итог: 5000 + 1500 + 2000 + 1000 = 9500. Скидку дашь?» Vet_13: «Нет. Не торгуюсь. Как в прошлый раз». Эндрю замер. Прочитал последнюю фразу дважды. «Как в прошлый раз». Он сглотнул. Набрал: «Напомни, сколько я должен за прошлый раз?» За эту паузу успел размять уставшие плечи. Vet_13: «Ты не заплатил 1500 за первый вызов. За антибиотики и уколы. Я тогда сказал «потом». Потом не наступило. До сегодняшнего дня». Эндрю закрыл глаза. Вспомнил. Бойлерная, запах сырости, Эшли на матрасе — бледная, худая, с кашлем, который разрывал грудь. Vet_13 в очках с заклеенной изолентой, с потёртым чемоданчиком, с голосом, который не задавал лишних вопросов. Он тогда сказал: «Три штуки за выезд. Лекарства сверху по факту». Эндрю отдал 4000 из 5500. Сказал: «Остальное позже». Vet_13 кивнул. Не торговался. Ой, блядь.... «Сколько всего?» — набрал Эндрю. Vet_13: «1500 старый долг + 9500 новый = 11000. Плюс комиссия за срочность — 500. Итого 11500. Оплата Monero. Адрес кошелька тот же». Эндрю сжал телефон так, что треснутый экран покрылся новой паутиной. «Нет денег. Могу отдать часть сейчас. Остальное — через месяц». Vet_13: «Нет. Не работаю в рассрочку. Либо полная оплата, либо сделка отменяется. Ты знаешь правила». «Но ты же дал отсрочку в прошлый раз!». Vet_13: «В прошлый раз ты был должен 1500. Это копейки. Сейчас — 11500. Это уже риск. Если ты не платишь сейчас — значит, не заплатишь и потом. Я таких клиентов не обслуживаю». Эндрю хотел заорать. Швырнуть телефон в стену. Разбить его вдребезги, как и свою надежду на то, что этот кошмар когда-нибудь кончится. Но он сдержался... «Я понял. Я напишу позже. До связи». Чат закрылся. Vet_13 вышел. Исчез в своей тени, как и положено человеку, которого не существует. Он открыл обменник, которым пользовался, когда выводил мелкие суммы на карту друга друга, потерявшего паспорт и согласного на процент. Сервис назывался «BestChange» — агрегатор, который показывал курсы десятков обменников, от тех, что работают с верификацией, до тех, кому плевать на всё, кроме процента. Курс XMR к местной валюте: 1 XMR = 5200. Три монеты = 15600. Минус комиссия обменника (5-10%) = 14000-14800. Минус комиссия сети (0.0001 XMR, мелочь). Минус страх, что обменник окажется левым и сольёт данные в Финразведку. Минус нервы. Он перебирал варианты. Обменники с зелёной репутацией требовали паспорт, селфи с паспортом, иногда — видео-верификацию. «Подтвердите, что вы не террорист, не отмываете деньги и не финансируете запрещённые организации». Он не мог. У него не было паспорта на нормальное имя. Был только тот, что он заказал у подпольных мастеров — хороший, но не настолько, чтобы светить его перед камерами. Обменники с красной репутацией — те, где можно без верификации, — брали комиссию до 20%. И рисковали заблокировать перевод в любой момент, если что-то покажется подозрительным. А 3 XMR — это подозрительно. Не много, но и не мало. Бестолку. Он пролистывал дальше. P2P-площадки — «LocalMonero», где можно найти человека, который купит крипту за наличку. Встретиться в кафе, передать деньги, получить перевод. Без верификации, без следа, без комиссии, кроме той, что назначит продавец. Но встреча с незнакомцем — это риск. Не только для кошелька. Для жизни. Особенно если ты — Эндрю Грейвс, у которого в прошлом труп в переулке и беременная сестра. Он закрыл приложение. Положил телефон на стол. Потёр переносицу. — Ёбаный рот, — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Он думал о том, как сделать эти деньги законными. Или хотя бы — не отслеживаемыми. Вариант первый: P2P-встреча. Найти покупателя на LocalMonero, договориться о встрече в людном месте, передать крипту, получить наличные. Риски: покупатель может оказаться копом, грабителем, психом. Фу. Не вариант. Вариант второй: обменник без верификации. Найти сервис с высоким рейтингом. Перевести XMR, получить местную валюту на карту, которая не привязана к его имени. Проблема: карту нужно где-то взять. Левую. Которой он ещё не пользовался. По-хорошему нужен дроп. И карту такую, которую не отследит банк. Которую можно пополнить через терминал наличными, а потом снять эти же наличные в банкомате, оставив минимальный след. У него была такая карта. Старая, на имя «Иванов Иван Иванович», которую он заказал года три назад у таких же подпольщиков, как те, что делали паспорта. Карта работала. Он проверял — втыкал в банкомат, снимал мелочь, клал обратно. Никто не приходил. Никто не звонил. Но сумма в 15000 — это уже не мелочь. Это лимит, после которого банк начинает задавать вопросы. Вариант третий: отмыв через покупку и перепродажу. Купить на крипту что-то, что можно быстро продать за наличку. Технику. Смартфоны. Ноутбуки. Видеокарты. Найти магазин, который принимает Monero (такие есть, в даркнете, конечно, но зачем выходить в реальность?). Заказать, получить, перепродать на Avito. Потеря на курсе — 20-30%. Но следы запутаются: сначала крипта → товар, потом товар → наличка, потом наличка → таблетки. Ерунда... Вариант четвёртый: попросить у Мямлика. Сказать, что сестре нужно лекарство. Что у неё осложнения. Что он вернёт через месяц с процентами. Мямлик — добрый. Мямлик даст, но Мямлик болтливый, а его жена ещё болтливее. А жена Мямлика дружит с женой участкового, который приходил проверять, не живут ли в подвале нелегалы... Ужас... Он закрыл лицо руками. Сидел так минуту. Две. Три. Потом поднял голову. Посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, с мозолями от паяльника, с синими венами, которые выпирали, когда он сжимал пальцы в кулак. «Ребёнок всё равно выйдет дороже! Сука... Всё накрылось медным тазом. Потом над этим подумаю... на сон грядущий...» Спрятал телефон в карман. И продолжил работать. Тем временем Эшли думала о нём весь день. О том, как он извинялся через силу делая одолжение. Дверь в коридоре скрипнула. Эшли вскочила с дивана. Кошка проснулась, фыркнула, спрыгнула с подоконника и ушла на кухню — подальше от человеческих драм. Эндрю вошёл в прихожую, снял куртку, повесил на вешалку. Ботинки пнул у порога. Он выглядел уставшим и измученным. — Ты чего не спишь? — спросил он. Голос — хриплый, уставший. — Бабка сказала, ты должна отдыхать. — Наотдыхалась, — ответила она. — За день. — Эндрю. — М-м? — Иди ко мне. Он молчал слишком долго. Она уже начала думать, что он откажет. Что скажет «ты устала», «ложись спать», «не сейчас». Вместо этого он схватил её за руку к себе. Второй рукой обхватил за талию. — Ты уверена? — спросил он. Голос — низкий, почти шёпот. — Ни в чём не уверена, — ответила она. — Но хочу. Он поцеловал её впиваясь губами. Она ответила с той же прожорливостью. Она опустилась на колени. Он смотрел на неё сверху вниз — на её бледное лицо, на её распущенные волосы, на её руки, которые дрожали, когда она расстёгивала его ремень. Положил руку ей на затылок — нежно, почти ласково, — и направил её голову туда, куда она сама хотела. Она взяла головку в рот. Медленно. Смакуя соль и пот. Эндрю застонал и его пальцы сжались на её затылке сильнее задавая ритм. Эшли приняла его глубже насколько могла. Пока не почувствовала, как головка упирается в нёбо, в горло, куда-то дальше, где ей становилось трудно дышать. Но она не остановилась. Она хотела задохнуться в таком унизительном ракурсе. Дверь не закрыта, но чего стесняться? Что естественно, то небезобразно. Она хотела почувствовать, как воздух заканчивается, как в глазах темнеет, как остаётся только его запах, вкус и его руки на её голове. Он начал двигаться сам. Медленно, входя и выходя, входя и выходя. Ритмично, как маятник. Как сердцебиение. Как счётчик Гейгера, который отсчитывает последние секунды до взрыва. — Смотри на меня. Открой глаза. Она открыла. Её глаза были мокрыми от напряжения. Она смотрела на него снизу вверх — на его лицо, на его прикушенную губу, на его зрачки, что постоянно от плохого света чёрно-зелёные, как болото. — Хорошая девочка, — прошептал он. — Моя хорошая девочка. Она хотела ответить, но не могла. Рот был занят. Толчки стали жёстче, глубже. Она чувствовала, как головка ударяется о горло, как слюна течёт по подбородку, как слёзы смешиваются с ней и капают на пол. Её руки вцепились в его бёдра. — Ты давишься, — сказал он. — Я чувствую как твоё горло сжимается. Это приятно, старайся в том же духе. Она не могла ответить. Только кивнула одними ресницами. — Хорошо, — он сжал пальцы на её затылке так, что голова затрещала. — Потому что мне плевать, даже если тебе больно. Застонала глухо, вибрируя вокруг его члена. Ей нравилась эта боль. Нравилось чувствовать себя использованной. Нужной. Единственной. Он кончил неожиданно. Без предупреждения — просто замер, выгнулся дугой, и его сперма ударила ей в горло, в нёбо, на язык. Она глотала давясь. Член вышел из её рта. Она сидела на коленях, тяжело дыша. Он смотрел на опухшие губы, что она машинально прикрыла рукой. На её красные слезливые глаза – Вставай и пошли. Благородно подал руку и подхватил на руки. Унося в спальню.