Время тишины

***

      — Я сделал все, что мог, — покачал головой Ксавье, быстрым шагом двигаясь от трейлера Барклай.       — Этого явно недостаточно, — громко возразила Габриэль, стараясь не отставать от спешащего мужчины. — Мы знаем друг друга уже давно. Я никогда не видела, чтобы ты так легко отказывался помогать в расследовании похищения. Почему, Ксавье? Просто скажи мне, почему?       — То, что я делал, осталось в прошлом. Сейчас слишком много жизней находятся под угрозой. Я чувствую, что мое участие увеличивает уровень опасности.       — Звучит нелепо. Ты ведь и сам в это не веришь, правда?       Габриэль хотела привлечь его внимание, поэтому решила, что лучший способ вывести Торпа из себя — поставить под сомнение его экстрасенсорные способности.       Они шли по заднему коридору, направляясь на служебную парковку. Когда Ксавье добрался до своей машины, то замешкался возле дверей, явно собираясь уезжать. Это дало Габриэль пару минут, чтобы постараться убедить мужчину помочь в поисках Уэнсдей.       — Посмотри мне в глаза, — выдохнула она, стараясь утихомирить яростное биение сердца в груди, — И скажи, что ты абсолютно уверен, что твоя помощь принесет Уэнсдей больше вреда, чем пользы!       Торп остановился и развернулся к женщине лицом.       Пауза дала ей возможность перевести дух. Она прислонилась к стене коридора, тяжело дыша и приложив руку к груди.       — Габриэль, почему ты задаешь мне такие вопросы? Ты видела как я помогаю людям уже более двадцати лет. Я не герой. Но ты знаешь так же хорошо, как и я, что, во-первых, я не могу спасти всех, а во-вторых, я и не должен этого делать.       Он замолчал на мгновение, чтобы пропустить спешащих мимо сотрудников ярмарки. Затем снова посмотрел на Габриэль. — Я имею в виду, что есть люди, которые должны идти по своему пути без помех. Менять судьбы — опасная игра. Ты, как никто другой, это знаешь.       — Я не верю, что твоя гребная философия всему виной. Я считаю, что есть личная причина. И я думаю, ты — эгоист. — Габриэль выпрямилась во весь свой небольшой рост — четыре фута одиннадцать дюймов. — Твоя популярность в глазах публики не изменится, поможешь ты Уэнсдей или нет. Люди будут продолжать относиться к тебе как к знаменитости, пока ты не переедешь в уединенную хижину в горах и не станешь затворником. Еще одна спасенная юная девочка не изменит твою жизнь. Но изменит ее.       Ксавье повернулся и снова пошел к парковке. Габриэль поспешила за ним, когда они вышли на асфальтированую дорогу. Недавний солнечный ливень покрыл цемент полосой жара, от которой исходил влажный запах гари.       — Ксавье, послушай меня. Я не хочу этого говорить, но если ты не попытаешься помочь Уэнсдей, я уйду с твой ярмарки. Ты слышишь меня?       Он снова остановился и обернулся. Солнце отразилось от чего-то блестящего на тротуаре, заставив Габриэль зажмуриться. Жара не помогала ее частому дыханию.       — Габриэль, ты очень упрямая. Но, поверь мне, мое невмешательство — это личное. Просто…       — Что? Что тебя останавливает?       — Я чувствую, что кто-то из моих близких напрямую или косвенно замешан в этом деле. Я не знаю, как и почему, и кто этот человек. Все, что я чувствую, это то, что если я останусь в стороне, этот таинственный человек будет жить. С другой стороны, этот человек умрет, если я вмешаюсь. Своими действиями, непреднамеренными или нет, я убью его или ее. Я не могу помочь в расследовании похищения Уэнсдей потому, что я отказываюсь становиться убийцей.

***

      Уэнсдей присела на корточки.       Она знала, что похититель ее заметил бы, если бы она пошла по шоссе. Дорога была слишком открытой. Деревья по обе стороны дали бы ей достаточно укрытия, но добраться до зарослей было бы той же проблемой: слишком далеко, чтобы остаться незамеченной. Поэтому она забежала в открытую заднюю дверь мотеля.       Возможно, ей удастся найти способ пробраться к передней двери, а затем выбежать на шоссе. Она даже попробовала позвонить из пыльного телефона-автомата у стойки, но он не работал.       Когда много лет назад хозяева мотеля покинули здание, они забрали с собой все, кроме нескольких встроенных в ниши стен шкафов. Уэнсдей не смогла найти ничего что можно было бы использовать в качестве оружия.       Она пригнулась, спрятавшись под окном, выходившим на заднюю часть мотеля, где полицейская машина съехала с холма. Уэнсдей видела, как парень понял, что стоит на коричневой траве один. Он повернулся и побежал к краю здания, где скрылся из виду.       Она решила сначала досчитать до десяти, а затем выйти наружу. Если парень останется у входа, высматривая ее у шоссе или в лесу, возможно, ей удастся спуститься ниже края холма и уйти.       Она досчитала до восьми, прежде чем услышала его. Шум, который издавал ее похититель, выдавал его гнев. Он был в здании где-то слева от нее, грохоча всем вокруг.       — Девять.       Стекло разбилось в комнате рядом с той, в которой она была. Уэнсдей задумалась, почему она ждала до десяти. Почему не посчитала до пяти?       — Десять.       Чтобы не допустить паники, она шепотом произнесла это число и встала на ноги.       Сгорбившись, мотая головой, она побежала к выходу наружу.       В дверях появилась большая тень.       Уэнсдей резко остановилась и замерла. Пот выступил на ее шее и спине, одинокая полоска влаги мягко скользнула по ее позвоночнику.       Мужчина в дверном проеме не был ее похитителем, но его появление не принесло ей облегчения. В руке незнакомец держал что-то вроде автоматического оружия.       Позади себя Уэнсдей услышала еще один звук бьющегося стекла, а затем крики.       — Меня похитили. Помогите мне, прошу!       Незнакомец протянул руку и схватил ее. Он прижал Уэнсдей к себе, почти обхватив ее своим телом. Ее слабое сопротивление было бесполезным, а тихие вскрики заглушала его огромная ладонь.       Он вытащил ее за собой наружу.       Наполовину волоча, наполовину поднимая ее, незнакомец повел Уэнсдей к строительному вагончику. Через несколько секунд они были внутри, и дверь за ними захлопнулась.       Уэнсдей терзалась вопросом, кто такой ее новый знакомый и почему этот гигант носит оружие на улицу? По крайней мере, случившееся с ней было неким улучшением.       Она больше не была со своим похитителем, а незнакомец был огромным. Может быть, настал конец ее испытаний?       — Могу ли я воспользоваться вашим телефоном?       Незнакомец набросился на нее с такой скоростью, какой она не представляла. Его рука настолько сильно сжала ее рот, что ладонь так же закрыла нос. Дышать стало невозможно.       Взгляд Уэнсдей не отрывался от свободной мужской руки, которой мужчина выдернул серую клейкую ленту из ящика. Зубами оторвал небольшую полоску. Наклонил ее голову вниз, и она увидела, как тяжело вздымалась ее грудь, и почувствовала что задыхается.       Когда мужская рука отпустила ее лицо, воздух живительным потоком хлынул в легкие.       Мужчина взял полоску клейкой ленты и закрыл ей рот.       Он уложил Уэнсдей на пол и принялся обрабатывать ее лодыжки и запястья, пока девушка не оказалась полностью зафиксирована скотчем. Подтолкнул ее ногой в бедра, чтобы прижать к стене.       Широко раскрыв глаза и часто дыша ноздрями, Уэнсдей подняла голову и наблюдала, как он схватил одеяло. Вернулся и накрыл ее им.       Мир вокруг окрасился в мягкий зеленый цвет.       Уэнсдей вертелась и извивалась, но одеяло не сдавалось. Оно поднималось и опускалось в такт с ее дыханием. Теперь она не могла слышать многого из того, что делал незнакомец. Сердце дико громко стучало в ее голове.       Она думала о слепом везении и о том, как много всего случилось в ее судьбе. Как человек мог перейти от одного похищения к спасению другим похитителем? Это было безумие.       Внутри нее росло темное желание; потребность исцарапать себя. Оно расцвело во что-то неконтролируемое, заставляя ее стонать и извиваться.       Потребность к самоповреждению была всегда; иногда мягко, нежно, иногда желанно, с удовольствием. Но сейчас желание стало требованием. Которое она не могла удовлетворить.       Напрягая мышцы рук, Аддамс обхватила пальцами, проверяя узы скотча на запястьях. Это было бесполезно. Она не сможет ничего сделать, пока кто-нибудь не развяжет ее.       Ее разум начал ускользать.       Уэнсдей почувствовала некое тонкое освобождение. В боли появлялась свобода. Оставались только слезы. Одна скатилась по ее щеке и упала в углубление уха, замирая и остывая.       Уэнсдей начала щипать небольшой кусочек кожи на тыльной стороне ладони, представляя, что выдергивает волосы. Она ущипнула сильнее, надеясь успокоиться.       Ее стоны усилились.       Что-то твердое ударило ее по голове, отбросив к стене трейлера.       Сознание уплыло…

***