Ветка сирени

Арсению четырнадцать лет. В его арсенале — один-единственный друг и внушительная коллекция комплексов, которую он таскает за собой, как потрёпанный рюкзак за плечами. Бросить вроде нельзя — выпадут наружу и все обязательно увидят в этом что-то плохое, а нести тяжело. Сегодня был обычный майский день. Окна в классе распахнуты настежь, но это почти не спасало: духота стояла такая, что воздух казался вязким, как кисель. Бежевые шторы лениво колыхались от слабого ветерка, залетавшего с улицы. С четвёртого этажа было слышно, как где-то вдалеке орут младшеклассники, дорвавшиеся до перемены, а здесь в кабинете математики царила напряжённая тишина — из тех, что бывают только на контрольных. Впереди каникулы, а значит, они всё ближе к девятому классу и своим первым в жизни экзаменам. Но сейчас мысли Арсения были сосредоточены на другом: он быстро решал уравнения, и грифель карандаша летал по листу в клеточку. Ровные строчки цифр и аккуратные графики ложились без помарок — математика давалась ему легко. За их партой разворачивалась привычная, почти ритуальная борьба. Серёжа — вечный миротворец по своей природе — сейчас больше походил на голодного котёнка, выпрашивающего лакомство. Его собственный листок сиротливо белел лишь парой несчастных цифр в углу. Он развернулся к Арсению всем корпусом, почти наползая локтем на чужую половину парты. Деревянная поверхность была исчеркана карандашными формулами прошлых поколений учеников, а по центру, ровно по негласной границе, которую друзья соблюдали, тянулась глубокая царапина, оставленная ещё в шестом классе чьим-то циркулем. — Арс, — шепчет Серёжа и показательно косится в тетрадь лучшего друга. Кончик его карандаша нервно подрагивает — математичка Тамара Игоревна уже поглядывает на класс поверх очков, а у него ни строчки. — Ну, Арс... Попов, подперев щёку кулаком, продолжал быстро выводить решение последнего уравнения. Наконец он поднял взгляд от листка, и на его лице промелькнуло выражение напускного недовольства, которое тут же разбавила хитрая, едва заметная улыбка. — Чего тебе? — с наигранно-недовольной интонацией протянул он, скосив на друга серые глаза. — Дай списать, ну пожалуйста! Тебе чо, сложно, что ли? — Серёжа сделал такое лицо, что любой бы сдался. Огромные карие глаза, полные щенячьей мольбы, почти в пол-лица. Он был похож на Кота в сапогах из «Шрека» — только без шляпы и с дурацки съехавшей набок чёлкой. Смотрит умоляюще, бровки домиком. Арсений вздохнул, выпрямился на стуле и повернулся к другу. Стул под ним жалобно скрипнул. Математичка на мгновение подняла голову, но тут же вернулась к журналу. — Серый, ты достал. Почему я решаю за двоих? — возмутился он, но голос звучал скорее устало, чем сердито. Он дёрнул плечом и вздёрнул нос, всем видом показывая, что делает Серёже невероятное одолжение. — А-арс, ну пожалуйста... — не унимался тот, почти ложась грудью на парту и складывая руки в молитвенном жесте. Его карандаш, зажатый между ладонями, торчал вверх, как свечка. В классе висело мерное поскрипывание ручек, редкие вздохи и чей-то шёпот на задней парте, где делили шпаргалку. Арсений закатывает глаза — театрально, размашисто, словно ему только что предложили продать душу за лишнюю контрольную, — и пододвигает свой листок к краю. — Эх, ты... Балда... Списывай. — Арс, я тебя люблю! — выпалил Серёжа с таким искренним облегчением, будто ему только что помилование подписали. Он схватил листок и тут же застрочил, высунув кончик языка от усердия, быстро переписывая уравнения вместе с аккуратными графика ми функций. — Дурак, — фыркнул Арсений, отворачиваясь и пряча вспыхнувшие щёки. Он засмеялся — тихо, смущённо, уткнувшись взглядом в свою половинку парты. С его стороны на деревянной столешнице в уголке были выцарапаны маленькие буквы: «А.П. + С.М. = дружба навсегда», — наследие пятого класса. И пусть Серёжа был бетой и не мог учуять того, что для любого альфы стало бы очевидным, рядом с ним Арсений позволял себе расслабиться. Запах макадамии — тёплый, ореховый, его постыдная омежья сущность — сейчас не казался таким уж предательским. Он мягко плыл в воздухе вокруг парты, смешиваясь с запахом меловой пыли и майской листвы за окном. Идиллию разрушил резкий, пропитанный раздражением голос: — Попов! Матвиенко! Мы вам не мешаем? А то я смотрю, у вас там такие милые беседы... Класс обернулся. У доски, уперев руки в бока, стояла Тамара Игоревна — та самая математичка, которая видела учеников насквозь. Очки сползли на кончик носа, бровь приподнята в грозном ожидании. В руке она держала указку, которой только что выстукивала условие задачи на доске, а теперь готова была стучать по чему-то другому. Арсений медленно перевёл взгляд с указки на дверь и мысленно уже прикидывал, в какой момент жизнь покатилась под откос. Серёжа рядом судорожно пытался прикрыть списанное чистой промокашкой, но было поздно. Оставшиеся минуты контрольной Арсений просидел как на иголках. Тамара Игоревна демонстративно забрала у обоих листки, поджала губы и ледяным тоном велела ждать в коридоре. — И не вздумайте далеко уходить. Я ещё не решила, что с вами делать, — бросила она, поправляя очки. Класс проводил их сочувственно-любопытными взглядами. Кто-то сзади присвистнул, кто-то хихикнул. Арсений, глядя строго перед собой и вздёрнув подбородок — привычка, въевшаяся с детства, «альфы не показывают страх», — вышел первым. Серёжа семенил следом, виновато втянув голову в плечи. В коридоре было пусто и гулко. С улицы через открытые окна тянуло тополиным пухом и теплом. Где-то в крыле начальных классов хором разучивали песенку про лето. Арсений привалился спиной к холодной стене, прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Запах собственной макадамии, ставший от волнения горьковатым, словно пережжённый орех, щекотал ноздри. Он ненавидел, когда его тело предавало его вот так — без спросу, без контроля. Причём запах чувствовал только он, а окружающие ловили лишь отголоски. Попов совсем недавно перешёл на более сильные подавители запаха. Серёжа потоптался рядом, потом осторожно пихнул его локтем в бок: — Арс, ну прости, а? Я реально не хотел, чтобы так вышло... Арсений приоткрыл один глаз и мрачно посмотрел на друга: — Ты хотел списать. Ты списал. Теперь нас обоих будут полоскать, как бельё в тазу. И знаешь, что самое обидное? — он сделал паузу. — Я ведь даже не успел проверить, правильно ли ты списал! Серёжа моргнул, переваривая услышанное, а потом прыснул: — То есть тебя волнует не то, что нас спалили, а моя успеваемость? — Меня волнует, что ты спишешь с ошибками, а позориться нам вместе! — Арсений возвёл глаза к потолку, всем видом показывая, что страдает от несправедливости этого мира. — Вот скажи, Серый, как можно было не выучить тему «Квадратные уравнения»? Там же два действия! — Ну... Во-первых, их там четыре, — начал загибать пальцы Серёжа, — во-вторых, дискриминант меня дискриминирует. Это даже в названии заложено! А в-третьих, у меня гуманитарный склад ума! — У тебя склад ерунды в голове, — парировал Арсений, но уголки его губ уже предательски поползли вверх. — Зато у меня харизма, — гордо заявил Серёжа и широко улыбнулся. — Между прочим, пока ты там сидел с лицом мученика, я успел подмигнуть Тамаре Игоревне три раза. Думаю, ещё пара подмигиваний — и она нас простит. — Тебе не подмигивать надо, а молиться, — хмыкнул Арсений. — И не Тамаре Игоревне, а кому-нибудь повыше. Например, завучу. Или сразу директору. Или господу богу, потому что если она позвонит моему отцу... Он осёкся. Улыбка сползла с лица так же быстро, как появилась. Серёжа заметил это мгновенно — он всегда чувствовал перемены в настроении друга, хоть и не мог уловить запах макадамии, который сейчас стал совсем горьким, почти полынным. — Думаешь, позвонит? — тихо спросил он, становясь серьёзным. Арсений пожал плечами, но пальцы рук, которыми он сжимал подоконник, побелели от напряжения: — Она грозилась ещё в прошлый раз. А в этот... Ты же сам видел её лицо. Серёжа замолчал. Он знал про отца Арсения. Не всё, конечно — друг никогда не рассказывал подробностей, — но достаточно, чтобы понимать: Сергей Александрович не из тех альф, которые предпочитают разговоры. И уж тем более не из тех, кто прощает публичный позор, даже такой мелкий, как списывание на контрольной. Повисла тяжёлая пауза, которую нарушил звонок с урока. Коридор начал наполняться гомоном. Хлопали двери кабинетов, скрипели кроссовки по линолеуму, кто-то уже орал: «Свобода!» Арсений отлепился от стены, одёрнул рубашку и зашагал к выходу. Серёжа догнал его у лестницы. — Арс, подожди. Давай я сам к ней подойду? Скажу, что я во всём виноват. Ну, что я у тебя выпросил, что ты не хотел... — И что это изменит? — глухо отозвался Арсений, перепрыгивая через ступеньку. — Факт останется фактом: меня отчитали при всех. Отец узнает — и всё. — Тогда я пойду с тобой! — выпалил Серёжа. — К тебе домой. Объясню всё твоему отцу. Я же бета, мне проще, на меня альфы не давят своим авторитетом, ну, почти. Я скажу: так и так, Сергей Александрович, ваш сын — гений, а я дурак, накажите меня! Арсений резко остановился на площадке между этажами. Развернулся. Посмотрел на запыхавшегося Серёжу — чёлка растрепалась, глаза горят искренней решимостью, веснушки на носу проступили ярче от волнения. Таким и был его лучший друг: готовый лезть в пекло, даже не зная, где выход. — Ты хоть понимаешь, что он с тобой сделает? — спросил Арсений почти шёпотом. — Он альфа. Доминантный. Он тебя морально уничтожит за пять минут, даже голос не повысит. — Зато мы хотя бы попробуем, — упрямо возразил Серёжа. — Вместе. Помнишь, что на парте нацарапано? «Дружба навсегда». Так что готовься, Попов, сегодня у тебя на ужине будет гость. Надеюсь, твоя мама готовит вкуснее, чем ты решаешь уравнения. — Это ты не умеешь их решать! — возмутился Арсений. — Вот именно! Поэтому я и заслужил хотя бы котлету за моральный ущерб. Арсений не выдержал и рассмеялся — нервно, с надрывом, но всё же. Смех получился похожим на сдавленный лай, и эхо разнесло его по лестничному пролёту. Серёжа, довольный реакцией, заулыбался ещё шире. — Ладно, — сдался Арсений, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Но если что, я тебя предупреждал. — Заметано. А теперь идём, а то Тамара Игоревна решит, что мы сбежали, и тогда нам точно конец. Ещё и прогул припишут. Оставшиеся уроки прошли словно в тумане. Арсений механически переписывал конспекты, почти не вслушиваясь в слова учителей. На алгебре им выдали новые варианты контрольной — Тамара Игоревна смилостивилась и позволила переписать под её личным надзором. Арсений решил всё за пятнадцать минут и демонстративно положил листок на край стола. Серёжа пыхтел рядом, грыз кончик ручки и рисовал на полях грустных смайликов. Итог: тройка с двумя минусами и фраза от математички: «Матвиенко, у вас талант к изобразительному искусству. Жаль, что мы не в художественной школе». Серёжа воспринял это как комплимент. Когда прозвенел последний звонок, Арсений складывал рюкзак с таким видом, будто собирал вещи перед казнью. Каждое движение — медленное, выверенное. Учебник физики. Пенал. Сменка. Он нарочно тянул время, прекрасно понимая, что Серёжа ждёт его у дверей и никуда не уйдёт. — Арс, не тормози! — подтвердил его опасения друг. — Погнали, пока твой отец не начал волноваться и не выслал за нами поисковый отряд. — Мой отец не волнуется. Мой отец дисциплинирует, — сухо ответил Арсений, закидывая рюкзак на плечо. Они вышли из школы. Майский вечер был до отвращения прекрасным: закатное солнце золотило верхушки тополей, воздух пах свежескошенной травой и сиренью, где-то вдалеке лаяла собака и стучал мяч о брусчатку. Обычные подростки сейчас шли гулять в парк, ели мороженое, строили планы на каникулы. Арсений же шёл домой с ощущением, что несёт на спине не рюкзак с учебниками, а мешок с цементом. — Слушай, — нарушил тишину Серёжа, пиная камешек по тротуару, — может, всё не так страшно? Ну подумаешь, контрольная. Может, она даже не звонила? — Она звонила, — отрезал Арсений. — Откуда ты знаешь? — Потому что у неё на столе лежал телефон, а рядом — наш классный журнал. И когда мы выходили, она уже листала страницу с контактами родителей. Я видел. — Вот чёрт... — выдохнул Серёжа и прикусил губу. — Ну, тогда действуем по плану. Я беру огонь на себя, ты — в укрытие. — Серый, нет никакого плана. — Значит, импровизируем! Импровизация — моё второе имя! — Твоё второе имя — «катастрофа». — Но ты же меня всё равно любишь, — беззаботно отозвался Серёжа и пихнул друга плечом. Арсений ничего не ответил. Только крепче сжал лямку рюкзака и ускорил шаг. Они свернули во двор его дома — обычная девятиэтажка с чахлыми кустами сирени у подъезда и вечно скрипящими качелями на детской площадке. Окна их квартиры на пятом этаже горели тёплым жёлтым светом. Арсений остановился. Посмотрел вверх. Горький запах макадамии — его страх, его позор, его сущность — казалось, пропитал всю одежду. Серёжа встал рядом. Без шуток, без улыбки. Просто положил руку на плечо друга и сжал — коротко, но крепко. — Я с тобой, Арс. Что бы там ни было. Арсений кивнул. Глубоко вздохнул. И открыл дверь подъезда. Тишина на лестничной клетке встретила их холодом и запахом соседских пирожков. Лифт привычно грохотал где-то на верхних этажах. Каждая ступенька давалась с трудом. Серёжа плёлся сзади, мысленно репетируя свою «пламенную речь», а Арсений судорожно придумывал, как бы объяснить отцу, что они пришли вдвоём и что это вообще была не его идея. У двери квартиры номер пятьдесят три он замер. Рука с ключом зависла в воздухе. — Может, ещё не поздно сбежать? — полушутя спросил Арсений. — Ага, в окно по водосточной трубе, — подыграл Серёжа. — Я в кино видел. Правда, там герой упал в мусорный бак. — Привлекательная перспектива. — Сочту за комплимент. Арсений усмехнулся, вставил ключ в замочную скважину и повернул. Дверь открылась с тихим щелчком. Из коридора пахнуло уютом — мамиными духами, выпечкой и чем-то ещё, едва уловимым... запахом отца. Тяжёлым, доминантным, заполняющим собой всё пространство. Альфа был дома. Арсений ступил через порог, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. — Я дома, — сказал он тихо. И тут же из гостиной раздался голос Сергея Александровича — ровный, металлический, не обещающий ничего хорошего: — Арсений. Зайди. Нам надо поговорить. Серёжа за спиной друга шумно сглотнул и прошептал: — Кажется, план «Б» у меня не предусмотрен. — У тебя и плана «А» не было, — сквозь зубы ответил Арсений, снимая кроссовки. — Тогда идём с козырей, — неуверенно хохотнул Серёжа. — Здравствуйте, Сергей Александрович, я друг вашего сына, и я во всём виноват, пожалуйста, не убивайте нас... — Матвиенко, — перебил его Арсений, обречённо вздохнув, — заткнись и заходи. И они вошли в гостиную. Силы были неравны, но, по крайней мере, им вдвоём было не так страшно. Ну почти. Вот продолжение сцены — от входа в квартиру до встречи с Антоном во дворе. --- Они вошли в гостиную. Сергей Александрович сидел в своём кресле — массивном, кожаном, похожем на трон, который он сам когда-то притащил с барахолки. Спина прямая, плечи развёрнуты, руки сложены на груди. В комнате стоял его тяжёлый альфий запах — металлический, давящий, как воздух перед грозой. Рядом, на диване, притихла Татьяна. Она сидела, сжавшись в комок, и смотрела на сына с тревогой и виной, но не произнесла ни слова. Знала: перечить мужу — только масло в огонь подливать. Арсений остановился в дверях. Серёжа замер у него за спиной, всё ещё надеясь на свою «пламенную речь». — Здравствуйте, Сергей Александрович, — выпалил он, выходя чуть вперёд и заслоняя друга плечом. — Я хотел бы объяснить... — Матвиенко, — перебил его Попов-старший, даже не повышая голоса. От этого спокойного тона стало только страшнее. — Я прекрасно знаю, кто ты и зачем пришёл. И я ценю твою... преданность. Но сейчас я говорю со своим сыном. Тебя это не касается. — Но я... — Тебя. Это. Не касается, — в голосе альфы прорезался металл. Он даже не смотрел на Серёжу — только на Арсения. — Ты можешь идти домой. Серёжа открыл было рот, но Арсений легонько толкнул его локтем в бок. Едва заметно покачал головой. «Не надо. Только хуже сделаешь». Матвиенко замялся, переводя взгляд с друга на его отца и обратно. В карих глазах плескалась беспомощность — он, бета, ничего не мог противопоставить доминантному альфе, и оба это знали. — Я... Арс, я правда хотел помочь, — прошептал он. — Иди, Серый, — тихо ответил Арсений. Губы дрогнули в слабой улыбке. — Всё нормально. Увидимся завтра. Серёжа сглотнул ком в горле. Потоптался на месте ещё пару секунд, будто надеялся на чудо, но чуда не случилось. Он развернулся и вышел в прихожую. Хлопнула входная дверь. В квартире повисла звенящая тишина. Арсений остался один. Один на один с отцом. — Сядь, — приказал Сергей Александрович, кивнув на стул напротив. Арсений сел. Спина прямая, подбородок вздёрнут — старая привычка, выработанная годами. «Не показывай страх. Альфы не боятся». Но внутри всё дрожало. Запах макадамии, предательски горький, заполнял комнату, и он знал, что отец это чувствует. Знал, что тот презирает его за это. За слабость. За омежью сущность, которую ни спрятать, ни вытравить. — Мне позвонили из школы, — начал Сергей Александрович ледяным тоном. — Сказали, что мой сын, моя кровь, позорит фамилию на весь класс. Что ты дал списывать этому своему... дружку. Что вас обоих выставили за дверь. Это правда? — Да, — ответил Арсений, глядя в пол. — Посмотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Он поднял глаза. В лице отца не было ни капли тепла — только холодное разочарование и что-то ещё, почти брезгливое, словно он смотрел не на сына, а на бракованный товар. — Я столько сил вложил в тебя, — процедил альфа, медленно поднимаясь с кресла. — Я растил из тебя мужчину. Я требовал дисциплины, порядка, уважения. А что в итоге? Ты ведёшь себя как... — он осёкся, но Арсений знал, какое слово должно было прозвучать. Оно висело в воздухе, невысказанное, но ощутимое. «Как омега». Жалкий. Бесхребетный. Не оправдавший надежд. — Я просто помог другу... — Ты просто опозорил меня! — рявкнул Сергей Александрович, и Татьяна на диване вздрогнула. — Этот твой Матвиенко — он никто! Бета! Посредственность! А ты за ним хвостом ходишь, как... даёшь ему списывать, покрываешь его! Я растил тебя не для этого, Арсений! Я растил тебя, чтобы ты был сильным! Чтобы ты был лидером, а не тем, кого каждый может использовать! Арсений молчал. Что он мог сказать? Что Серёжа — его единственный друг? Что он единственный, кто не смотрит на него как на ошибку природы? Отец всё равно не поймёт. — Твой дружок пришёл меня убеждать, что он виноват, — Сергей Александрович невесело усмехнулся. — Как трогательно. Но я знаю правду. Это ты виноват. Ты дал слабину. Ты позволил. Ты не смог сказать «нет». И если ты думаешь, что твой щенячий друг тебя прикрыл, то ошибаешься. Ты, и только ты отвечаешь за свои поступки. Он подошёл ближе. Арсений не шелохнулся, хотя каждая клеточка тела кричала: «Беги!». Но бежать было некуда. — Мать, выйди, — бросил Сергей Александрович, не оборачиваясь. Татьяна открыла рот, хотела возразить, но наткнулась на взгляд мужа — тяжёлый, не допускающий возражений. Она поднялась и, опустив голову, выскользнула из комнаты. В коридоре послышались её тихие, поспешные шаги. Хлопнула дверь спальни. Арсений остался один. Он знал, что будет дальше. По опыту. По шрамам, которые ещё не до конца зажили. И когда тяжёлая ладонь сжала его плечо, он не сопротивлялся. — Ты меня разочаровал, — повторил отец. Первый удар пришёлся по лицу — хлёсткая пощёчина, от которой голова дёрнулась в сторону. Арсений зажмурился. Вкус крови на губе — знакомый, почти привычный. — Ты. Меня. Разочаровал. Каждое слово — удар. Ремень, сдёрнутый с брюк, свистнул в воздухе. Арсений не кричал. Не плакал. Только вжимался в спинку стула и считал про себя секунды, минуты — когда это закончится. В голове билась одна мысль: «Только не заплакать. Только не показать. Альфы не плачут». Но он не был альфой. И боль была настоящей. И страх был настоящим. И запах макадамии, горький до тошноты, кричал о том, что он — омега, сломленный, избитый, униженный. Когда всё закончилось, Сергей Александрович, тяжело дыша, отступил на шаг. Поправил ремень. Посмотрел на сына сверху вниз — скрюченного на стуле, с разбитой губой и покрасневшей щекой. — Иди в свою комнату. И чтобы до утра я тебя не видел. Арсений поднялся. Ноги дрожали, спина горела огнём, но он заставил себя идти. Медленно, выпрямившись насколько мог, цепляясь за остатки достоинства. Прошёл мимо двери родительской спальни, из-за которой не доносилось ни звука. Мама слышала всё, но не вышла. Не вмешалась. Он закрылся в своей комнате и упал на кровать лицом в подушку. И только тогда, один, без свидетелей, позволил себе всхлипнуть. Тихо, сдавленно, уткнувшись носом в пропахшую макадамией ткань. Прошло полчаса. А может, час. Время тянулось, как вязкая смола. Арсений лежал, свернувшись клубком, и смотрел в стену. На обоях — старые, выцветшие звёздочки. Он помнил, как в детстве считал их перед сном. Тогда мир был проще. Тогда он ещё не знал, что он — разочарование. Внезапно в дверь тихо постучали. — Арсюша... — голос матери, приглушённый, виноватый. — Ты есть будешь? Арсений замер. Потом глухо ответил: — Нет. Тишина. Шаги, удаляющиеся по коридору. И снова — одиночество. Он больше не мог здесь оставаться. Стены давили, воздух был пропитан страхом и болью. Арсений рывком сел на кровати, поморщился от вспышки боли в спине, натянул толстовку с капюшоном и тихо, как мышь, выскользнул из комнаты. Мимо кухни, где мать гремела посудой. Мимо гостиной, где отец смотрел телевизор, делая вид, что ничего не произошло. Входная дверь открылась почти бесшумно — он знал, как её придержать, чтобы не скрипнула. Лестница. Подъезд. Свежий воздух. Ночь встретила его прохладой и тишиной. Двор был пуст — только фонари мерцали жёлтым светом, да где-то вдалеке шумела проезжающая машина. Арсений побрёл к старой детской площадке. Туда, где стояли скрипучие качели — единственное место, которое он считал своим убежищем. Он сел на холодное сиденье, оттолкнулся носком кроссовка от земли и замер. Качели слегка качнулись. Скрипнули. Затихли. И тут его прорвало. Слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули сами собой — беззвучные, горячие, обжигающие. Он не рыдал в голос, не выл — просто сидел, вцепившись пальцами в ржавые цепи, и плакал. Плечи вздрагивали, губа саднила, спина ныла, но главная боль была не в теле. Она была внутри — тупая, ноющая, безысходная. «Почему я такой? Почему я не могу быть тем, кого он хочет видеть? Почему я не родился альфой?» Запах макадамии, горький и надломленный, плыл по ночному двору, смешиваясь с запахом сирени и пыльного асфальта. Арсений не пытался его скрыть. Сейчас ему было всё равно. Пусть чувствуют. Пусть знают. Какая уже разница?Арс плакал очень долго. Он не заметил, как в окне пятого этажа соседнего подъезда зажёгся свет. Это была квартира Шастунов.