Ветка сирени

Антон пропал.Нет, он предупреждал. Ещё в конце мая, когда они сидели на качелях, он сказал: — Слушай, Арс, я на неделю, наверное, исчезну. У меня экзамены начинаются. Красный аттестат сам себя не получит, а я хочу пойти в десятый класс. Так что придётся засесть за учебники. — Да ладно, какие проблемы, — пожал плечами Арсений. — Готовься. Я не маленький, не потеряюсь. Он сказал это легко, почти небрежно. Но когда сообщения от Антона действительно перестали приходить, внутри поселилась пустота. Первые два дня он держался. Гулял с Серёжей, который на три дня приехал с дачи — ему нужно было к врачу, — и терпел его бесконечные подколы. — Арс, ты пятый раз за пять минут проверяешь телефон, — заметил Матвиенко, когда они сидели в кафе и ели бургеры. — Ждёшь сообщения от кого-то конкретного? От Шастуна, например? — Не твоё дело, — буркнул Арсений, пряча телефон в карман. — Ага, значит, от Шастуна. — Серёжа хмыкнул и макнул картошку в кетчуп. — Что, не пишет? — У него экзамены. — И ты переживаешь. — Я не переживаю. Просто... — Что? — Ничего. Серёжа вздохнул и отложил картошку. Посмотрел на друга — того самого, который никогда никому не жаловался, никогда не показывал слабость, никогда не говорил о чувствах. И сейчас он выглядел растерянным. Как щенок, которого оставили одного в незнакомом месте. — Арс, — сказал Серёжа серьёзно, — ты влюбился. Признай уже. Арсений хотел возразить. Сказать, что это глупо. Что они просто друзья. Что альфы и омеги не могут просто дружить, а уж тем более — что-то большее. Но слова застряли в горле. Потому что Серёжа был прав. Он, Арсений Попов, омега, которого всю жизнь учили быть альфой, влюбился в альфу с яблочным запахом и зелёными глазами. Влюбился так, что без его сообщений мир становился серым, а время тянулось, как вязкая карамель. — Я не знаю, что делать, — тихо признался он. — Я никогда... у меня не было такого. Я не умею. — А кто умеет? — Серёжа пожал плечами. — Ты просто будь собой. Шастун нормальный, он поймёт. — А если нет? — А если да? И вообще знаешь чей ответ? – Ой иди ты... Арсений замолчал. Ему было страшно. До дрожи. До тошноты. Потому что довериться кому-то — это значило стать уязвимым. А уязвимость в его мире наказывалась болью. Но Антон не был его миром. Антон был другим. На третий день без сообщений Арсений начал по-настоящему нервничать. Он знал, что это глупо. Антон просто занят. У него экзамены, он сам предупреждал. Но иррациональная часть мозга — та самая, которая выросла под гнётом отца и привыкла ждать худшего, — нашёптывала: «Он понял, что ты ему не нужен. Он нашёл кого-то получше. Ты ему надоел. Ты слишком проблемный». Арсений ходил по квартире из угла в угол. Отца не было дома — на заводе случилась какая-то авральная смена, и это было спасением. Мать готовила на кухне, но он не хотел с ней говорить. О чём? Она бы не поняла. Она никогда не понимала. Он достал телефон. Открыл чат с Антоном. Последнее сообщение было отправлено три дня назад: «Всё, я в аудитории. Если не отвечаю — не теряй :)» Три дня. Три чёртовых дня. Он набрал: «Как экзамены?» — и тут же стёр. Слишком навязчиво. «Ты как?» — стёр. Слишком очевидно. «Привет» — стёр. Слишком глупо. В итоге он отправил короткое: «Ты там жив вообще?» И стал ждать. Час. Два. Три. Телефон молчал. Арсений лежал на кровати и смотрел в потолок. Выцветшие звёздочки на обоях, казалось, насмехались над ним. «Вот видишь, — говорили они. — Ты открылся, и что? Он исчез. Как все. Всегда одно и то же». Он уже почти убедил себя, что так и есть, когда телефон завибрировал. «Жив. Прости. Я экзамен сдал. На пять. А потом вырубился на сутки, даже не ел. Я тебя не игнорил, честно. Просто был никакой». Арсений выдохнул. Дышать сразу стало легче. «Поздравляю», — написал он. Шастун: Спасибо :) Как ты?

Арсений:

Нормально.

Шастун: Врёшь.

Арсений:

Не вру.

Шастун: Арс, я тебя насквозь вижу. Ты волновался. Арсений закусил губу. Хотелось ответить колкостью, отшутиться, закрыться. Но он устал закрываться. Поэтому написал правду:

Арсений:

Ой, все то ты знаешь и видишь. Да. Волновался. Немного.

И через секунду:

Арсений:

Сильно волновался.

Антон ответил не сразу. Минуту, две — вечность. А потом пришло сообщение: Шастун: Прости. Я правда не хотел, чтобы ты переживал. Давай завтра встретимся? Я соскучился. Арсений уставился на экран. «Я соскучился». Три простых слова, от которых внутри разливалось тепло. Он прижал телефон к груди и закрыл глаза. «Давай», — написал он. И впервые за несколько дней уснул спокойно.

***

На следующий день они встретились во дворе. Арсений вышел из подъезда и увидел Антона, сидящего на их скамейке — той самой, с облупившейся краской и следами от маркера. Выглядел он уставшим: под зелёными глазами залегли тени, кудри были растрёпаны больше обычного, а на коленях лежал всё тот же блокнот, но он его не рисовал — просто держал. Завидев Арсения, он поднялся. И почему-то вдруг замялся, будто не знал, можно ли подойти ближе. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответил Арсений. И между ними повисла та самая неловкость — первая за долгое время. Словно неделя разлуки перезагрузила их динамику. Антон переминался с ноги на ногу, Арсений засунул руки в карманы толстовки и смотрел куда-то в сторону. — Я это... принёс тебе кое-что, — Антон первым нарушил молчание и протянул Арсению небольшой лист бумаги. — Нарисовал, когда готовился к экзаменам. В перерывах. Чтобы не сойти с ума от математики. Арсений взял лист. Перевернул. И замер. На рисунке был он. Не схематично, не в профиль, не издалека — а крупно, детально, с любовью (он уверен) выписанными чертами. Он сидел на качелях, но не сгорбленный и не заплаканный, как в первый раз. На этом рисунке он улыбался. Чуть смущённо, уголками губ, но по-настоящему. И в глазах был не страх, а тепло. А вокруг головы, словно нимб, было рассыпано что-то, похожее на орехи. Макадамия. — Ты... — голос у Арсения дрогнул. — Ты это специально? — Что именно? — Антон смотрел на него с надеждой и лёгкой тревогой. — Нарисовал меня... таким. — Я нарисовал тебя таким, каким вижу, — просто ответил Антон. — Ты не всегда грустный, Арс. Ты бываешь вот таким. И мне хочется, чтобы таким ты был чаще. Арсений сглотнул ком в горле. Слова застревали, эмоции захлёстывали. Впервые за четырнадцать лет кто-то видел его не как проблему, не как разочарование, а как... свет. Как кого-то, кто достоин быть нарисованным красиво. Достоин улыбаться. Достоин быть счастливым. — Я... — начал он и осёкся. — Ты можешь ничего не говорить, — мягко сказал Антон. — Просто... я хочу, чтобы ты знал. Быть омегой — это не стыдно. Быть тобой — это не стыдно. Ты классный. Самый классный из всех, кого я встречал. Арсений опустил голову, пряча лицо. Плечи дрогнули. Антон испугался — неужели он снова сделал что-то не так? Но через секунду Арсений поднял глаза, и в них стояли слёзы. Только на этот раз — не горькие. Светлые. — Ты идиот, Шастун, — сказал он дрожащим голосом. — Ты невыносимый, странный, упрямый идиот. — Я знаю, — тихо ответил Антон. — И я... — Арсений запнулся. Слова «я тебя люблю» ещё не были готовы сорваться с языка. Это было слишком ново, слишком страшно, слишком уязвимо. Но он сказал то, что мог: — Я рад, что ты есть. Антон улыбнулся. Широко, открыто, так, что ямочки на щеках проступили во всей красе. — Этого достаточно, — сказал он. И они сели на скамейку — рядом, плечом к плечу, — и молчали. Долго. Уютно. Пока солнце медленно катилось к закату, а во дворе пахло летом, сиренью и — едва уловимо — яблоками и макадамией.

***

Поздно вечером, когда Арсений уже лежал в кровати, телефон зажужжал снова. «Слушай, я тут подумал...» — писал Антон.

Арсений:

Опасное дело

Шастун: Ха-ха. Я серьёзно

Арсений:

Ну?

Шастун: Ты не хочешь на следующей неделе сходить кое-куда? У меня брат уезжает, оставляет мне ключи от своей студии. Там круто. Можно рисовать. Или просто смотреть на город из окна. Или чай пить. В общем... если хочешь Арсений уставился в экран. Сердце забилось быстрее. Это было почти как приглашение на свидание. Нет, не «почти». Это было приглашение на свидание. Настоящее. От альфы. Который ему нравился. «Хочу», — написал он прежде, чем внутренний критик успел проснуться. Шастун: Правда?

Арсений:

Правда. Только давай без математики. У меня от неё аллергия.

Шастун: Договорились. Я возьму чай и печенье. Ты — себя. Идёт?

Арсений:

Идëт

Арсений отложил телефон и улыбнулся в темноту. Звёздочки на обоях сегодня не насмехались. Сегодня они, кажется, улыбались вместе с ним.