в объективе твоего страха

Поместье в горах встретило их ледяным туманом и гнетущей тишиной. Это было величественное здание из темного камня и стекла, притаившееся на самом краю обрыва. Сонхун называл это место «убежищем», но для Сону оно выглядело как роскошный склеп, где его похоронят заживо под слоем альпийского снега. Сонхун изменился с тех пор, как они покинули город. В его движениях появилось странное спокойствие, почти умиротворение. Он верил, что сломил Сону, что признание в подвале было искренним, или, по крайней мере, он хотел в это верить. — Здесь нам никто не помешает, Сону-я, — сказал Сонхун, снимая с него пальто в просторном холле. — Никаких официантов, никаких камер, кроме тех, что охраняют периметр. Только чистый воздух и мы. Сону молча кивнул. Он решил сменить тактику. Больше никаких слез, никаких истерик. Если Сонхун хочет видеть в нем покорную куклу, он станет этой куклой, но с ядом внутри. Вечером они сидели у огромного камина. Сонхун читал какую-то книгу, положив голову Сону себе на колени и лениво перебирая его волосы. Это выглядело бы как идиллия, если бы не золотая цепочка, тянущаяся от чокера на шее Сону к кольцу на пальце Сонхуна — еще одна «мера безопасности», которую Сонхун ввел для своего спокойствия. — Ты сегодня подозрительно тихий, — заметил Сонхун, не отрывая взгляда от страниц. — О чем ты думаешь? — О том, как ты прекрасен в этом свете, — Сону приподнялся и коснулся губами его щеки. Это было первое проявление инициативы с его стороны, и он почувствовал, как тело Сонхуна напряглось от неожиданного удовольствия. — Ты ведь дашь мне немного свободы здесь? Я хочу изучить дом. Сонхун отложил книгу, его глаза потемнели. — Ты хочешь изучить дом... или ищешь выход? — Выхода нет, ты сам это сказал, — мягко ответил Сону, глядя ему прямо в глаза. — Я просто хочу чувствовать себя дома, а не в камере. Сонхун долго смотрел на него, пытаясь разглядеть ложь, но Сону научился скрывать ее глубоко под кожей. — Хорошо. Ты можешь ходить по всему дому, кроме западного крыла. Там мой кабинет и архив. Туда вход запрещен. «Западное крыло», — запечатлел в памяти Сону. Ночью, когда Сонхун заснул, крепко прижимая Сону к себе, тот осторожно высвободился. Сонхун спал чутко, но сегодня он выпил чуть больше вина, чем обычно — Сону сам подливал ему, проявляя «заботу». Сону босиком, стараясь не издавать ни звука, прокрался к дверям западного крыла. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Дверь оказалась заперта на электронный замок, но Сону вспомнил код, который Сонхун вводил в особняке — он часто использовал дату их первой «официальной» встречи. Щелчок. Дверь открылась. Внутри было холодно. Сону включил фонарик на телефоне, который он тайком выкрал из куртки одного из охранников во время переезда. Кабинет Сонхуна был завален папками и документами. Но его внимание привлек скрытый сейф за картиной. Он был приоткрыт — Сонхун был настолько уверен в своей власти над этим местом, что стал проявлять неосторожность. Внутри сейфа лежали не деньги и не драгоценности. Там были фотографии. Десятки, сотни фотографий Сону, сделанных задолго до их встречи. Сонхун следил за ним годами. Но рядом с ними лежали папки на других людей. На тех, кто «исчез» из окружения Сонхуна за последние десять лет. Сону перелистывал страницы, и его кровь леденела. Сонхун не просто был одержим им — он был серийным коллекционером «красоты». И у каждой его «модели» был свой финал. В конце папки Сону нашел документ о передаче всех активов компании Сонхуна на имя какого-то подставного лица в случае его смерти. Но самым страшным было другое: дневник Сонхуна. Последняя запись гласила: *«Сону почти готов. Его свет угасает, остается только моя тень. Скоро нам не нужно будет это тело. Мы останемся вместе навсегда в этом доме. Огонь очистит всё».* Сонхун не собирался жить с ним долго и счастливо. Он планировал финал — двойное самоубийство, когда Сону окончательно «созреет». Внезапно свет в кабинете вспыхнул. — Я же просил тебя не заходить сюда, любовь моя, — раздался за спиной ледяной голос Сонхуна. Он стоял в дверях, в шелковом халате, с бокалом вина в руке. Его лицо не выражало гнева — только глубокую, бесконечную печаль. — Ты разрушил сюрприз. Теперь мне придется ускорить процесс.