Сердце демона тоже бьётся

! Предупреждение: курение вредит вашему здоровью. В особенности курение запрещённых веществ ! Сон был прерывистым, больше похожим на помутнение, периодически приходя в себя, Хуа Бинань старался повернуться к Цзян Си спиной и провалиться вновь в так нужное ему небытие, но раз за разом обнаруживал, что неосознанно поворачивается обратно и кончиками пальцев сжимает край чужих одежд, а приоткрыв глаза под утро, и вовсе нашёл себя, уткнувшимся носом в шею Главы. Вдох. Воздух, переполненный ароматом благовоний и запахом чужой кожи, переполнил лёгкие, заставляя пробудиться сильнее. Хуа Бинань попытался отвернуться и вновь лечь к Цзян Си спиной, но замер. Чужая рука еле ощутимо лежала на талии только проснувшегося лекаря. И когда только у Главы ордена Гуюэе появилась привычка обнимать кого-то во время сна? Тревожить больного никак нельзя было. Спать на его кровати, правда, тоже было нежелательно, но что сделано, то сделано. Только вот оставался вопрос: как выбраться из создавшейся ловушки? И пока Хуа Бинань думал, тело рядом с ним неожиданно пришло в движение, слегка наваливаясь на неготового к таким перемещениям лекаря. Цзян Си оказался частично сверху, и ситуация из сложной превратилась в совсем безвыходную. Хуа Бинаню оставалось лишь загнать себя в угол окончательно, сдавшись под чужим весом и улёгшись на спину. Цзян Си пах морозом и травами, слишком терпко и одновременно настолько спокойно, что под влиянием знакомых ощущений, вслушиваясь в чужое размеренное дыхание, Хуа Бинань снова стал проваливаться в сон. И в этот раз он уже не просыпался до самого полудня, а когда организм отдохнул и набрался сил, лежать в одном положении стало сравнимо с пыткой, конечности затекали, да и становилось невыносимо жарко. Цзян Си требовалось как можно больше тепла, ведь его тело было истощено, а вот Хуа Бинань не особо хотел лежать под Главой и горой одеял. Потому было принято решение как можно осторожнее выбраться, не ударившись при этом ничем об пол. План удался, даже без последствий в виде ушибов. Всё остальное время до прихода Си Линши с едой Хуа Бинань занимался травами, подготавливал смеси для заваривания с чаем, что-то подвесил сушиться на тонких ниточках, чтоб после превратить в какой-то отвар. Пару раз подходил к Цзян Си, легко касался чужого лба кончиками пальцев и возвращался к столу заниматься делами. Были разобраны несколько коробочек, уцелевших после недавнего неприятного случая, в центре комнаты раскинулись подушки, рядом с ними оказалась красивая небольшая лампа и искусно расписанная традиционными узорами трубка для курения. Ещё до того, как в дверь постучали, Хуа Бинань уже успел разогреть один шарик чанду, и комната медленно начала заполняться дымом. И когда пошел открывать дверь своей помощнице, трубки из рук даже не выпустил, чуть недовольно раскачивая её на пальцах. Это была не его вещь, она была слишком тяжёлой и неказистой, по крайней мере на взгляд самого Хуа Бинаня. А вот куда дели его вещи, оставалось лишь гадать. В лучших традициях Гуюэе их, скорее всего, продали, а может, кто и к рукам прибрал… и обозлятся же на него, если увидят с личными вещами Хуа Бинаня. Дверь распахнулась. На пороге стояли двое. — Доброго дня уважаемому Наставнику, — кланяясь, в унисон проговорили дети, но голос Бао Циюня почти заглушил Си Линши. И оба сразу же протянули лекарю по глубокой тарелке. Хуа Бинань не вышел, лишь покрутил чуть выразительнее трубкой в руке: — Как вы представляете себе, чтоб я взял это у вас? — ведь у него совершенно не было ни единой возможности положить трубку куда-нибудь и забрать еду. — Занесите. Первый отвар из «серебряного сна небожителей» был доделан и употреблён больным, потому никакой угрозы недолго открытая дверь более не могла нести. Хуа Бинань чуть отступил в сторону, освобождая детям путь. Си Линши зашла спокойно и поставила тарелку на стол, а вот Бао Циюнь прошел в комнату и застыл, разглядывая спящего Цзян Си. — Ой! — Мальчишка чуть не выронил тарелку от испуга. Около него уже стоял раздражённый Хуа Бинань, только что ладонью несильно ударивший ребенка по затылку: — И куда это ты глазеешь? — Извините! Просто было так интересно… — Всем интересно, поставь еду на стол и уходи отсюда. Тебя вообще не звали. Бао Циюнь отошёл к столу и, поставив тарелку на свободное место, вновь засмотрелся, только в этот раз он разглядывал оставленные на столе травы. — А над чем Вы работаете? — Мальчишка только успел развернуться, как его вновь стукнули, только теперь уже по лбу. — Ай! За что?! — Я разве не сказал тебе уходить? — Хуа Бинань нахмурился, сдерживая желание ударить ребёнка трубкой. — На выход. Быстро. Си Линши уже стояла у двери, дожидаясь, пока Бао Циюнь наконец начнёт слушаться старших. Мальчишка, увидав, как грозно на него смотрят, сдался и тоже отошёл к выходу. Дети раскланялись и ушли, а Хуа Бинань обессиленно упал на подушки, разложенные на полу. Дыма только прибавлялось, а расслабление всё не наступало. Он чуть запрокинул голову, прикрыв глаза, и совершенно не заметил, как на кровати вздрогнул Цзян Си. Глава ордена Гуюэе с каждой секундой проваливался всё ниже в колющийся до ожогов холодный лёд. Кожа плавилась от каждого касания, а потом застывала бесформенными огрызками, ледяные шипы пронизывали каждую клеточку тела, связывали в узел меридианы и тянули ровно с такой силой, чтоб сеть энергетических каналов порвалась вплоть до тончайшей ниточки, не способной провести и капли Ци. Холод. Холод и боль. Сковывающая, проникающая в самый центр души и дробящая на мелкие кусочки друг за другом всё пережитое и грядущее. Невозможно сделать даже вдоха. Или ему всё это кажется… Образы отражением разбитого зеркала мелькали в голове, сыпались и собирались обратно, лиц не разобрать, голосов не услышать. Только тысячи разрезающих слух криков. Имена, люди, мысли переполнялись ворохом отголосков, эхом проносящейся бурей возгласов, напрочь затягивали всё ниже в холодный Ад. Цзян Си не мог пошевелиться, не мог сказать что-то, не мог кричать от рвущей его боли, он только старался вспомнить тонкие касания мимолётного тепла, что периодически подрывали его бренное тело, тянули вверх, обещая вытащить из пучины, а потом отпускали, позволяя упасть на острые ледяные шипы вновь. Вновь и вновь. Бесконечный холод и острое лезвие тепла, обман, предательство… мелькающие картинки. Горы, трупы, кровь, холод холод холод холод холод холод, бешеный ритм сердца, лица, люди, трупы… Огонь. Холод. Как может быть так холодно, когда настолько быстро бьётся сердце? Как может быть так жарко, когда так холодно. Как может быть так больно, если ничего не случилось? Ничего не случилось? Ничего ведь не случилось, все эти ужасные картинки в голове, вьющие свой кокон из страхов, которые Цзян Си никогда не показывал, это всё просто сон. Сон, сон, сон. Сон сон сон сон со… холодно. Холодный сон. Такой… слова растворяются в мыслях, застывают и покрываются льдом, а потом трескаются и навсегда исчезают из памяти. Это же не конец? Лишь бы вдохнуть, только один вдох, и всё закончится. Всё закончится. Лёгкие промерзают, превращаются в один сплошной ожог, пепелищем рассеиваются над полями той войны. Какой войны? Как же холодно. Всё это было? Было на самом деле? Было что? Что там было такого, что теперь Цзян Си видит столько крови? Он никогда столько не видел, он никогда не мог представить столько. Такое просто невозможно. Этого точно не было. Ничего такого, что могло бы замораживать изнутри, выворачивать наизнанку и сжигать. Один вдох. Только один… Так больно, что не вдохнуть. Так больно, что чувство, будто и дышать нечем. Так больно… не двинуться. Тело пронизано шипами осязаемой боли, истерзано предательским неощутимым прикосновением тепла. Мысль за мыслью бьётся сквозь корку льда, но совершенно ничего не сделать. Уже ничего не сделать. Секундой ранее закостенелый от холода мозг прошибает электрическими разрядами, наружу рвутся осколки разбитых зеркал памяти, затухая за мгновение до единственного шага навстречу свету, попытке выбраться, дотянуться до тепла. Цзян Си мысленно протягивает руку вверх, стараясь ухватиться за бескрайнюю пропасть наверху, небо над ним нереально, боль его нереальна, всё это не по-настоящему. Последние капли сознания, что пытается пробудиться от кошмарного сна, вторят всё громче лишь одно… одно, способное спасти, лишь бы оказаться где-то недалеко, лишь бы сказать и быть услышанным. — Ханьлинь, — шёпотом сквозь бездну затихающих звуков произносит Цзян Си. Крупицы доверия и надежды на спасение блёкло отдают последнее тепло, на которое только способны, и медленно затухают. Хуа Бинань вздрагивает и подскакивает с пола, озираясь. Это только что был голос Цзян Си? Он не мог проснуться так рано. Взгляд падает на кровать, лекарь тут же оказывается рядом с главой, прикладывая кончики пальцев к чужому лбу и тут же их отдёргивая. Слишком горячий. Что-то пошло не так? Он не мог допустить ошибки, но допустил? Отвара оказалось слишком много? Что-то всё-таки не так с приготовлением? Нет нет нет нет нет нет нет Дрожащими руками Хуа Бинань сгребает со стола, что только может, возвращается к кровати, падает перед ней на колени, судорожно перебирая разные бутыльки и связки трав. Он понятия не имеет, что делать. Он никогда раньше не пробовал этот отвар даже готовить, тем более не наблюдал за его действием. Все знания в его голове существуют лишь в теории, но всё же шло хорошо до этого момента, что могло пойти не так? Хуа Бинань откидывает гору одеял, пальцами прожимая некоторые точки на теле Цзян Си и физически ощущая, как сильно колются и обжигают истощившиеся места меридиан. — Цзян Си? Ты слышишь меня, Цзян Си? — голос дрожит под накатывающей безысходностью. Всё не может кончиться так. «Ты не можешь умереть». «Я не желаю тебе смерти». «Я не хочу, чтоб ты умирал…».