Сердце демона тоже бьётся

Несколько последующих часов Хуа Бинань провёл, как в бреду. Наблюдая за стремительно ухудшающимся состоянием Цзян Си и понятия не имея, что с этим делать, лекарь метался от стола к кровати и обратно, тормошил свои записи, чуть ли не разрывая их на мелкие кусочки трясущимися руками. Множество раз цеплялся взглядом за травы, брал их в руки и откладывал. Сложность была в том, что практически ничего нельзя было использовать в первые дни после отвара из «серебряного сна небожителей». Чудодейственное лекарство, даже находясь уже в теле пациента, всё равно продолжало быть очень привередливым. Оно меняло в теле всё так, как само считало нужным, а оттого любые посторонние снадобья вполне могли испортить весь процесс лечения. Только вот не было уверенности, что всё идёт как нужно. Можно было бы прервать всё и исправить, но, если так и должно быть, после прерванного успешного процесса второй раз отвар может и не сработать. А Хуа Бинань никак не мог найти ни единое подтверждение или опровержение того, что всё так и должно быть. Внутри бушевала буря, которую впервые в жизни он не мог обуздать до конца. У него впервые не было абсолютно точного плана, он лишь следовал старинным записям, стараясь не отклоняться от них. Но что, если записи были неполными? Что, если это вообще не подлинные записи? За то время, пока мысли его находились в абсолютном хаосе, на одних инстинктах Хуа Бинань успел приготовить несколько отваров практически на все случаи жизни, а что самое главное — они все до единого способны были прервать действие первого отвара. Вернувшись со всем этим к кровати Цзян Си, лекарь застыл на месте. Внутри не было ни капли решимости. Не так страшно было заявиться в Гуюэе, где почти каждый ненавидел его до глубины души. Не так страшно было идти в купальню, зная, что кто угодно в любой момент может туда зайти, проигнорировав маленькую девочку, выполняющую роль дозорного. Не так страшен был тот месяц в плену метелей на северной горе, когда ни на мгновение нельзя было отвлечься и перестать контролировать защитный барьер, когда сон был недозволительной роскошью, и удавалось сомкнуть глаза в лучшем случае на пару часов до следующего бурана. Страшно было лишь сейчас. Когда Хуа Бинань, неспособный сдвинуться с места, смотрел, как умирает человек. Всего один человек. Глава того ордена, который хотелось уничтожить до самого основания и стереть каждую частичку памяти о нём с лица всего света, чтоб даже во тьме не смели поминать. Глаза защипало. Неужели спустя столько лет, сквозь всё случившееся, именно сейчас он заплачет? Если бы только на это было время… Хуа Бинань несколько раз быстро поморгал, беря в руки всё то целое, что в нём ещё осталось. Расставил на полу все скляночки в последовательности, что была ему удобна, коснулся лба Цзян Си и медленно выдохнул, а потом вновь застыл на месте, не в силах отнять руку от чужого лба. Цзян Си уже не был таким горячим. Но только приблизившись к тому вплотную, Хуа Бинань понял одну вещь. — Цзян Си? — Голос был настолько тихим, что расслышать его нужно было ещё постараться. Цзян Си не дышал. Несколько мгновений Хуа Бинань просто смотрел на него, не замечая абсолютно ничего. Ни единого движения. Ни вдоха, ни подрагивающих ресниц. А температура тела медленно продолжала опускаться. Он никогда не боялся за собственную смерть, он был готов собой пожертвовать. Хуа Бинань был готов пожертвовать всем, но почему-то не включил в список «всего» Цзян Си. Сделанного не воротишь. Только вот принимать произошедшее Хуа Бинань отказывался, всматриваясь внимательнее в чужое бездыханное тело, но с каждым мгновением лишь больше убеждался в неизбежности этой мысли. — Цзян Си… — повторил лекарь, сбиваясь на каждом слоге. Говорить было невероятно тяжело, настолько, что хотелось, чтоб глотка разорвалась от крика. Слёз не было, страха тоже более не было. Была только боль. Цзян Си мёртв. Цзян Си мёртв? Цзян Си… Цзян… Си… Хуа Бинань упал головой на кровать, продолжая тихо шептать имя главы. Мир медленно пустел, исчезало всё, всё то, чем он готов был пожертвовать, оставалось лишь одно имя на пересохших губах, повторяющееся в бесконечном круге, одно имя, которое не входило в список, которое вычеркнули где-то на полпути, случайно, потом сожгли весь список и написали заново, не внося туда Цзян Си. Почему тогда именно он пострадал? Из всего огромного списка тех, кто должен был пострадать, и тех, кем можно было жертвовать, под удар попал тот, ради кого список переписали. Почему? Хуа Бинань продолжал в бреду шептать его имя, теряя в мыслях смысл произносимого, цеплялся за крупицы образов, лишь бы вслед за исчезнувшим всем миром не растворился и сам Цзян Си. Перед глазами начали проплывать картинки, болезненно вырываемые из контекста воспоминания, хаос вылился в сплошной поток, сфокусированный на одной-единственной персоне. Глаза, руки, голос, шаги, манера говорить, усмехаться, редкие моменты волнения и столь же нечастые улыбки, прикосновения, запах. Память вытворяла немыслимые вещи, выдавая детально каждую клеточку чужого тела, складки на одеждах, каждое движение, досконально, будто в голове и не было ничего, кроме этого. Будто все годы своей жизни Хуа Бинань потратил, чтоб следить за Цзян Си, изучить каждую черту, отличающую его от других, и запечатать в своей памяти. Невероятно бесполезные знания, которых в этот момент оказалось слишком мало. Он помнил всё. И ему этого не хватало. Одно-единственное произнесённое Цзян Си слово могло перечеркнуть нужность всех остальных в мгновение. Лишь бы он произнёс его. Лишь бы Хуа Бинань перестал слышать свой голос, повторяющий имя того, кто не ответит. Буквы уже превратились в бесформенное нечто, не несущее смысла. И лишь продолжающие течь в мыслях воспоминания придавали хоть какое-то значение происходящему. Если бы не они, то тогда что? Что сейчас бы сделал Хуа Бинань? Ведь у него не было и мысли, что всё кончится так. У него даже не было возможности заплакать, это чувство так и не поддалось ему. Боль бесконечно разъедала его изнутри, ей не было никакого выхода, а с каждым вновь и вновь произнесённым именем она становилась только больше, грозясь разорвать лекаря, если он не прекратит. Хуа Бинань дрогнул в плечах и замолчал. Кто-то положил руку на его голову. Он бы инстинктивно вскочил, выхватил кинжал и тут же зарезал того, кто это сделал, если бы память так долго не поднимала в его голове всё то, о собственном знании чего он даже не догадывался. Это было слишком знакомое прикосновение, слишком много раз за все те минуты, что Хуа Бинань бредил, изрезавшее его душу. Не узнать его было просто невозможно. Что это? Сон? Галлюцинация? Разве галлюцинации можно ощущать физически? Хуа Бинань медленно поднял голову с кровати, боясь, что любое лишнее движение разрушит эту иллюзию, что он всё сейчас уничтожит. Собственными руками. Снова. Цзян Си лежал перед ним с приоткрытыми глазами. Они точно раньше были закрыты. Он медленно дышал. Так медленно, что Хуа Бинань даже не сразу это заметил. Губы Цзян Си еле шевельнулись, но они ничего так и не произнесли. На каком-то подсознательном уровне Хуа Бинань и сам понял, что от него требуется. Он медленно снял чужую руку со своей головы, укладывая ту обратно на кровать, на неслушающихся ногах добрался до стола, налил из кувшина чистой тёплой воды и поднёс её главе. И только напоив Цзян Си, наконец-то почувствовал облегчение. Ещё несколько долгих мгновений, которые Хуа Бинань старался растянуть как только мог, Цзян Си смотрел ему в глаза, после чего всё-таки уснул. Если бы только у Хуа Бинаня было достаточно сил, чтоб открыть прямо здесь пространственно-временной разлом, он бы тысячи раз возвращался в секунды, когда их взгляды были направлены друг на друга. И ни одна из его вероятностей не была бы против. Практически не контролируя собственные действия, Хуа Бинань вновь сел рядом с кроватью, взял Цзян Си за руку, чувствуя, как та вновь становится горячей. И сидел так до тех пор, пока там же и не уснул. Проснулся он только к раннему утру. Убедившись, что с Цзян Си всё относительно в порядке, кроме повышенной температуры тела, Хуа Бинань сначала убрал последствия своей так и не случившейся до конца истерики: собрал все травы, раскладывая их по назначенным самостоятельно местам, все отвары, что могли пригодиться, он собрал, закрыл плотными кусками ткани и отставил к травам, ещё довольно много времени пришлось потратить, чтоб собрать уцелевшие письмена. Периодически он подходил к Цзян Си и проверял его состояние. Когда всё было на своих местах, Хуа Бинань нашёл ещё какие-то книги в своих вещах, вернулся с ними и старинными письменами к кровати, сел на её край, взял Цзян Си за руку и стал разбираться с тем, что произошло прошедшим днём. Однозначного ответа он так и не нашёл, только намёки, говорящие, что в какой-то момент принявший довольно большую дозу отвара из «серебряного сна небожителей» может впасть в подобное состояние, когда его физическое тело кратковременно перестанет жить. И то к подобному выводу Хуа Бинань пришёл почти самостоятельно со слов о том, как отвар воздействует на души. Однозначного ответа в письменах не было, лишь пара строк, что очень серьёзные раны и недуги требуют ввести души больного в некоторый шок — состояние потерянности, чтоб за время, пока тело будет «мертво», а души понятия не будут иметь, что им делать, ведь смерть не должна была произойти в тот момент, отвар и сделает самый большой и важный шаг в излечении, обманув и тело, и души больного, заставит болезнь повернуть вспять. Когда Хуа Бинань впервые читал эти строки, разбросанные по разным страницам, ему и в голову не пришло, чтоб это всё значило буквально кратковременную смерть. Единственное, что точно стало понятно и что согрело израненную за прошедший день душу, — это устойчивое понимание, что Цзян Си идёт на поправку. Отвар работал. Работал точно так, как было написано, хоть формулировки были расплывчатыми и местами совсем непонятными. Теперь можно было не беспокоиться, не совершил ли он случайно какую-то ошибку. Успокоившись окончательно, Хуа Бинань собрал все письмена в правильной последовательности, обернул кусочком ткани и завязал широкой лентой. Раз всё шло так, как нужно, оставалось лишь дождаться первого осознанного пробуждения Цзян Си, и можно было приступать ко второй части лечения. Лекарь оглядел всю комнату на предмет каких-либо лежащих не на своём месте вещей и, убедившись, что всё в порядке, вернулся на так и оставшиеся на полу подушки. Ему нужно было наконец-то расслабиться. Была подожжена вновь лампа, разогрет шарик чанду и вдохнут так требуемый мыслям опиум. — Надеюсь, тебе хотя бы снятся хорошие сны… — прошептал Хуа Бинань, выдохнул дым, смотря, как тот медленно рассеивается, не успев достигнуть потолка, и искоса поглядел на Цзян Си. Сны хорошими не были. Но теперь среди них прослеживался взгляд, который давал надежду, что когда-то они закончатся.