Сердце демона тоже бьётся

Вновь, уже почти привычно, Хуа Бинаня разбудил стук в дверь. Правда, из раза в раз повторяющийся сценарий не отменил того факта, что лекарь вздрогнул при пробуждении и инстинктивно схватился за кинжал. По прошествии нескольких секунд память выдала нужные фрагменты не проснувшемуся до конца мозгу, хватка на рукояти ослабла, Хуа Бинань поднялся, накинул на себя верхние одежды и выглянул из дома. Си Линши, сонно потирая глаза, уже стояла там. С небольшой заминкой она всё же заметила приоткрывшуюся дверь, поспешно поклонилась и поприветствовала: — Доброго утра уважаемому Наставнику! — Уже утро… — устало пробормотал Хуа Бинань, поспешно вышел и затворил за собой дверь. — Здравствуй. У меня к тебе будет сегодня просьба. — Конечно! Вам что-то нужно принести? — Си Линши расплылась в улыбке. — Нет… отведи меня к кому-нибудь из старейшин, мне нужно переговорить с ними лично. — А… хорошо… — Девочка кивнула, и они пошли по тропинке к домикам старейшин. Но с каждым шагом атмосфера становилась всё тяжелее и тяжелее. Хуа Бинань физически начал ощущать, как по коже покалываниями проходит эта крайне неприятная тишина. — О чём ты думаешь? — Лекарь прервал молчание первым. — А? — откликнулась Си Линши, чуть вздрогнув и потупив взгляд в землю, хотя до сих пор смотрела вперёд, всё время цепляясь взглядом за разные вещи, встречающиеся на пути. — Я просто… если Вам нужно к старейшинам, значит, случилось что-то. Но это не моё дело, поэтому я постеснялась спрашивать… с уважаемым Главой… всё в порядке?.. Ему стало хуже? Хуа Бинань сдержал нервный смешок: — Уважаемому Главе куда лучше. Я хотел поинтересоваться, не могут ли старейшины раздобыть мне… кое-что. Это бы крайне упростило процесс лечения. Конечно, я справлюсь даже в том случае, если мне откажут, но попытка того стоит. На самом деле, это было его личной прихотью, той самой мыслью, что он уже долгое время не мог выкинуть из головы, а добыть информацию самостоятельно не представлялось возможным. Ни средств, ни помощников для таких запросов не осталось, а теперь слишком глупо было бы упустить возможность. Си Линши не стала развивать тему, лишь кратко поблагодарила за ответ, догадавшись, что если ей сразу не озвучили предмет вопроса, то и допытываться не стоит. Они приближались к одному из домиков, на который взяли курс. Хуа Бинань несколько раз уже задумался о том, чтоб развернуться и уйти, но внутренняя тревога, готовая сбить его с ног, подгоняла перейти на бег, чтоб побыстрее добраться до того, кто, возможно, наконец успокоит лекаря одной-единственной фразой. Тропинка, шаги, ещё шаги, руки сжимаются в кулаки, больно врезаются ногти в ладонь, ступать всё сложнее. Стук. Открытая дверь. Удивлённое лицо одного из старейшин, настолько некрасивое, что хочется закрыть глаза. — Что-то случилось? — поспешно спрашивает старейшина. — Есть один важный вопрос, о котором мне хотелось бы переговорить без лишних ушей, — спокойно отвечает Хуа Бинань, подавляя дрожь в голосе. Ему кивают. Си Линши остаётся снаружи. Они заходят в дом. Тепло и пахнет свежими благовониями. — Это крайне щепетильный вопрос, — начинает Хуа Бинань. — Я слушаю Вас со всем вниманием и постараюсь оказать любую посильную помощь, — отзывается старейшина. — Уважаемому Главе Цзян стало лучше, — Хуа Бинань делает шаг вглубь дома и складывает руки за спиной, специально отворачиваясь от собеседника, — но его духовное ядро нестабильно, тело болезненно себя чувствует… и процесс лечения идёт не совсем так, как я того ожидал. — Только скажите, чем я могу посодействовать… Хуа Бинань жмурит глаза, зная, что его не увидят. Конечно, любой из них сейчас сделает всё, что ему ни скажи. Отвратительные человеческие особи, прекрасно знающие, сколько им заплатит Линь Линьюй по возвращении, когда узнает, кто и чем помогал. Простодушный мальчик и волки, готовые разорвать друг друга за лишний кусок гнилой плоти. — Есть ли у Вас возможность… — Хуа Бинань набирает в лёгкие столько воздуха, сколько только может, — раздобыть для уважаемого Главы одного из представителей рода прекрасных костяных бабочек? В комнате повисает тишина. Слышно лишь, как потрескивает палочка благовоний и откуда-то с улицы доносится шум листвы. Внутри Хуа Бинаня возрастает такой пожар, что от той листвы бы ничего в мгновение не осталось, весь дом бы захлестнуло одним всполохом пламени и развеяло пеплом по ветру, если б только всё это вырвалось наружу, разбив маску спокойствия и отчуждённости. Старейшина прокашливается. Хуа Бинань хочет развернуться и вырвать этому мерзкому человеку кадык. — Что ж… — медленно начинает старейшина, каким-то отвратительным способом выжёвывая слова и умудряясь причмокивать, — Вы наверняка наслышаны о произошедшем. «Просто скажи мне "нет", зачем эти отвратительные вступления?» — проносится в мыслях Хуа Бинаня, готового умолять побыстрее перейти к делу. Кажется, он пропускает часть бессмысленной речи, что старейшина говорит намеренно медленно. Медленно, чтобы что? Чтобы оказать как можно более вежливо? Двуличные твари. — Наш орден давно уже не занимается разведением… «Разведением». В огонь подбрасывают сухой травы. Хуа Бинань разворачивается. Ему хочется взглянуть в глаза этому человеку, увидеть, с какой эмоцией тот произносит подобные слова. Что это: грусть? Досада? Жалость? Конечно, как же можно не пожалеть о такой золотой жиле прямо перед носом. Старейшина практически шарахается: — Простите-простите… я долго подвожу, да? Простите мне мою говорливость… но Вы поймите, не каждый день услышишь такой вопрос, особенно после всего случившегося. Я думаю… Он замолк. О чём тут можно думать? Просто скажи «нет». — Я думаю, что могу помочь Вам с Вашей просьбой. — Что? Внутри Хуа Бинаня всё затухает, пепел опускается на землю, а каждое чувство углями осыпается, разрушаются все былые надежды. Он не ослышался? — Но Вы поймите, — продолжается старейшина, — дорогостоящее это дело, в наши-то с Вами дни всё проще было, а сейчас… Дальше Хуа Бинань не слышит. В ушах стоит звон, а весь набранный ранее воздух выходит из лёгких, вдох сделать не представляется возможным. Он видит, как шевелятся в кривом танце губы старейшины, но совершенно не понимает, что тот продолжает говорить. Дорогостоящее дело. Может быть, не имеющее цены? Не представляющееся возможным? Нет. Всего лишь дорогостоящее. Цена уже есть. Цену уже кто-то назначил. Где-то кто-то сейчас назначил цену за того, кого Он, Хуа Бинань, не смог спасти. Не смог. Потеряв всё, практически умерев там, потеряв мать, сестру, положив на это всё собственное существование, отказавшись от своих желаний, не имея ни единой другой цели… он не справился. Не смог. Не собрал всех. Не спас. А теперь не имел возможности что-либо исправить. Или имел? Хотя бы призрачную, блёклую надежду чем-то помочь… Мысли были мгновенно приведены в порядок, а голову заставили работать на тех остатках живого разума, что не погиб в пожаре. — Сколько? — Хуа Бинань вновь наполнил взгляд пронизывающей холодностью. — Ох, нет-нет, не переживайте об этом, все растраты я возьму на себя. — Вы не поняли. Сколько времени Вам на это понадобится? Старейшина опешил, явно не ожидая такого напора: — А… да… дня… дня три-четыре… да, четыре дня, и она будет у Вас в лучшем виде. — Живой. — Что? — Она нужна мне живая. Я сам разберусь с тем, что именно делать. — Боюсь, уважаемый Глава откажется от такого лечения… — Вы вновь меня не поняли, — Хуа Бинань заставил себя вдохнуть и вновь выпустить весь кислород, — возможно, я смог бы изменить состав лекарства, внедрив в него некоторые свойства «серебряного сна небожителей». Без меня Вы не сможете этого сделать, а заранее мёртвое тело в доме уважаемого Главы я видеть не желаю. — Ого! — старейшина не сдержался от возгласа восхищения. — Прошу вновь простить этого непочтительного лекаря, я недооценил Ваши способности. В таком случае, понадобится ли Вам для этого отдельное помещение? — Да, — отрезал Хуа Бинань, стараясь как можно быстрее закончить этот разговор, — подготовьте всё и доложите мне через Си Линши, пусть все знают её, как мою личную помощницу. — Конечно… конечно… может быть, Вам нужно что-то ещё? Хуа Бинань поспешил к выходу, а старейшина поспешил вслед за ним. — Более мне ничего не нужно, благодарю Вас. Постарайтесь управиться в кратчайшие сроки, помните: от этого зависит, насколько быстро оправится уважаемый Глава Цзян. — Конечно… конечно… — продолжал лепетать старейшина, открывая дверь перед Хуа Бинанем и выходя за ним на порог. Си Линши стояла прямо там, где её оставили. Она чуть оживилась, увидев «уважаемого наставника Чу», но тут же поникла, замечая, как остр его взгляд и напряжены плечи. Хуа Бинань раскланялся со старейшиной и тотчас же направился по дорожке обратно к домику Цзян Си, девочка побежала за ним. Он шёл непривычными для него большими и быстрыми шагами. Догнав его, Си Линши еле поспевала идти рядом и не переходить на бег. — Всё в порядке? Вам отказали в помощи? Давайте сходим к кому-нибудь другому… — Си Линши теперь говорила быстро, тревожно, всё пытаясь немного обогнать мужчину и заглянуть ему в глаза. — Нет, он всё сделает. Меня разозлила его халатность, излишняя болтливость и несерьёзный подход к делу… — Конечно, Хуа Бинань частично оболгал старейшину, нужно же было как-то обосновать свой поспешный уход и такое ярое желание вернуться за закрытые двери не своего дома. У него не было сил сдерживаться. Ему хотелось побыстрее где-нибудь спрятаться. Ещё немного, и ситуация грозилась выйти из-под крупиц контроля, которые Хуа Бинань старательно держал в своих руках. Крупицы сыпались меж дрожащими пальцами, унять эту дрожь он уже не мог. Он ничего не мог, кроме как биться о стены ловушки, в которую сам себя загнал. Он поможет одной, да и ещё не факт, что поможет, в голове не возникло ни одного чёткого плана, как её спасти… а что дальше? Неизвестно, скольких они упустили. Неизвестно, сколько прекрасных костяных бабочек прямо сейчас, в это самое мгновение, страдали. Как это могло произойти? Как он мог ошибиться? Хуа Бинань и сам не заметил, как упёрся в порог дома и чуть не споткнулся. Перед глазами всё плыло, а дышать снова становилось сложно. — Зайди вечером. — Слова дались с огромным усилием, приложенным, чтоб сказать их внятно и не сбиться на шёпот. — Хорошо, Вам что-нибудь принести? — Си Линши поклонилась, провожая взглядом фигуру, уже почти исчезнувшую за дверью. — Нет. Захлопнулась дверь. Хуа Бинань упал на пол, задыхаясь, стянул с себя накидку, разорвал пояс, сорвал верхнее ханьфу и ползком добрался до подушек. Он не взглянул на кровать. Даже если Цзян Си не спит или проснётся прямо сейчас, не будет особо сложно убедить его впоследствии, что ему это приснилось. Хуа Бинань смял под собой подушку и медленно сжался в комочек. Ему так хотелось плакать, что ком в горле медленно рвал глотку. Но он не мог. Не мог даже выдавить из себя всхлипа. Только открыть рот, зажмурив глаза, и бесшумно кричать. Кричать так, чтоб только он слышал это. Кричать внутрь себя, выводить через этот крик максимум бившихся в конвульсиях сожжённых эмоций, а после вновь запечатывать внутри. Каждый прерывистый вдох отдавался острой болью в районе сердца. Нужно было добраться хотя бы до стола, стянуть с него что-нибудь, хоть что-то… опиум. Крайне предусмотрительно было оставить всё нужное на полу. Быстро поджигается лампа, шарик опускается в чашечку на трубке, бесконечно много времени проходит до того времени, пока он разогреется, и Хуа Бинань сделает первую затяжку. Дым расходится по комнате лёгким облачком и тут же растворяется. Успокоение не спешит, оно осаживается, накрывает каждую клеточку тела постепенно. Сначала отнимаются ноги, пол становится вязким, Хуа Бинань начинает чувствовать, как протекает кислород в его лёгкие, слышит, как шумят реки крови во всём его теле, как стучит его сердце… пульс у него явно нездоровый, но сейчас он совершенно не понимает, в какую именно сторону идёт отклонение от нормы. Руки расслабляются настолько, что лекарь еле удерживает трубку, поднося к губам и делая ещё один вдох. Всё расплывается. Мир проглатывает тьма, холодная и всеобъемлющая. Неужели в этом мире может быть ещё холоднее? Неужели стольких лет холода внутри и снаружи не хватило? Всё было так бессмысленно… Всё, что он сделал… абсолютно всё… оно померкнет через несколько сотен лет, всё вернётся к тому, как было до него. Ничего не изменится. Ничего. Он ничего не сделал. То, что для него было всем, оказалось ничем. Каплей в море. Каплей счастья в море страданий. Чужого счастья. Всё его счастье было втоптано и закопано в землю, лишь бы избавить от страданий других. И ради чего? Ради нескольких минут разговора с отвратительным старикашкой, выглядящим лет на 30, но не сумевшим побороть старческие привычки. Как бы они ни выглядели, они останутся всё теми же. Ничего не изменится. Трубка падает на пол. Дорогостоящее лекарство… У всего есть своя цена. Цена выздоровлению — дорогостоящее лекарство из живого существа. Цена чьему-то счастью — чужие страдания. Цена чьей-то жизни — чужая смерть.