Сердце демона тоже бьётся

Лошади проехали мимо двух бездыханных тел у ворот. Все путники скрыли лица за длинными капюшонами, видевшие их в то утро прохожие предпочли помалкивать о случившемся. Дом Лао никогда не был в особом почёте. Казалось бы, нужно праздновать победу и бурно обсуждать произошедшее, но на всём пути до семейного дома Бао стояла гробовая тишина. Каждый размышлял о своём. Мысли Хуа Бинаня занимал ребёнок, творившееся с которым пока не поддавалось объяснению. Витали некоторые подозрения, но лекарь не хотел о них даже задумываться. Пань Юэли посматривала на него украдкой и молчала, стараясь угадать, что происходит в чужой голове. Бао Циюня же настолько впечатлило случившееся, что он всё ещё не мог осмыслить те события, его начинало накрывать усталостью, юношеское тело и не самая устойчивая психика ослабевали, а понимание, что это закончилось, позволило слишком сильно расслабиться. Госпожа Лао ехала молча лишь потому, что не хотела разбудить ребёнка, крепко обнявшего её со спины и уснувшего. Верный спутник дамы, следовавший чуть позади неё, и вовсе казался немым, так как до сих пор не изволил проронить ни звука. Когда лошади наконец остановились перед воротами дома Бао, было уже глубоко за полдень. Механическая птица, оставшаяся ждать их со своим прямым Хозяином, увидев прибывших, издала громкий писк, разнёсшийся по округе. Потом ещё один, что разбудил ребёнка. Госпожа Лао грозно взглянула на устройство, спрятавшееся в листве одного из деревьев. Никто так и не произнёс ни слова. Писк прозвучал ещё раз, и Хуа Бинань поднял руку, откидывая капюшон и тем самым открывая глаза. Птица умолкла. Бао Циюнь подошёл к одному из стражников у ворот. Дежурившие мужчины, кажется, уже привыкли к таким отвратительным звукам, которые издавал механизм, потому на них даже не отреагировали. Признав молодого Господина, путников наконец пропустили во двор. Ребёнок, не отставая, следовал за госпожой Лао, как и её сопровождающий. Все шли медленно, а когда показался свет, исходящий из гостевого домика, Хуа Бинань и вовсе остановился, заставляя процессию позади него тоже затормозить. — Что ж… — лекарь выдохнул, уставшим голосом обращая на себя внимание, — я рад, что все в порядке. Отдохните, наберитесь сил, и мы придумаем, что делать дальше… а пока мне стоит вернуться в орден. Бао Циюнь, тебя тоже могут хватиться, потому не задерживайся. — Уважаемый Наставник… — промямлил мальчишка, — может… отдохнёте? — Да, куда ты сейчас собрался? Поспи хоть, — поддержала Пань Юэли. — Не могу себе пока этого позволить. Я выдумал самую глупую причину, на которую только хватило времени, чтоб к вам вырваться… боюсь, времени на отдых у меня нет, — ответил Хуа Бинань, покачав головой. — Так, — на горизонте показалась фигура Пань Эйнгуо, голос которого заглушил все остальные, — никуда ты не пойдёшь сейчас. Дождутся, никуда не денутся. — Дядюшка Пань, я… — Хуа Бинань попытался оспорить слова старшего, но его мысль прервалась замеченным движением госпожи Лао, которая быстро пошла в сторону старика, почти срываясь на бег. — Господин Пань! — почти закричала дама, бросаясь торговцу на шею. — Сяо-Мэйсю… — Пань Эйнгуо заключил госпожу Лао в свои объятия, — как… где… где ты была всё это время? Хуа Бинань опустил ткань, закрывшую лицо, пока наблюдал эту картину воссоединения: — Вы знакомы? — Конечно! — воскликнул старик. — Помнишь… я говорил тебе, что всё никак не могу найти одну из девушек, которая была в списке твоей матери? Это она… наша младшая Мэйсю… Дама осторожно отстранилась, переводя взгляд на подходящего к ним Хуа Бинаня: — Ты так похож на неё… она ушла? Почему ты остался? Ответил ей абсолютно стеклянный взгляд, опустившийся в землю. Рука госпожи Лао застыла в воздухе, не решаясь погладить такие знакомые локоны, хоть и принадлежащие не тому, кого она помнила. — Она мертва, — догадки подтвердил похолодевший голос мужчины, — а мне всё же стоит… вернуться в орден. — Мне жаль… — Дама обессиленно опустила руку, так и не коснувшись чужих волос. Пань Эйнгуо прокашлялся: — Я же сказал: никто никуда не пойдёт. Господин Хуа, извольте пройти в дом и присесть. Иначе мне придётся Вас заставить! — Старик попытался немного разрядить обстановку, расплываясь в широкой и тёплой улыбке. Хуа Бинань тихо усмехнулся, поднимая руки: — Хорошо-хорошо. Я отдохну немного. — Вот и ладненько, давайте, быстро в дом! А Вы, молодой человек, — старик теперь обратился к Бао Циюню, вздрогнувшему от неожиданности, — найдётся ли в этом доме вино, которым не стыдно угостить такую женщину? — Боюсь, что ни одно вино во всей Поднебесной не удовлетворит такому запросу. — Паренёк встрепенулся, сдерживая смешок. — Ну что Вы говорите! Льстите мне, причём бесстыдно! — воспротивилась госпожа Лао. — Любое несите, расслабиться не помешает никому… — Сию минуту. — Бао Циюнь поклонился и убежал искать служанку. — Я пить не буду, — отозвался Хуа Бинань, уже почти подошедший ко входу в гостевой домик. — А я — буду! — вскрикнула Пань Юэли, вызывая у компании задорный смех. Один только лекарь, поднявшийся на порог, никак не отреагировал на брошенную девушкой фразу. Его взгляд приковала прекрасная костяная бабочка, которая так и лежала на низкой кровати, дожидаясь всех. — Всё хорошо, Ваш сын в полном здравии, — оповестили её. А в подтверждение этому через несколько мгновений в дом вошла уже вся компания, и ребёнок, завидевший мать, быстрой тенью бросился к ней, забрался под одеяло и почти мгновенно отключился, свернувшись калачиком под родным боком. — Мы Вам не помешаем, если немного посидим тут? — шёпотом спросил Пань Эйнгуо, но прекрасная костяная бабочка только помотала головой и кивнула на раскиданные вокруг стола подушки, приглашая своих помощников присесть. Взгляд её отдавал бесконечной благодарностью, а на губах играла лёгкая, слегка уставшая, но самая искренняя и любящая улыбка. Госпожа Лао безмолвно поклонилась раненой, не зная, как выразить свою вину и просить прощения за то, что никак не смогла помочь. Всё, конечно, хорошо закончилось. Но ведь могло и по-другому, в чём она чувствовала долю своей ответственности, хоть и мало что могла сделать. Группа почти расселась, как на пороге показался Бао Циюнь и пригласил их пройти в главный дом, чтоб не мешать раненой прекрасной костяной бабочке отдыхать. Без лишних разговоров все согласились, что это будет верным решением, покинули гостевой домик и прошли в другой, где стол уже был накрыт: несколько видов вина и разнообразные закуски манили каждого из уставших путников. За выпивкой старшие начали обсуждать какие-то события из прошлого. Пань Эйнгуо рассказывал истории про то, как протекала жизнь их семьи, а госпожа Лао поделилась историей, как попала в руки к одному из самых жестоких мужчин, которых вообще могла себе вообразить. Оказалось, что после побега прекрасных костяных бабочек из ордена Гуюэе она отделилась от группы и вскоре не по своей воле попала в бордель, откуда её и выкупил господин Лао. Жизнь в темнице с сёстрами ей снилась, как райская сказка, по сравнению с тем, во что превратилась её жизнь после замужества. Господин Лао после её слов раскрылся с новой стороны. Это был жестокий мужчина, повёрнутый на идее любыми методами доказать свою значимость: он не боялся ни человеческих, ни небесных законов, шёл по головам, обманывал и убивал, строя из себя невинного и честного человека. Жену же держал взаперти, боясь показывать её даже «близким друзьям» и семье, подозревая каждого встречного, что они хотят выкрасть самое прекрасное создание, которым он завладел. Одно скрашивало ситуацию: господин Лао не смел прикасаться к жене. Только смотрел на неё, раздевал, помогал омываться, спал с ней рядом, но не склонял ни к чему большему. Он старался доказать даме: он отличается от всех тех мужчин, что пользовались ей в борделе, из которого он её «спас». На самом же деле он сделал вещь куда хуже: он превратил женщину в украшение, практически загубив в ней личность. Выдавал свою жажду обладать за высочайшую степень любви. Сложно было представить, как Лао Мэйсю прожила все эти годы, сохранив в своей душе любовь к жизни и еле теплящийся огонёк надежды, что всё это когда-то кончится. Объяснение, правда, нашлось довольно быстро. Пока дама говорила, её верный спутник украдкой посматривал на неё, а в момент, когда голос рассказчицы дрогнул, мужчина нежно взял Лао Мэйсю за руку и коснулся пальцев губами. И на одно долгое мгновение они застыли, глядя друг другу в глаза. Такое лёгкое, казалось бы, совершенно незначительное прикосновение несло в себе столько лет ожидания, что никто не осмелился прервать их или о чём-то спросить. Все и так всё поняли. Лао Мэйсю покачала головой и легла на плечо мужчины, который все эти годы бережно охранял её сердце, согревая и не давая погаснуть огоньку надежды. Тишина продлилась ещё недолго, пока голос наконец не подала Пань Юэли, чуть прикрывшая рот рукой: — Вы такие… такие милые. Я начинаю завидовать… — вздохнула девушка. — А что же, твоё сердце пока свободно? — Госпожа Лао улыбнулась, чуть прищуриваясь. — Ну… — протянула девушка, отводя взгляд, — не совсем. Но я не уверена, что чувства взаимны. — Как же такая прелестная девица может быть отвергнута? — Дама покачала головой. — Твой избранник, должно быть, и мечтать о таком не смеет. Будь смелее, сделай первый шаг. А то и, глядишь, всё сложится. — У него на уме другие вещи. — Пань Юэли отмахнулась, берясь за чарку с вином и делая несколько больших глотков. — А что насчёт тебя? — Госпожа Лао, не растеряв возникшего настроения, обратилась к Хуа Бинаню. Он прокашлялся, не ожидая, что тема его коснётся: — Моё сердце пустует. — А пора бы его заполнить! — Дама тихо посмеялась, ближе приникая к своему мужчине. — Выкладывай, кто в твоём вкусе? Хуа Бинань непонимающе поднял на неё взгляд, но решил, что проще будет отвязаться, сыграв по чужим правилам, чем пересказывать свою историю, дополняя вечер другими, не особо приятными подробностями. — Девушки, — отрезал лекарь, сдерживая саркастичную ухмылку, — демоны. Пань Юэли, оторвавшись от алкоголя, внимательно вслушивалась в каждое слово, прожигая взглядом говорившего. — Желательно неживые, — Хуа Бинань не упустил возможности подшутить над самым заинтересованным в его речи лицом, — на этом, думаю, всё. Я не особо привередлив. — Ну и задачка, это ты называешь «не особо привередлив»? И где мы тебе такую отыщем? — Лао Мэйсю состроила обиженное выражение лица, мол, не дали ей поиграть в сводницу. — По всей видимости, суждено мне дожить свои дни в гордом одиночестве, — хмыкнул Хуа Бинань, поднимаясь. — Я выйду на воздух, если никто не возражает… душновато. Его проводили взглядами и продолжили бурное обсуждение какой-то ещё темы, а потом другой… третьей… Хуа Бинань их уже не слышал. Он вышел во внутренний дворик, сел у небольшого пруда и снял люй, опустил ноги в холодную воду и закрыл глаза. Компания так заговорилась, что небо успело окраситься в алые оттенки — солнце клонилось к закату. Нужно возвращаться в орден Гуюэе, проверить состояние Главы и немного выдохнуть, а лекарь застрял в доме одного из учеников, окружённый старыми знакомыми и некогда близкими своей покойной матери. Внезапно ему показалось, что вечера теплее не было в его жизни уже долгие годы. Он находился среди семьи. По крайней мере, многие из компании подходили под такое описание. Он должен быть счастлив, спокоен, должен отпустить ситуацию, расслабиться и отдохнуть. Только вот в сердце что-то болезненно сжималось, с каждым часом всё сильнее. Мысли неизменно возвращались к Цзян Си, из раза в раз становясь тревожнее, он не мог уже даже выдавливать улыбку, скрывая беспокойство. Вскоре за спиной Хуа Бинаня послышались шаги. Он не обернулся, по звуку определяя, кому они принадлежали, но этого и не требовалось — виновник нарушенного одиночества проявил себя сам. — Ты в порядке? Что-то случилось? — Пань Юэли присела рядом с мужчиной, согнув ноги в коленях и обняв их. — Нет… — на выдохе произнёс Хуа Бинань, — ничего не случилось. Просто устал и хотел побыть в тишине. — Извини… — Ничего. Ты волновалась или хотела о чём-то поговорить? — Хотела побыть с тобой… так давно не виделись. Знаешь, я скучала. Хуа Бинань промолчал, открывая глаза и запрокидывая голову. Его взгляд полнился пониманием того, что он услышит дальше. Небо было таким красивым. — А ты нет? — Пань Юэли натянуто улыбнулась, стараясь изобразить присущий ей насмешливый тон, но у неё не вышло. Интересно, а Цзян Си сейчас видит это небо? — Сяо-Юэли… — Хуа Бинань наконец посмотрел на девушку, сидящую рядом, та вся вытянулась, еле заметно подаваясь навстречу этому взгляду, — ты… — Стой. Я хочу сказать сама… Мужчина постарался сохранить взгляд внимательным, отдавая должное уважение Пань Юэли и всему, что накопилось в её душе. Хотя ему хотелось просто встать и уйти, ничего не говоря и не выслушивая. Может, это было бы и верным решением, но давние тёплые чувства, которые он испытывал к девушке, не дали ему этого сделать. Только вот они в корне отличались от тех, что испытывала она. И игнорировать это дальше теперь представлялось невозможным. — А-Нань… — Пань Юэли вложила в это обращение всю себя, хоть и знала, что Хуа Бинань не особо любит, когда кто-то так к нему обращается, даже если это делали она или дядюшка Пань, — я давно знаю тебя. И все эти годы ты был единственным мужчиной, рядом с которым я чувствовала тепло, рядом с которым мне не было страшно, наоборот — я знала, что я под защитой. Я до конца и во всём доверяла тебе. И когда ты пришёл проститься с матушкой… я так хотела согласиться. Уйти с тобой. Но я не могла оставить отца… я думала, что навсегда тебя потеряла. Мне было так больно… я много дней не могла выйти на улицу, боясь, что вновь заплачу, и кто-нибудь увидит. Прошу… если мои чувства… если ты… чувствуешь то же самое. Скажи мне, могли бы мы… — Сяо-Юэли… — Хуа Бинань, не выдержав, прервал девушку. Та взглянула на него глазами, полными надежды и искренней, чистой любви: — Да? — Мне жаль, но я не чувствую к тебе того же. Хуа Бинань видел, как перед ним разбивается сердце, переполненное настолько, что не стерпело сдерживаться и дальше. — А… — отозвалась девушка, моментально забывая все слова на свете. Пань Юэли думала: она готова к любому исходу. Но правда оказалась больнее. Девушка обняла колени крепче и отвернулась, опуская взгляд в воду, что отражала небо, стремительно затягивающееся тучами. — Понимаешь… — Хуа Бинаня захлестнула чужая боль, которую даже не стоило выражать словами, и он попытался смягчить ситуацию: — Я люблю тебя, но как сестру… и уже точно никак не смогу испытать чего-то… — Молчи. Прошу, молчи. Не говори этого… Он сделал только хуже. По пруду разошлись круги от нескольких упавших в него капель. Со стороны дома донёсся голос госпожи Лао: — Дождь начинается! Заходите внутрь! Пань Юэли быстро подскочила, стараясь больше не встречаться взглядом с Хуа Бинанем, и поспешила уйти. Он остался сидеть неподвижно, повернув голову в ту сторону, где секундами ранее находилась девушка. На её место встала госпожа Лао, заставляя Хуа Бинаня всё же двинуться, поднимая взгляд. — Дождь… — Дама хотела было повторить уже сказанное. — Да, я знаю. Я люблю дождь, посижу ещё немного. — Она призналась, да? — Я догадывался. — Ты отверг её… Хуа Бинань кивнул, и Лао Мэйсю села рядом с ним. Он лишь вопросительно поднял брови, на что дама усмехнулась, сбрасывая обувь и, подобно мужчине, опуская ноги в пруд. — Я тоже люблю дождь. Капли падали в воду, на землю, мочили одежду и волосы. — Ты правда её не любишь или сказал так по какой-то другой причине? — Лао Мэйсю чуть запрокинула голову, позволяя тёплой дождевой воде коснуться её лица. — Не люблю, — Хуа Бинань, наоборот, опустил голову ниже, продолжив наблюдать за кругами, расходившимися в пруду, — но есть ещё одна причина. Я мог бы дать ей надежду. Это бы много для неё значило. Она была бы счастлива. — Иногда надежда на что-то куда больнее, чем принятие неизбежного. — Не в том случае, если ею подкрепляют. Да, временами это нелегко, но Сяо-Юэли всегда жила на тех или иных проявлениях надежды… в отношении меня она никогда не получала никакого подтверждения. Если бы я его дал, она бы долго была ещё счастлива, а от меня бы требовалось только иногда подыгрывать, всё отдаляя и отдаляя конечный ответ. — Говоришь так, будто уже делал так. — В коей-то мере. — Почему решил не повторять? — Потому что знаю: мне суждено умереть или исчезнуть навсегда из жизни всех, кто когда-либо меня знал. Если она примет мой отказ сейчас, ей будет куда проще смириться с моей потерей. Тем более один раз она уже это пережила… — И что же ты собрался делать? Бросишь всех? — А Вы меня совсем не щадите… — Прости уж, привыкла говорить прямо. Так что же ты задумал? — Для начала понять, как много ещё прекрасных костяных бабочек здесь осталось… я больше не смогу открыть врата. Это был единственный шанс… придётся придумать какой-то другой способ их обезопасить, а потом… я не знаю. Меня, скорее всего, будут искать, потому оставаться рядом с вами — значит подвергать всех опасности. — Могу снова побыть немного грубой? — Попробуйте. Госпожа Лао протянула ладонь перед Хуа Бинанем, а когда он никак не отреагировал на это действие, сама взяла его за руку, глубоко вдыхая: — Ты очень много думаешь о других. А о себе ты подумал? Что насчёт тебя? Хуа Бинань оторвал взгляд от воды, растерянно посмотрев на свою руку, которую сжала госпожа Лао. — У меня есть цель… моя матушка хотела… — Да, помню. Я слышала от неё всё это. О спасении, всеобщем благе, вратах… она тоже никогда не думала о себе. Вы похожи, как две капли воды… Понимаешь, я очень хорошо знала твою мать… Хуа Бинань поджал губы. Пришло время и его сердцу разбиться. — Есть одна вещь, которую она не успела тебе сказать… матери редко говорят это вслух, но всеми силами стараются показать. Госпожа Лао замолкла на мгновение, второй рукой касаясь лица мужчины и поворачивая его к себе, заставляя посмотреть в глаза. Перед ней был давно уже не ребёнок и даже не юноша. Перед ней был тот, кто прошёл невиданное количество боли, отказавшись от собственной жизни, положив её всю ради спасения других. Прозвучавшие далее слова не сразу дошли до Хуа Бинаня, эхом отражаясь внутри его головы. Они гудели, повторяясь снова, и снова, и снова…

Твоя мать очень хотела нас спасти

Но больше всего она бы хотела

Чтобы ты был счастлив