Сердце демона тоже бьётся

Пара лекарей передали Пань Эйнгуо воду, настойки, мази и чистые отрезки тканей. Небо затягивалось облаками небрежно, с проплешинами, через которые местами падали на землю лучи солнца — уже не такого холодного, но и не согревающего, обманчиво тёплого. Пань Эйнгуо всё отложил, кроме маленькой скляночки с твёрдой маслянистой мазью, невероятно душистой. Её он подковырнул ногтем, перенёс на подушечки пальцев и начал втирать в виски Хуа Бинаня. — Его не стоит разбудить? — почти шёпотом спросил Мо Жань, наблюдая за гипнотическими движениями старика. Тот, чуть улыбнувшись, покачал головой. — Пусть отдохнёт. Изживает дни быстрее нашего… — Вы… знакомы? — Конечно. — Пань Эйнгуо оторвал взгляд от своих пальцев и встретился им с Мо Вэйюем. — Но Вас, наверное, интересует, как близко мы знакомы? — Да… — Тот неуверенно кивнул. — Думаю, Вы осведомлены, что у матери шэншоу Ханьлиня было довольно много братьев и сестёр… Мо Жань удивлённо распахнул глаза: — Значит, Вы тоже… — Нет… — Пань Эйнгуо улыбнулся чуть шире, мягче и нежнее, но улыбка и взгляд его уже направлены не на собеседника, а куда-то вглубь, — конечно, нет, я не принадлежу к их роду. Но был законным мужем одной из них… Мо Жань нахмурился. В его голове возникает собственное виденье ситуации: — Почему она ушла? Она любила Вас? Взгляд старика снова утыкается в собеседника. Улыбка никуда не уходит, но замедляются движения, пальцы останавливаются, и руки опускаются на землю, касаются невысокой травы. — Она умерла. А ответ на второй вопрос: да, она меня любила. Наверное, даже больше, чем я заслуживал. Потому что я никогда не был достоин её любви по-настоящему. Она подарила мне то, ради чего стоило жить, а я ничем ей не отплатил, совсем ничем. — Мне… — Всё тело Мо Вэйюя тяжелеет, даже разомкнуть губы и произнести пару слов кажется непосильной задачей, но он себя переборол: — …очень жаль. Я сочувствую Вашей утрате. — Ничего, недолго меня ещё всем жалеть осталось. Пань Эйнгуо возвращается к своему методичному занятию, подцепив кончиком ногтя новую порцию мази. — Вы что такое говорите? Как это недолго? Вы больны? — Мо Вэйюй опешил. В первую очередь от того, как спокойно говорит о таких вещах старик. А во вторую — от его совершенной незаинтересованности в сказанном, будто на самом деле жизнь Пань Эйнгуо ценой в треснувшую глиняную игрушку. — И так можно сказать. Но я болен не физически — духовно. С возрастом время бежит всё быстрее, дни кажутся короче, сны тусклей… Вы молоды ещё, Вам жить и жить. И жить счастливо — вот что главное. А я всё своё счастье изжил уже. Мне к ней надо, я знаю, что она меня ждёт. Нет в естественной смерти ничего печального, как и радостного, впрочем. А без Юньлинь я естественным образом погибаю… Мо Жань молчит. По его мнению — невежливо долго. Обязательно нужно что-то ответить, чтоб, по крайней мере, выказать уважение старшему. — И что же, совершенно ничего более не приносит Вам удовольствие? Незачем более жить? — Это совершенно не то, что Мо Жань хотел сказать, но внутренние переживания его вырываются наружу. И на самом деле он жаждет услышать согласие, подтверждение своих мыслей. Пань Эйнгуо сначала его разочаровывает: — Ну почему же… мне много что приносит удовольствие. Хороший чай в промозглый вечер, пение птиц, закаты… и рассветы тоже! А ещё я люблю орехи, хотя зубы у меня уже не те, что в молодости… Мо Вэйюй касается взглядом лица Чу Ваньнина. — Но… — вдруг продолжает мысль старик, — настоящее счастье испытал бы, если бы каждое из этих удовольствий разделил с ней. Каждый вкус, вид, звук… Мы поделили жизнь на двоих. Как же мне без неё по-настоящему теперь ощущать удовольствие? Любовь к ней затмила все любимые мною когда-либо вещи… и всё это теперь связано с моею Юньлинь… Без неё я неполноценен. Без неё неполноценен целый мир. В воцарившемся между двумя собеседниками молчании Пань Эйнгуо открывает небольшой бутылёк, подносит его к носу и тут же морщится, отодвигая подальше. — Вы очень любили свою жену, — подытожил Мо Жань. — Я до сих пор её люблю. Может быть, Юньлинь и погибла, но любовь бессмертна. Я уверен: мы найдём ещё друг друга. Бутыльком с явно дурно пахнущей жидкостью поводили под носом Хуа Бинаня. Тот кашлянул, и бутылёк убрали. — Молодой человек… — Голос Пань Эйнгуо изменился. Пока он говорил о жене, слова его лились плавно, чётко, в них переливалась жизнь. И теперь, когда тему закрыли, Мо Вэйюй замечает: раньше старик говорил по-другому. Всегда старческим, слегка шершавым голосом, каким становятся совершенно все голоса с возрастом. О чём бы ни вёл речь Пань Эйнгуо, он казался затухающим костром. Иногда чадит и обволакивает дымом, а в иное время согревает остатками тепла. Но всегда, без исключений, потрескивает. Угольки в костре уже почти себя изжили, а сейчас лишь распадаются, отдавая последнее. Только имя Юньлинь звучало из уст Пань Эйнгуо переборами кунхоу, сладкими песнями птиц, будто каждый раз, произнося его, старик испивает воды, не виданной множество дней. — Молодой человек! — Пань Эйнгуо повторил настойчивее. И кивнул на Чу Ваньнина. Мо Жань вернулся из мыслей в реальность и догадался, что от него требовалось. Когда Хуа Бинань открыл глаза, Чу Ваньнина на его коленях уже не было. Двое мужчин с Пика Сышэн во главе с Мо Вэйюем аккуратно переместили тело его Учителя, располагая и укладывая так, как им говорил Пань Эйнгуо. Хуа Бинаню пришлось какое-то время понаблюдать за шумящими и суетящимися вокруг лекарями, чтоб вообще вспомнить: кто он такой, где находится и что происходит. Только когда мысли в голове выстроились в линию, он обернулся на дядю. Хочется задать множество вопросов. Пань Эйнгуо прочитал их все по одному взгляду, помог племяннику подняться и заговорил: — Состояние Образцового Наставника Чу стабильное. Смертей пока не наблюдается, да и других чрезвычайных неожиданностей тоже… — Хорошо, — слегка отрешённо ответил Хуа Бинань и чуть внимательнее вгляделся в лицо старика: — Знакомое выражение… — Мы успели… побеседовать. — Пань Эйнгуо расплылся в почти смущённой улыбке, кратко взглянул на Мо Жаня и тут же увёл взгляд куда-то вниз, начиная разглядывать притоптанную траву. — Господин Пань рассказал мне о своей жене. — Мо Вэйюй шагнул к ним. — Опять… — Хуа Бинань устало вздохнул и прикрыл глаза. — А что? Мне молчать? — Пань Эйнгуо нахмурился — явно слегка оскорблённый такой реакцией. — Нет, но… — Хуа Бинань не знал, как мягче намекнуть дяде, что это не совсем та тема, которую стоит поднимать во всеуслышанье в любых ситуациях, так ещё и без разбора, кто слушает, — но Вы бы могли… — Не мог бы! Любовь, молодые люди, — это столь чудесная вещь, что о ней все знать должны. Она витает в воздухе, о ней все неумолимо шепчут… — Да только вот Вы кричите, — не выдержал Хуа Бинань. На фэнь Пань Эйнгуо застыл в глубоком удивлении. Племянник редко выказывал неуважение к своему дяде, мог командовать и шутить, но явно не подобным образом. — Это я-то кричу… а сами! — Старик выразительным взглядом прожёг как Хуа Бинаня, так и Мо Вэйюя. Последний успел только распахнуть глаза, не совсем понимая, как тема перешла к нему, а вот Хуа Бинань уже не лез за словами в рукав и выражал недовольство незамедлительно: — Что?! Пань Эйнгуо, видно, того и добивавшийся, шире только расплылся в улыбке: — Сами-то! Уж далеко ваши крики слышны, только вот вы их, в отличие от меня, прячете! — Старик легонько стукнул указательным пальцем Хуа Бинаня по носу. Тот от неожиданности моргнул и, пошатнувшись, отступил на полшага. Пань Эйнгуо, словно довольный кот, завершил свой монолог: — Старики хорошо видят две вещи: глупость и любовь! Я б на вашем месте мне мои крики в упрёк не ставил. А то сами не умеете, а другим завидуете. — А знаете, что хорошо вижу я?! — Хуа Бинань вскипал с каждым словом всё сильнее. — Безделье! — Ой! — Пань Эйнгуо широко распахнул глаза и вжал голову в плечи. — Всё! Всё-всё-всё! Спорить с тобой нет сил! Не счесть сколько ещё раз он повторил слово «всё». Эхом оно разносилось между из стороны в сторону снующими лекарями, пока Пань Эйнгуо не исчез в толпе. Хуа Бинань смотрел вслед удаляющейся фигуре дяди, пока не повернул голову и не увидел приближающуюся. Слишком спешно, спотыкаясь и наталкиваясь то на одного, то на другого человека, бежал Бао Циюнь, глазами выискивая хоть кого-то знакомого. Хуа Бинань поднял руку: — Мы здесь! Лекари отреагировали незамедлительно, расступившись, чтоб дать мальчишке пройти. А сам Бао Циюнь застыл, явно не ожидав увидеть своего Наставника. Заметив промедление, Хуа Бинань кивнул. — Учитель! — тут же воскликнул Бао Циюнь, подбегая и падая на колени. — Простите этого ученика! Он ни на что не способен! Он бестолочь! Он заслуживает, чтоб от него отказались!.. — То есть… это твой ученик? — Мо Жань прозвучал чуть грубее. Он быстро перешёл мыслями с увиденного спора между дядей и племянником на новые обстоятельства. — Конечно, — хмыкнул Хуа Бинань, — а ты что думал? Что у Ши Минцзина и правда появился ученик? — Чему не удивлён, тому не удивлён. — Мо Жань поджал губы. Он и правда ничего другого не ожидал. Ситуация изначально казалась ему подозрительной, ещё с самого появления Ши Мэя на Пике Сышэн. Нужно чаще прислушиваться к интуиции. — Поднимись с земли, — скомандовал Хуа Бинань ученику, мгновенно забывая про Мо Вэйюя. — Что случилось? Бао Циюнь упрямо оставался на месте, будто прирос коленями к траве: — Я… я не сберёг… — Так… Хуа Бинань, подойдя к нему, первым делом стукнул ученика по макушке, а потом взял за ворот одежд и заставил подняться: — Успокойся. Никто не был готов к такому. — Учитель… не винит этого ученика? — Нет. Бао Циюнь набрался храбрости и взглянул Хуа Бинаню в глаза. Тут вдруг тревожный взгляд ученика сильно изменился — глаза его округлились и налились ужасом, в этот раз куда более ледяным и отчаянным. — Учитель… монстр! Хуа Бинань нахмурился. К обсуждению тут же вернулось и внимание Мо Жаня: — Что с ним? — Очнулся… — пролепетал Бао Циюнь, — точнее… он просыпается. Шевелится. — Путы его не удержат, — прорычал Мо Вэйюй и махнул нескольким мужчинам. Те двинулись к нему. — Стоять. — Хуа Бинань позволил себе прикоснуться к Мо Вэйюю и с силой, на которую только был способен, сжал его плечо. — Куда ты собрался? — Туда. Предлагаешь сидеть и ждать, когда он… оно… само до нас доберётся?! — Мо Жань легко скинул с плеча чужую руку. — И что ты сделаешь?! Может, он сейчас и слаб, но убить его вы не смогли, даже действуя все вместе. Сейчас вы пойдёте туда, а остальных бросите? Если придётся отступать, вы здесь куда больше пригодитесь. — Если придётся отступать — мы его, по крайней мере, задержим. — Да ну? Пока вы будете его держать, я разве что моргнуть успею. И то… быть может. Мо Жань сжал челюсть. Он знает, что Хуа Бинань прав, но не хочет с этим мириться. А лекарь уже и отвлёкся, озираясь по сторонам: — Где носит Мэй Ханьсюэ?.. Мо Вэйюй кивнул мужчинам, которые уже подошли и прекрасно слышали замечание шэншоу Ханьлиня. Одного из близнецов совсем скоро привели. — Что-то случилось? — Мэй Ханьсюэ осмотрел дожидавшуюся его тройку. — Да, — отрезал Хуа Бинань, — нам нужен Цзян Ечэнь… и в целом… все. Все, кто способен думать. Монстр просыпается. Мэй Ханьсюэ помедлил, а после кивнул: — Хорошо. Собирайте тех, кто есть здесь. Я сообщу уважаемому Главе Цзян. — Юноша успел отойти и встать на меч, как внезапно оглянулся: — У Вас есть идеи? — Ни одной. — Хуа Бинань покачал головой. Взгляд Мэй Ханьсюэ упал, утыкаясь в холодную землю. На одной из травинок — тусклое красное пятнышко, сейчас такое яркое, что почти режет и вызывает головную боль. Как вспышка света в тёмную ночь. — Может быть, тогда стоит начать эвакуировать раненых? — Ханьсюэ. Юноша поднял глаза, встречаясь взглядом с Хуа Бинанем. Демон ухмыльнулся: — Я придумаю, что делать.