Через октаву

Прошло две недели. Октябрь вступил в свои права, раскрасив клены у входа в «Арт-Гармонию» в багряные и золотые тона. Листья шуршали под ногами, а воздух стал прозрачным и холодным, заставляя вокалистов кутаться в шарфы и пить литрами теплый чай с имбирем. За это время в группе «Акварель» установился хрупкий, зыбкий нейтралитет. Никто больше не смахивал ноты на пол, никто не срывал занятия демонстративным саботажем. Маша Третьякова вела себя почти идеально: выполняла распевки, учила тексты и даже перестала язвить. Но Лаура Альбертовна чувствовала, что это спокойствие обманчиво. Маша просто перешла от открытой войны к партизанской. Она смотрела на Лауру с холодным равнодушием, которое ранило почему-то сильнее, чем любая агрессия. Лаура же, следуя своему плану — или тому, во что она заставляла себя верить, — методично начала выделять Третьякову из коллектива. Это было сделано тонко, почти незаметно для посторонних глаз, но достаточно ощутимо для тех, кто находился внутри. Началось всё с репертуара. На очередном занятии Лаура раздала новые ноты. Девочкам досталась общая партитура для группового номера — попурри из мюзиклов. А Маше, единственной, Лукина протянула отдельную папку. — Что это? — Маша с подозрением взглянула на глянцевую обложку. — Твоя сольная партия на отчетном концерте, — спокойно ответила Лаура, стараясь не встречаться с ней взглядом. Она поправила очки и отвернулась к роялю. — Мы включим тебя в середину программы. Это сложная ария из «Призрака оперы» в современной обработке. Думаю, ты справишься. В классе повисло напряжение. Девушки переглянулись. Мари Буше нахмурилась, но промолчала, вспомнив недавний разговор с Машей. Остальные — Вика, Алина и Соня — уставились на Машу в ожидании реакции. У них никогда не было такого явного разделения на «солистку» и «подпевки» при Анне Михайловне. Маша медленно, не разрывая зрительного контакта с Лаурой, открыла папку. Пробежала глазами по нотному стану. В ее глазах на мгновение промелькнуло восхищение — аранжировка действительно была роскошной, сложной, с красивыми модуляциями, — но она тут же подавила это чувство. Захлопнула папку и демонстративно положила ее обратно на рояль. — А остальные? — спросила она сквозь зубы. — Почему у остальных нет сольных вставок? Лаура вздохнула, готовясь к битве. Она ожидала этого вопроса. — Потому что я вижу потенциал именно в тебе, Мария. У тебя диапазон шире, и тембрально ты лучше справляешься с драматическим сопрано. Это не значит, что другие хуже. Это значит, что ты лучше подходишь для этой конкретной композиции. — Чушь! — резко бросила Маша, и ее голос эхом отразился от стен. Она обвела взглядом притихших подруг. — У Алины тоже широкий диапазон. У Мари — лучшая дикция в группе. Почему вы не даете сольные куски им? Вы хотите нас перессорить? Лаура сжала пальцами край рояля так, что костяшки побелели. Внутри нее боролись два чувства: профессиональное раздражение и личная обида. Она ведь действительно хотела помочь. Хотела подтолкнуть Машу вверх, показать продюсерам, на что способна ее подопечная. А получала в ответ публичное унижение. — Я не собираюсь никого ссорить, — ледяным тоном произнесла Лаура, чеканя каждое слово. — И я не обязана перед тобой отчитываться. Я — руководитель. Я формирую программу. Точка. — Нет, не точка, — Маша шагнула ближе. В карих глазах горел знакомый бесовской огонек. — Я не буду петь одна. Пока у всей группы не будет равных возможностей. Это был бунт. Лаура видела по лицам других девочек, что они, с одной стороны, благодарны Маше за заступничество, а с другой — удивлены. Никто еще не отказывался от сольной партии на отчетном концерте, где обычно присутствуют столичные продюсеры. — Хорошо, — Лаура резко выдохнула, снимая очки и потирая переносицу. Она чувствовала приближение головной боли. — У тебя есть неделя, чтобы подумать. Если ты не передумаешь, арию споет Мари. Мари, услышав свое имя, испуганно замотала головой: — Нет-нет-нет, я не буду! Это Машина партия, там такие верха, что я просто сорву голос! Лукина права. Маша метнула в подругу убийственный взгляд, но Мари только пожала плечами, мол, «извини, но факт есть факт». На этом занятие и закончилось — на минорной, напряженной ноте. Тем же вечером, у Маши дома. Квартира Третьяковых располагалась в старом доме с высокими потолками и лепниной. Мама Маши, работавшая в филармонии, была в очередной командировке, и девушка была предоставлена сама себе. Воспользовавшись моментом, к ней в гости приехала Мари. Они сидели на кухне, пили какао с маршмеллоу. Маша, скрестив ноги по-турецки на широком подоконнике, задумчиво глядела на огни вечернего города. Мари сидела за столом, вертя в руках чашку с отколотым краешком. — Ты сегодня была жестока, — тихо сказала Мари. — Лукина аж побледнела, когда ты ей при всех отказала. Мне кажется, она от всей души хотела сделать тебе приятно. — Приятно? — Маша горько усмехнулась. — Она хочет сделать меня своей марионеткой. «Смотрите, какую звезду я слепила!» Ей плевать на меня как на человека. Ей важно самоутвердиться за мой счет. Если я возьму эту арию, девочки будут косо смотреть. Скажут, что я подлизалась к новой начальнице. — Никто так не скажет, — возразила Мари. — Мы знаем тебя сто лет. Но знаешь, что меня напрягает больше всего? Маша повернула голову. — Меня напрягает то, как ты реагируешь. Не на арию. А на нее саму, — Мари отставила чашку и подошла к подоконнику, встав напротив подруги. Она была ниже ростом, и ей пришлось задрать голову, чтобы заглянуть в лицо Маши. — Ты постоянно о ней говоришь. Даже когда злишься. Даже когда ругаешь. Ты зациклилась на ней, Маш. — Конечно, зациклилась! — вспылила Маша, но ее щеки слегка порозовели. — Она портит мне жизнь! Она вторглась в наш коллектив, она пытается всё переделать под себя! Как на нее не зацикливаться? — Ты помнишь, как мы в лагере ненавидели вожатого Диму? — вдруг спросила Мари. Маша опешила от резкой смены темы. — При чем тут... — Ты его ненавидела, — перебила Мари, — а потом оказалось, что ты в него влюбилась по уши. Ты тогда тоже спорила с ним по каждому поводу. А потом рыдала, когда смена закончилась. Я просто вижу закономерность. Ты привыкла быть лучшей, привыкла, что тебя обожают. А тут появляется человек, который не прогибается под тебя, перечит тебе, и при этом... делает тебе комплименты как профессионалу. И у тебя разрыв шаблона. Маша спрыгнула с подоконника, едва не расплескав какао на белую футболку. — Сравнила! Дима был парнем. И мне было тринадцать. А это... женщина. Которая старше меня почти на десять лет! Это две большие разницы, Мари. Или ты намекаешь, что я... другого склада? — А какая разница, какого пола человек, на которого ты запала? — спокойно пожала плечами Мари, возвращаясь к столу за печеньем. — Любовь — она и есть любовь. Я не говорю, что ты лесбиянка. Но именно эта женщина тебя зацепила. Посмотри правде в глаза. Маша застыла посреди кухни с чашкой в руках. В голове пронеслась тысяча мыслей. А действительно, почему она так бурно реагирует? На прошлой неделе она готова была убить Лауру за то, что та поправила ей осанку, просто прикоснувшись к пояснице. Но это прикосновение жгло потом весь день. Почему она постоянно провоцирует Лукину на споры, чтобы просто видеть, как в голубых глазах вспыхивает ледяной огонь? — Это не любовь, — твердо, будто уговаривая саму себя, произнесла Маша. — Это ненависть. — От ненависти до любви — один шаг, — пропела Мари дурашливую строчку из попсы и тут же спряталась за чашкой, видя, что Маша готова запустить в нее печеньем. — Ладно, молчу! Но ты подумай над моими словами. И арию эту спой, не дури. Ты знаешь, что ты гениальна. На следующий день в продюсерском центре. После общих занятий Лаура попросила Машу задержаться. Это входило в привычку — их разговоры после уроков, похожие на шахматные партии, где каждый пытался предугадать ход противника. — Присядь, Мария, — Лаура указала на стул рядом с роялем. Маша села, но демонстративно на самый краешек, всем видом показывая, что долго не задержится. Лаура же, напротив, выглядела уставшей и немного потерянной. Она сняла очки и положила их на пюпитр. — Я хочу извиниться, — произнесла она, и Маша вздрогнула. Такого она не ожидала. — Я поступила непедагогично, вручив тебе сольную партию при всех. Этим я поставила и тебя, и остальных в неловкое положение. Мне следовало сначала обсудить это с тобой лично. Маша молчала, переваривая услышанное. Лаура Альбертовна Лукина извиняется? Земля определенно сошла со своей оси. — В любом случае, — продолжила Лаура, — я не отказываюсь от своих намерений. Я считаю, что ты должна расти. Здесь тебе скоро станет тесно. Я знакома с продюсером из Москвы, он будет на нашем концерте. Я хочу показать ему тебя. Не группу, — она подчеркнула это слово, — а именно тебя. — Зачем вам это? — хрипло спросила Маша. От извинений Лауры все ее защитные барьеры рухнули, и она чувствовала себя безоружной. — Что вы с этого поимеете? Процент от моего будущего контракта? Лаура грустно улыбнулась. Улыбка совершенно преобразила ее строгое лицо, сделав его удивительно красивым и беззащитным. — Мне не нужны проценты, Мария. Мне нужно чувство, что я что-то значу в этой профессии. Что я могу дать дорогу таланту. Я... не очень счастливый человек. У меня нет семьи, нет детей. Есть только работа и музыка. И когда я вижу такой самородок, как ты, мне хочется... — она запнулась, подбирая слово, — ...помочь тебе избежать моих ошибок. — Каких ошибок? — тихо спросила Маша, не узнавая свой голос. Лаура глубоко вздохнула. Она сама не понимала, зачем откровенничает с этой колючей девчонкой, которая за две недели выпила из нее всю кровь. — Я тоже была талантливой, Маш, — она впервые назвала ее сокращенно, и от этого Маша вздрогнула сильнее, чем от любых признаний. — Я училась в музыкалке, потом в училище. У меня были перспективы, конкурсы... А потом я испугалась. Испугалась большой сцены, интриг, конкуренции. Спряталась в преподаватели. И теперь учу других вместо того, чтобы сиять самой. Я не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу. Ты смелая. Ты дерзкая. Ты — прирожденная артистка. Не зарывай свой талант в этой провинции. В классе стало тихо. Слышно было только, как где-то капает вода в батарее отопления. Маша смотрела на Лауру широко раскрытыми глазами. Перед ней сидела не строгая начальница в идеальном костюме, а живая, уязвимая женщина, которая только что достала свое сердце и положила его перед ней на крышку рояля, рискуя, что Маша снова смахнет его на пол. — Я подумаю над арией, — с трудом выговорила Маша, чувствуя, как предательски щиплет в носу. — Но у меня есть условие. — Какое? — Если я соглашусь на сольную программу, вы должны дать и остальным девочкам хотя бы по одному сольному номеру. Пусть маленькому. Пусть простому. Но чтобы никто не чувствовал себя «вторым сортом». Лаура снова улыбнулась, на этот раз с облегчением и с какой-то новой, еще неосознанной нежностью. — Договорились. Я перекрою программу. Маша встала, взяла сумку и направилась к выходу. У двери она обернулась. Лаура сидела все в той же позе, глядя ей вслед. — Вы не прячетесь, Лаура Альбертовна, — сказала Маша негромко, но очень отчетливо. — Вы и есть сияющая. Просто вы этого не видите. И вышла, оставив Лауру в полном одиночестве и ошеломлении. Через минуту тишину класса разрезал звук открывающейся двери. Это была уборщица, но Лаура, не заметив ее, сидела и беззвучно плакала, не вытирая слез. Слез облегчения, смешанных с ужасом. Потому что именно в этот момент она осознала: пропасть, в которую она летит, гораздо глубже, чем она предполагала. Имя этой пропасти — Мария Третьякова. После ухода Маши Лаура еще долго сидела в пустом классе. Слезы высохли на щеках, оставив после себя неприятное чувство стянутости кожи и опустошения. Она машинально перебирала клавиши рояля, не нажимая на них, просто скользя подушечками пальцев по холодной слоновой кости. В голове крутилась одна и та же фраза: «Вы и есть сияющая. Просто вы этого не видите». Надо же. Семнадцатилетняя девчонка, которую она считала избалованным вундеркиндом, увидела ее насквозь. И не просто увидела, а сказала именно те слова, которых Лауре не хватало всю ее сознательную жизнь. Ни родители-военные, ни преподаватели в училище, ни случайные партнеры никогда не говорили ей ничего подобного. А тут — враг, соперница, источник ее головной боли — и вдруг такое. Лаура резко захлопнула крышку рояля. Звук получился гулким, как выстрел. Она встала, одернула жакет, поправила очки. Хватит рефлексировать. Нужно работать. Вечером она позвонила Татьяне. Это становилось ритуалом — после каждого значимого разговора с Машей Лаура набирала номер Поляковой, словно исповедуясь. — Она сказала, что я сияющая, — без предисловий выпалила Лаура, как только подруга сняла трубку. — Кто? Третьякова? — голос Татьяны звучал удивленно. На заднем плане, как всегда, шумела жизнь — сегодня это был, кажется, боулинг. — Подожди, дай отойду в тихое место... Так, я здесь. Повтори. — Маша. Сказала, что я сияющая, но не вижу этого, — Лаура нервно ходила по комнате, путаясь в проводе наушников. — Тань, я не понимаю, что происходит. Я должна ее ненавидеть. Она срывала мне занятия, хамила, смахивала ноты на пол. Но когда она говорит со мной серьезно, у меня земля уходит из-под ног. В трубке повисла пауза. Потом Татьяна тяжело вздохнула — так вздыхают врачи перед тем, как сообщить пациенту неприятный диагноз. — Лора, ты влюбилась, — сказала она без тени иронии. — По самые уши. И знаешь, что самое страшное? Это заметно даже по твоему голосу. Ты звучишь иначе. Мягче. — Это невозможно. Это... неправильно, — прошептала Лаура, опускаясь на диван. — Она несовершеннолетняя. Я ее преподаватель. Это служебный роман, отягощенный кучей этических проблем. — А я тебе что говорила с самого начала? — Татьяна не злорадствовала, скорее сочувствовала. — Я тебя предупреждала: осторожнее с этой девчонкой. Но ты же у нас упрямая. Теперь вопрос: что ты собираешься с этим делать? — Ничего, — твердо ответила Лаура, хотя внутри все дрожало. — Я ничего не буду делать. Я буду просто ее учителем. Помогу ей с карьерой и отпущу. Это единственно верный путь. — Ну-ну, — скептически хмыкнула Полякова. — Держи меня в курсе, Ромео в юбке. Только, ради бога, не наделай глупостей. Лаура сбросила звонок и уставилась в потолок. «Не наделай глупостей». Легко сказать. Следующее утро началось с проливного дождя. Небо заволокло тяжелыми свинцовыми тучами, и в коридорах «Арт-Гармонии» царил полумрак, несмотря на включенные лампы. Лаура пришла раньше обычного — сон был беспокойным, обрывочным, полным странных образов, в которых фигурировали длинные платиновые волосы и карие глаза. Она сидела в классе, проверяя какие-то бумаги, когда дверь распахнулась. На пороге стояла Маша, мокрая до нитки. Белая рубашка прилипла к телу, волосы потемнели от воды и свисали сосульками, на кончиках ресниц дрожали капли дождя. Вид у нее был запыхавшийся и немного виноватый. — Простите за опоздание, — выдохнула она, стягивая промокший шарф. — Маршрутку сломалась, пришлось идти пешком. Зонт забыла. Лаура подняла глаза и замерла. Сердце пропустило удар. В тусклом свете класса, с мокрыми волосами и раскрасневшимися от бега щеками, Маша выглядела... сногсшибательно. Лаура сглотнула, чувствуя, как предательски пересыхает в горле. — Ты... вы простудитесь, — сказала она, ненавидя себя за то, что голос дрогнул. — У меня есть запасной кардиган. В шкафу. Возьмите. Маша на мгновение заколебалась, но холод победил гордость. Она подошла к шкафу, открыла его и вытащила серый вязаный кардиган. Вещь явно принадлежала Лауре — от нее пахло какими-то тонкими, изысканными духами, смесью жасмина и чего-то древесного. Маша натянула кардиган поверх мокрой рубашки и невольно вдохнула этот запах. По телу пробежала странная дрожь — не от холода, а от внезапной, острой мысли: этот запах ей приятен. Даже слишком. — Спасибо, — буркнула она, избегая смотреть на Лауру. — Садитесь к батарее, — скомандовала Лаура, сама пододвигая стул ближе к радиатору отопления. — Я пока разогрею чай. У меня в термосе. Маша послушно села, протянув озябшие руки к теплу. Лаура налила чай в пластиковый стаканчик и протянула девушке. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Обе вздрогнули. Стаканчик дрогнул, и несколько горячих капель упали на руку Лауры, но она даже не заметила боли. — Осторожнее, — тихо сказала Маша, глядя на краснеющее пятнышко на коже Лауры. — Больно? — Ерунда, — Лаура отдернула руку, отошла к роялю, пытаясь восстановить дыхание. — Пейте чай. Сегодня будем работать над вашей арией. Целый час они занимались только вдвоем. Остальные девочки должны были подойти позже, и Лаура использовала это время, чтобы разобрать с Машей сложные места в партитуре. Но сосредоточиться было практически невозможно. Лаура ловила себя на том, что смотрит не на ноты, а на то, как Маша покусывает губу, когда задумывается, как она щурит свои шоколадные глаза, пытаясь попасть в сложную ноту. А Маша, в свою очередь, постоянно сбивалась. Она злилась на себя, на свой дрожащий голос, на это дурацкое сердце, которое начинало биться быстрее каждый раз, когда Лаура подходила слишком близко, поправляя ей осанку. — Расслабьте плечи, — Лаура подошла сзади и мягко положила руки на плечи Маши. — Вот здесь зажим. Дышите глубже. Маша замерла. Теплые ладони Лауры лежали на ее плечах, большие пальцы слегка массировали напряженные мышцы. Это было невыносимо приятно. И совершенно непрофессионально. Маша чувствовала, как мурашки бегут по спине, как кожа под кардиганом становится гиперчувствительной. — Я дышу, — почти шепотом ответила она, боясь пошевелиться. — Вы... вы можете убрать руки. Лаура будто очнулась. Она резко отстранилась, отошла на пару шагов. — Извините. Я просто хотела... — Я поняла, — перебила Маша, вставая со стула. Ей срочно нужно было увеличить дистанцию. — Давайте продолжим. Они снова попробовали арию. На этот раз у Маши получилось лучше. Голос лился чисто и мощно, заполняя класс. Лаура слушала, закрыв глаза. Это было единственным способом не выдать своих чувств — спрятаться за веками, погрузиться только в звук, отсекая визуальный образ. — Идеально, — выдохнула она, когда последняя нота растаяла в воздухе. — Мария... Маша. Это было идеально. Маша повернулась к ней. Она все еще была в кардигане Лауры, и от этого казалась какой-то домашней, уютной, своей. — Спасибо, — сказала она и вдруг улыбнулась. По-настоящему, открыто, без привычной иронии и вызова. — Знаете, вы первый человек, который заставил меня работать по-настоящему. Не просто петь, а именно работать. Раньше мне все давалось легко, и я не ценила это. А с вами... с вами я чувствую, что расту. Лаура не нашлась, что ответить. Она просто стояла и смотрела на улыбающуюся Машу, и в этот момент весь мир за окном — с его дождем, серым небом и мокрыми листьями — казался далеким и неважным. В дверь постучали. В класс начали заходить остальные девочки — Мари, Вика, Алина, Соня. Они шумно стряхивали зонты, обсуждали погоду, смеялись. Магия момента разрушилась. Маша быстро стянула кардиган и протянула его Лауре. — Спасибо. Я... наверное, пойду переоденусь. У меня есть сухая футболка в раздевалке. — Конечно, — кивнула Лаура, принимая кардиган. Ткань была теплой, хранящей тепло Машиного тела. Лаура сжала ее в руках, не в силах пока убрать в шкаф. Маша выскользнула в коридор. Ей нужно было в раздевалку, но она на мгновение остановилась, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось как сумасшедшее, щеки горели. — Что же ты делаешь со мной, Лаура Альбертовна? — прошептала она в пустоту, глядя в темный потолок. Ответом ей был только шум дождя за окном.  Маша зашла в раздевалку и плотно закрыла за собой дверь. В небольшой комнате, пропахшей дезодорантами и лавандовым освежителем, было пусто и тихо. Она подошла к своему шкафчику, прислонилась лбом к холодному металлу и глубоко задышала, пытаясь унять сердцебиение. «Что происходит? — билась в голове паническая мысль. — Почему я реагирую на нее как на... как на парня?» Она стянула мокрую рубашку, бросила ее на скамейку и потянулась за сухой футболкой. Движения были резкими, нервными. Руки дрожали. Она злилась — нет, она была в ярости. На Лауру, на себя, на этот дурацкий кардиган, который пах так, что хотелось зарыться в него лицом и не вылезать. — Черт, черт, черт, — прошептала она, натягивая футболку через голову. — Это просто преподаватель. Просто женщина. Просто... Дверь раздевалки скрипнула. Маша резко обернулась. На пороге стояла Мари. Она вошла без стука, как делала всегда, и тут же замерла, оценив обстановку: мокрая рубашка на полу, взъерошенная Маша с безумными глазами, покрасневшие щеки. — Та-а-ак, — протянула Мари, закрывая за собой дверь и щелкая задвижкой. — Что здесь происходит? Ты выглядишь так, будто тебя поцеловали впервые в жизни. — Не говори ерунды, — огрызнулась Маша, отворачиваясь к зеркалу и начиная яростно расчесывать спутанные мокрые волосы. — Просто дождь. Просто опоздала. Просто устала. — Ага, и просто на тебе был ее кардиган, — Мари скрестила руки на груди и прислонилась к двери. — Я заглянула в класс перед тем, как зайти. Видела, как ты ей его возвращала. И видела твое лицо, Маш. Ты смотрела на нее, как... ну, как я смотрю на пирожное «Павлова». С вожделением. Расческа замерла в воздухе. Маша встретилась взглядом с подругой в зеркале. В карих глазах читалась растерянность, смешанная с обреченностью. — Мари, я не знаю, что со мной, — голос Маши дрогнул, и она опустила расческу на столик. — Она подошла ко мне сзади, положила руки на плечи... и у меня просто... просто выключился мозг. Я не могла петь, не могла дышать. Я чувствовала только ее руки. Теплые. И этот запах. И голос. Мари медленно подошла и села на скамейку рядом с подругой. Ее зеленые глаза смотрели серьезно, без привычной насмешки. — И что ты чувствуешь сейчас? Когда думаешь о ней? Маша задумалась. Вопрос был простым, но ответить на него оказалось невероятно сложно. Она села рядом с Мари, обхватив себя руками за плечи, словно защищаясь. — Я чувствую... пустоту, когда ее нет рядом, — тихо призналась она. — И переполнение, когда она рядом. Меня бесит, когда она делает замечания другим. И еще больше бесит, когда она хвалит меня — потому что тогда я краснею и не могу найти слов. Я думаю о ней перед сном. Я просыпаюсь с мыслью о ней. Это... это ненормально, Мари. Мари помолчала, переваривая услышанное. Потом взяла Машу за руку. — Знаешь, что я тебе скажу? Это и есть нормально. Это называется «влюбиться». И поверь мне, ты не первая и не последняя семнадцатилетняя девочка, которая втрескалась в своего преподавателя. Это классика жанра. — Но она женщина! — в отчаянии воскликнула Маша, вскакивая со скамейки. — Я никогда... у меня никогда не было... Я всегда любила парней! У меня были отношения с Димой, помнишь? С Антоном на летних сборах? Это что, все было неправдой? — А кто говорит, что это неправда? — Мари пожала плечами. — Может, ты просто влюбилась в человека, а не в пол. Может, тебе нравятся и парни, и девушки. Или только одна конкретная девушка. Это не делает тебя другой, Маш. Это просто делает тебя... тобой. Маша замерла у окна, глядя на струи дождя, стекающие по стеклу. Слова подруги проникали в самое сердце, разбивая лед отрицания. — Если это правда... если я действительно влюблена в нее... что мне делать? — прошептала она. — Для начала — признаться самой себе, — мягко сказала Мари, подходя и обнимая подругу за плечи. — А потом — посмотреть, что будет дальше. Может, это просто увлечение. Может, пройдет через неделю. А может... кто знает. Маша уткнулась лицом в плечо Мари и тяжело вздохнула. — Она смотрела на меня сегодня, — еле слышно произнесла она. — Когда я пела эту дурацкую арию, она закрыла глаза и слушала. И у нее было такое лицо... будто она не просто слушает музыку. Будто она... тоже что-то чувствует. — А ты спроси у нее, — предложила Мари. — Рано или поздно вам придется поговорить. И лучше, чтобы это случилось не на глазах у всей группы. Маша отстранилась и покачала головой: — Нет. Я не могу. Это разрушит всё. Группу, мою карьеру, ее репутацию. Я просто... я просто буду держать это в себе. И со временем это пройдет. Мари скептически хмыкнула, но спорить не стала. Тем временем в классе Лаура собирала вещи после занятия. Девочки разошлись, и она снова осталась одна. Кардиган, который вернула Маша, лежал на стуле. Лаура подошла к нему, взяла в руки и, повинуясь неконтролируемому порыву, поднесла к лицу. Ткань пахла дождем, мокрыми волосами и чем-то еще — легким, цветочным, должно быть, Машиным шампунем. И под всем этим — едва уловимым теплом ее тела. Лаура закрыла глаза, глубоко вдохнула и тут же одернула себя. «Что я делаю? — пронеслось в голове. — Я нюхаю одежду, которую носила моя ученица. Это уже не влюбленность. Это одержимость». Она быстро сложила кардиган в сумку и направилась к выходу, но в дверях столкнулась с Машей. Девушка уже переоделась, волосы были подсушены феном и собраны в небрежный узел на затылке. На ней была простая черная футболка с логотипом какой-то рок-группы, и она выглядела... обычно. Но Лауру снова пронзило током. — Ой, — Маша отшатнулась, едва не врезавшись в нее. — Простите. Я думала, вы уже ушли. — Я задержалась. Бумаги, — Лаура неопределенно махнула рукой, чувствуя себя полной дурой. — А вы что-то забыли? — Да, — Маша запнулась. — То есть нет. Я... хотела поговорить. Лаура напряглась. Каждый их разговор наедине был хождением по минному полю. — Слушаю. — Я согласна на арию, — быстро сказала Маша, глядя куда-то в район лацканов лауриного жакета. — И на сольную программу. И на встречу с московским продюсером. — Это хорошее решение, — Лаура старалась, чтобы голос звучал ровно, по-деловому. — Я рада. — Но я не хочу, чтобы вы думали, будто я делаю это ради вас, — Маша наконец подняла глаза и посмотрела прямо на Лауру. В шоколадных глубинах плескалась буря. — Я делаю это ради себя. И ради группы. Не ради вас. — Я и не думала иначе, — солгала Лаура. Они стояли в дверном проеме, разделенные расстоянием в полшага. Слишком близко для простого разговора. Слишком далеко для того, что хотели бы сделать обе, но боялись даже помыслить. — Лаура Альбертовна... — Маша запнулась, словно хотела сказать что-то еще, но передумала. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Мария, — ответила Лаура и отошла в сторону, пропуская девушку. Маша прошла мимо, слегка задев плечом рукав лауриного жакета. Прикосновение длилось долю секунды, но обе почувствовали его как разряд электричества. Маша ускорила шаг и почти выбежала в коридор. Лаура осталась стоять, прижав руку к груди, где сердце выбивало бешеный ритм. Вечером Лаура сидела в своей квартире и тупо смотрела в телевизор, не различая ни слова из того, что говорили на экране. Рядом на диване лежал телефон. Она взяла его и открыла чат с Татьяной. «Тань, это катастрофа», — написала она. Ответ пришел через минуту: «Что случилось?» «Я нюхала ее кардиган. Я стою на пороге того, чтобы потерять рассудок из-за семнадцатилетней девушки. У меня нет сил сопротивляться». Телефон зазвонил. Лаура ответила. — Так, подруга, — голос Татьяны был строг, как у классной руководительницы. — Давай по пунктам. Первое: ты отдаешь себе отчет в том, что это незаконно? — У нас ничего не было, — слабо возразила Лаура. — Пока не было. Но судя по твоему голосу, это вопрос времени. Второе: если кто-то узнает — а в таких местах, как ваш центр, слухи разносятся со скоростью звука, — ты потеряешь работу, репутацию и, возможно, свободу. Ты готова к этому? Лаура молчала. Слезы снова подступали к глазам. — И третье, самое важное, — голос Татьяны смягчился. — Ты уверена, что это не просто мимолетное влечение? И что она чувствует то же самое? Потому что если ты сейчас наломаешь дров, а она завтра решит, что ей это не нужно, ты разрушишь жизнь и себе, и ей. — Я ничего ей не сделаю, Таня, — прошептала Лаура. — Я не позволю себе. Я лучше умру, чем причиню ей вред. Я просто... я буду рядом. Буду учить ее. Помогу ей стать звездой. И этого будет достаточно. — Достаточно для чего? — горько спросила Татьяна. — Для того, чтобы ты была счастлива? Или для того, чтобы мучиться каждый день, глядя на нее и не имея возможности прикоснуться? Лаура не ответила. Она сбросила звонок и откинулась на спинку дивана. С улицы доносился шум дождя и редкие сигналы машин. В комнате было темно, только экран телевизора отбрасывал синеватые блики на стены. Она закрыла глаза и снова увидела Машу: мокрую, с дрожащими ресницами, в своем сером кардигане. Увидела ее улыбку — редкую, искреннюю, ту, что была подарена сегодня впервые. И поняла, что никаких «достаточно» не будет. Будет мало. Будет мучительно мало любого контакта, любого взгляда, любого слова. Потому что она, Лаура Альбертовна Лукина, женщина двадцати шести лет, строгая и дисциплинированная, безнадежно и бесповоротно влюбилась в свою ученицу. И это было только начало.