The past of this superpower?

Скоро ожидаемая машина подъехала. Владимир залез внутрь, устроился поудобнее и откинул голову назад, решив вздремнуть в дороге. – Почему ты им помогаешь? Это же твоё дело, – внезапно спросил его голос в голове. – Почему... Кто знает, – задумываться об этом что-то вообще не хотелось сейчас. Желание помогать всем – это странная и очень неудобная вещь. Ты не выбираешь, когда оно вспыхнет; оно не спрашивает, есть ли у тебя силы быть "спасителем". Иногда так нужно спасти себя, но ты снова и снова помогаешь другим. Он же понимает, что эти двое – семья, созданные друг для друга люди. Наблюдать, как те, кто должен быть близок, так ругаются и пытаются ранить друг друга, ранит и наблюдателя. Всё буквально кричит: «это неправильно, так не должно быть!» А ещё хочется помирить враждующих, чтобы самому выдохнуть. Мирить – значит, возвращать краски в выцветшую картину. Он видит раны, нанесенные ими друг другу, и интуитивно ищет пластырь под названием "общее будущее". Как бы сильна ни была обида, всё можно исправить, если оба этого хотят. Нет ничего тяжелее, чем видеть, как два человека, способные согреть мир своим единством, из-за глупой обиды остаются порознь.

***

Курок револьвера уже взведён. Руки подрагивают, ладони потеют, когда он прячет оружие в карман и отправляется в Зимний дворец. Если сестра откажется передать власть, придётся её убить, и Владимир это прекрасно понимает. Внутрь он вошёл беспрепятственно – силы тех, кто занимался охраной здания, сейчас были брошены на попытки отбить у большевиков мосты, телеграфные линии, вокзалы и другие стратегически важные объекты. София стояла у окна и пустым взглядом смотрела на пустую площадь. Она не обернулась на стук тяжёлой двери о стену. – Что, брат, пришёл закончить весь этот произвол, который творят твои люди? – спокойно уточнила она. Щелчок предохранителя за спиной её ни капли не смутил. – Да. Теперь подпишешь передачу власти? – в очередной раз спросил Владимир. Сейчас он тихо ненавидел Андрея за то, что он устроил всё это. Вторая революция за год в итак ослабленной стране – да где это видано! – Ты знаешь мой ответ. Соня, его милая Соня, всегда была такой девушкой – уверенной, принципиальной и даже упрямой. Её невозможно было сломить угрозами, за свои убеждения она стояла насмерть. Что ж, теперь стоит только её могильный камень. Его руки в крови, и не врага – близкого человека, которого он любил и который любил его. Так сложилась история, и всё же он не может перестать винить и себя, и Андрея в её смерти. София всегда была связующим звеном между ним и Андреем, поэтому когда она ушла... Всё поломалось.

***

Больше семьи у него нет. Из живых – только брат, но и тот его сторонится, чувствуя к себе презрение. Поэтому, наверное, Владимир так сильно хочет помочь западным державам исправить свои отношения, пока у них есть шанс починить сломанное. Невозможно спокойно смотреть на осколки того, что могло бы быть целым. А возможно, тот, кто живёт ради остальных, на самом деле бежит от собственной пустоты. Иногда кажется, что внутри выжженная земля, и, заливая чужие пожары, надеешься, что кто-то поможет вырастить внутри новый росток. Сделать из них ту семью, которой не было у него самого... Не этого ли он на самом деле хочет? За окном проносились то рощицы, то деревеньки, то даже небольшие городки. В глаза ему бросилось поле, которое в начале лета, как он помнил, всегда пестрило желтизной, а потом становилось белым от пушистых шариков-парашютиков. Сейчас оно выглядело, как ничем не примечательная лужайка с пожухлой травой и единичными розетками зелени. Это Владимиру не понравилось, он нахмурился и отвернулся. Через пару секунд усталый разум заботливо подкинул ему образ одинокого белого шарика, стойко выносящего все ветра и холода. Он уже не смог понять, действительно ли видел на том поле цветущий одуванчик, но и не хотел понимать. Почему-то просто не было желания разрушать единственное светлое, что так внезапно появилось в его сегодняшнем дне.