Реквием Рая

      Дом семьи Делакруа прятался в тихом, зеленом тупике на окраине Французского квартала. Вдали от туристического шума Бурбон-стрит и портовой грязи, этот небольшой коттедж с деревянными ставнями и ухоженным садом казался оазисом спокойствия.       На кухне было жарко. Густой, пряный аромат креольской кухни заполнял каждый сантиметр пространства: на тяжелой чугунной сковороде медленно темнела мука для ру — основы настоящего луизианского гумбо, а в воздухе витали запахи тимьяна, кайенского перца, чеснока и свежей рыбы.       Аластор стоял у деревянного стола-острова. На нем не было привычного безупречного пиджака, а рукава белоснежной сорочки были аккуратно закатаны до локтей. Острым поварским ножом он с идеальной, пугающей точностью нарезал сельдерей и лук. Здесь, в этих стенах, пропадала его театральная осанка и исчезала широкая, приклеенная улыбка радиоведущего. Рядом со своей матерью он становился просто любящим сыном — расслабленным, тихим и по-домашнему уютным. Ева стояла у плиты, помешивая половником густой соус. Аластор методично смахнул нарезанные овощи в деревянную миску. Его руки работали механически, в то время как блестящий, аналитический ум серийного убийцы продолжал лихорадочно выстраивать схемы. Образ двух серебряных кулонов на бледной груди Эшли не давал ему покоя уже несколько дней.       Он был уверен: «странности» этой девушки — ее пугающая дистанция, отсутствие эмоций, рассказы об отчиме, который ломал ей кости, и эти зловещие атрибуты — имели вполне человеческое, но жуткое объяснение. Культы. Новый Орлеан, утопающий в болотах и традициях вуду, был рассадником тайных обществ. Если Эшли была сбежавшей жертвой или дочерью верховного жреца какого-то подпольного синдиката дьяволопоклонников, Аластор намеревался узнать об этом всё. Хищник должен знать, кто охотился на его территории до него.       — Maman, — мягко нарушил он тишину, опираясь бедром о край стола и вытирая руки полотенцем. — Ты ведь всегда превосходно разбиралась в истории религии и христианских символах.       Ева чуть повернула голову, не переставая помешивать соус.       — Господь говорит с нами через знаки, Аластор. Что именно тебя интересует?       — Мне стало любопытно значение одного странного соседства, — он говорил небрежно, словно речь шла о пустяке. — Представь себе два символа. Первый — шестиконечная звезда, сплетенная из сложного серебряного кружева, с каплей рубина в центре.       Ева одобрительно кивнула:       — Звезда Давида, или Печать Соломона. Очень древний, сильный знак. В христианской и иудейской традиции он символизирует божественный порядок, защиту и гармонию. Часто его связывают с высшим воинством — архангелами, стоящими на страже Господнего престола. Это светлый символ, сынок.       — Допустим, — Аластор чуть прищурился. — А если прямо под ним, на той же шее, висит другой? Идеальный серебряный круг. Внутри него — перевернутая пятиконечная звезда. Между ее лучами извиваются змеи, на гранях висят яблоки, а в центре выгравированы древние руны.       Рука Евы замерла. Половник с тихим стуком опустился на край кастрюли. Женщина медленно повернулась к сыну. На ее лице не было и следа прежнего спокойствия — только глубокая, искренняя тревога. Она перекрестилась быстрым, привычным движением.       — Боже милостивый, Аластор… Где ты такое увидел?       — Я просто описываю концепт, maman. Что это значит?       — Это значит богохульство, — строго и тихо ответила Ева. — Перевернутая пентаграмма — это знак нисхождения духа во тьму, символ бунта против Творца. Это корона самого Люцифера. А змеи и яблоки… сынок, это же очевидно. Это прямое указание на змея-искусителя в Эдемском саду, на Первородный грех и падение человечества. Тот, кто носит этот знак, заявляет, что его воля принадлежит не Небесам, а Врагу.       Она подошла к нему, вытирая руки о фартук, и внимательно заглянула в его глаза.       — Надеть Печать божественного порядка рядом с символом первородного зла — это не просто дурной вкус. Это насмешка. Извращение святыни. Зачем тебе это, сынок? С кем ты связался? В наших краях и на болотах полно безумных сектантов, которые проводят жуткие ритуалы. Ты ищешь новый пугающий сюжет для своего радиоэфира или, не дай Бог, попал в беду?       Аластор мысленно улыбнулся. Его теория подтверждалась: «Опекун-садист» Эшли был связан с божественными догматами (возможно, фанатик), а ее «Отец» — глава какого-то сатанинского культа, промывший девочке мозги байками про яблоки и свободу.       На его лице мгновенно появилась фирменная, обезоруживающе-мягкая улыбка. Он обнял мать за плечи, легко целуя ее в висок.       — Ну что ты, maman. Никаких болот и сект. Один из моих постоянных слушателей прислал в студию весьма сумбурное, сумасшедшее письмо с описанием этих знаков, умоляя рассказать об их значении в вечернем эфире. Мне просто стало любопытно, стоит ли тратить на это время. Уверяю тебя, я предельно осторожен.       Ева вздохнула, хотя тревога в ее глазах не угасла до конца. Она ласково похлопала сына по щеке.       — Надеюсь, этот твой сумасшедший слушатель не придет к нам на обед. Мне бы не хотелось, чтобы он пугал гостей. Кстати, — ее голос мгновенно потерял мистическую строгость и приобрел деловитые, бытовые интонации. — Передай Эшли, что я жду ее у нас дома завтра. Я хочу испечь с ней лимонный пирог. У нее должен быть выходной, если верить словам Джорджа.       Аластор, собиравшийся отстраниться и вернуться к нарезке овощей, замер. Его брови слегка поползли вверх от искреннего удивления.       — Лимонный пирог? — переспросил он. — Но почему именно с ней?       Ева вернулась к плите и, взяв половник, с легкой полуулыбкой посмотрела на сына через плечо.       — Потому что это единственная девушка, которую ты пригласил к нам домой.       Аластор хмыкнул, опираясь обеими руками о столешницу, пытаясь сохранить невозмутимый вид.       — А Марта? Клара?       — Они — жены твоих товарищей, — резонно заметила Ева, раскладывая специи. — Они пришли вместе с мужьями. И знаешь еще что… Обычно, когда белая девушка из приличного общества переступает порог нашего дома, в воздухе всегда повисает это невидимое напряжение. Как бы вежливы они ни были, мы обе знаем правила этого Юга. Ты всегда чувствуешь эту стеклянную стену. Они стараются не смотреть на наши руки, на цвет нашей кожи. Но Эшли… — Ева покачала головой, и в ее глазах мелькнуло искреннее удивление. — Рядом с ней я вообще не чувствовала этой тяжести. Она смотрела на нас так, словно мы все слеплены из одной глины. Ни капли высокомерия или страха. Мне было рядом с ней на удивление спокойно. Это огромная редкость в наши дни, сынок. У девочки чистая душа. Может поэтому ты ее и пригласил.       — Maman, — голос Аластора стал чуть более сухим, в нем проскользнула нотка глухой защиты. — Поход в церковь и тот обед… это была идея Марты, а не моя. Я лишь проявил вежливость.       Ева тихо, мелодично рассмеялась. Она не стала спорить. В ее смехе было то снисходительное, абсолютное понимание матери, которая видит, как ее независимый и расчетливый сын отчаянно пытается оправдать свой же поступок.       — Как скажешь, mon cher. Как скажешь, — с теплой, всё понимающей улыбкой ответила она, переключая внимание на гумбо.       Аластор тяжело вздохнул, понимая, что этот раунд он безоговорочно проиграл. Он взял нож и вернулся к сельдерею, чувствуя странную, непривычную смесь легкого раздражения и предвкушения. Ему нужно было передать Эшли приглашение матери, а значит, вечером в баре у него будет идеальный повод подойти к ней и продолжить свою игру.

***

      Вечером «Blue Note» жил своей привычной, тягучей жизнью. Людей было немного, и густой сигарный дым лениво слоился под потолком, переплетаясь с мягкими аккордами пианино, за которым сидел Сэм.       Аластор сидел за своим неизменным столиком в углу. Сегодня на нем был идеальный темно-бордовый костюм-тройка, а стекло очков безупречно отражало тусклый свет газовой лампы. Он был в своем «доспехе», собранный и готовый к интеллектуальной охоте.       Эшли подошла к нему совершенно бесшумно, неся на подносе чашку черного кофе и блюдце с лимоном. На ней было то же простое светлое платье и рабочий фартук, ее лицо оставалось бледным и бесстрастным, но Аластор, чье зрение подмечало каждую микроскопическую деталь, вдруг понял, что в ней что-то неуловимо изменилось. В ее движениях стало чуть меньше привычного механического напряжения.       Она поставила кофе перед ним на стол.       — Ваш кофе, мистер Делакруа.       Аластор приготовился начать свою изящную словесную партию, чтобы подвести разговор к приглашению Евы и кулонам, но Эшли опередила его. Она не развернулась, чтобы уйти к стойке, как делала это обычно. Вместо этого она посмотрела прямо в его глаза — спокойно, ровно и кристально честно.       — Я купила радиоприемник, как Вы и советовали.       Рука Аластора, потянувшаяся к чашке, замерла в миллиметре от фарфоровой ручки. Он медленно поднял на нее взгляд. Его внутреннее эго в этот момент довольно заурчало, расправляя плечи: эта загадочная, неприступная «птичка» послушалась его совета.       — Вот как? — его голос прозвучал бархатно и вкрадчиво, а на губах расцвела широкая улыбка. — Признаюсь, Вы меня приятно удивили, мисс Эшли. И как Вам пришлась по вкусу музыка нашего города?       — Ваш субботний эфир был очень структурированным, — ответила Эшли, совершенно не обращая внимания на его хищное обаяние. Она говорила так, словно оценивала качество кирпичной кладки. — У Вас богатый тембр и грамотно поставленная речь. Медленный блюз, который Вы ставили, и Ваш ритм… это действительно помогает упорядочить мысли перед сном. Это полезно.       Аластор чуть склонил голову набок. Он привык к комплиментам. Женщины Французского квартала часто вздыхали по его голосу, писали письма в студию, полные восторгов и скрытых намеков. Но никто и никогда не говорил ему, что его радиоэфир «помогает упорядочить мысли». В ее словах не было ни грамма кокетства. Она констатировала факт.       Динамика их игры в кошки-мышки только что сделала резкий оборот. Он наблюдал за ней, препарировал ее загадки, а теперь оказалось, что она тоже за ним наблюдает. Она слушает его. И в тот момент, когда он сидит в пустой студии перед микрофоном, ее прозрачные глаза могут смотреть на светящиеся лампы приемника. Это осознание странным, волнующим холодком скользнуло вдоль его позвоночника.       — Я польщен столь… прагматичной оценкой моего скромного труда, — Аластор изящно приложил руку к груди. — Рад знать, что мой голос стоит на страже Вашего спокойного сна. К слову, о спокойствии и домашнем уюте. Я здесь не только ради превосходного кофе.       Он откинулся на спинку стула, переходя к сути.       — Моя матушка просила передать Вам послание. Завтра у Вас выходной, и она настоятельно требует, чтобы Вы провели его в нашей скромной обители. Ей не терпится испечь с Вами лимонный пирог. И, зная упорство мадам Евы, смею Вас заверить: отказы она не принимает даже от самого Господа Бога.       Эшли слегка приподняла брови. В памяти всплыло лицо Евы — теплое, доброе, с морщинками в уголках глаз, которые появлялись от частых улыбок. В прошлый раз в их доме было шумно, пахло едой и царило то самое земное тепло, которого не было в чертогах Рая.       — Это очень любезно с ее стороны, — произнесла Эшли, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала мягкость. — Передайте мадам Делакруа, что я буду рада помочь ей с выпечкой.       — Непременно, — Аластор улыбнулся, как кот, загнавший мышь в нужный угол. Половина дела была сделана. Теперь оставалось прощупать почву перед завтрашним визитом. Он сделал глоток кофе и, словно невзначай, спросил: — Вы знаете, мисс Эшли, когда Вы упомянули, что мой эфир упорядочивает мысли… я вспомнил наш прошлый разговор. О Вашем отце и его своеобразных подарках.       Он сделал короткую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.       — Человек, который дарит дочери символ змея и перевернутой звезды… должно быть, он глубоко презирал божественные догматы? Эти знаки имеют весьма мрачную, бунтарскую репутацию в наших краях. Он учил Вас отрицать небесный порядок?       Он внимательно следил за каждым мускулом на ее лице. Аластор был уверен, что сейчас она запнется, испугается или начнет защищать свой «культ».       Но Эшли даже не моргнула.       — Мой отец не презирал божественные догматы, мистер Делакруа, — она посмотрела прямо на него. — Он их прекрасно знал, потому что сам был их частью. Он просто считал, что слепое послушание убивает волю. А змеи и яблоки… для других это символы падения. Для него — инструменты свободы. Он подарил их мне, чтобы я помнила, что у меня есть право выбора. Даже если этот выбор приведет меня во Тьму.       Аластор почувствовал, как внутри него хищно натянулась струна. Пазл складывался с пугающей, жестокой ясностью. Глава культа, который внушает ребенку, что падение — это свобода.       В этот момент со стороны барной стойки раздался громкий, раздраженный голос мистера Лероя:       — Эшли! Хватит прохлаждаться с клиентами! Для столиков три и пять нужно сделать кофе!       Эшли не дрогнула. Она лишь вежливо кивнула Аластору.       — Благодарю за беседу, мистер Делакруа. И передайте Вашей матушке, что завтра к полудню я буду у вас.       Она развернулась и бесшумно, с грацией балерины, скользнула между столиками, возвращаясь к своей земной рутине.       Но Аластор не планировал заканчивать так быстро. У него остался еще один не закрытый вопрос (на самом деле этих вопросов было еще больше).       Он поднялся из-за столика, плавно и бесшумно, как крадущийся кот, и подошел к барной стойке, за которой Эшли уже принялась готовить кофе для следующего посетителя. Радиоведущий облокотился на полированное дерево стойки и изящным движением длинных пальцев положил на столешницу крупную, хрустящую купюру.       — Допустим, мы выяснили мотивы Вашего отца, мисс Эшли, — голос Аластора стал чуть тише, пробиваясь сквозь шипение закипающего на песке кофе. — И мотивы Вашего опекуна-садиста, от которого Вы сбежали. Но в этом уравнении есть еще одна переменная. Ваш дядя.       Она на секунду замерла, но тут же продолжила свое занятие.       — Тот самый, что подарил Вам первый кулон, — Аластор не сводил с нее пронзительного взгляда сквозь стекло очков. — Шестиконечную звезду высшего порядка с рубином в центре. Моя матушка прекрасно знает этот символ. Знак защиты. Но почему именно этот высший знак, Эшли? Зачем дарить ребенку столь серьезный, обязывающий символ?       Эшли аккуратно перелила дымящийся кофе в фарфоровую чашку, даже не повернув головы.       — Меня раньше в семье называли звездочкой, — ровно ответила она, ставя чашку на блюдце. — Из-за моего отца. И дядя подарил мне символ меня.       Аластор чуть приподнял бровь, пристально вглядываясь в ее профиль. Ум радиоведущего мгновенно зацепился за эту деталь. «Называли звездочкой из-за отца». Глава секты, выстроивший вокруг себя и своей дочери целую мифологию небесных тел. Весьма амбициозно и в духе классических безумцев.       — Интересный у Вас дядя, — протянул Аластор, и его улыбка стала острее, скрывая за собой глубокий аналитический процесс.       — Да… — Эшли слегка улыбнулась уголками губ, глядя на темную поверхность кофе, а в ее памяти всплыли бездонные черные глаза Азраила и его мягкие полуночные крылья. — Он учил меня плести венки из цветов. И рассказывал разные истории. Очень разные истории были. От правильных названий цветков, до того, почему на самом деле пал Рим или почему затонула Атлантида. Он знал всё это в мельчайших деталях.       Ум Аластора лихорадочно заработал. Рим? Атлантида? Цветочки? Картинка окончательно превратилась в нечто сюрреалистичное. Эзотерический, апокалиптический культ, лидеры которого явно страдали манией величия, считая себя свидетелями гибели древних цивилизаций.       — Он был самым добрым, — тихо продолжила Эшли. — Он всегда разрешал мне вплетать цветы ему в волосы. А потом гордо ходил с ними целый день и всем рассказывал, что это сделала я.       Аластор почувствовал, как его безупречная логика на секунду дала сбой. Он попытался визуализировать эту картину: суровый, высокопоставленный сектант, носящий на груди высший знак древнего порядка, вещающий обломкам своей паствы о крахе Римской империи, и при этом… абсолютно серьезно шагающий по общине с одуванчиками в волосах, потому что маленькая племянница так захотела.       «Боже милостивый, в какое же сборище абсолютных безумцев она угодила», — мысленно резюмировал радиоведущий. Культ в его глазах стал выглядеть еще более странным, пугающим и абсурдным. Лидеры, играющие в богов, рассказывающие детям сказки о древних катастрофах и бродящие с цветами на головах, пока другие адепты ломают этим же детям кости во имя «совершенства». И эта хрупкая, бледная девочка выросла в самом центре этого театра.       Он посмотрел на нее уже не просто как на загадку, а как на чудом выжившую.       — Я просто ношу память о тех, кто сделал меня такой, какая я есть, — она подвинула к нему готовую чашку кофе для клиента, деликатно намекая, что ему пора освободить стойку. — Хорошего вечера, Аластор.       — И Вам, моя храбрая беглянка, — он изящно коснулся полей своей шляпы, прощаясь.       Выходя из бара в душную луизианскую ночь, Аластор чувствовал себя гениальным сыщиком, распутавшим сложнейший узел. Он разгадал ее. Он понял всё про эту сектантскую империю эксцентричных безумцев, разорвавшую девочку на части. И он даже не подозревал о том, что слова Эшли были абсолютно буквальными, а самая большая иллюзия в этой игре принадлежала именно ему.

***

      Ночной туман, ползущий от Миссисипи, скрыл узкий переулок за дешевой таверной. Здесь пахло сыростью, мокрым кирпичом и кислым элем.       Аластор стоял в тени, методично и с леденящим душу спокойствием протирая лезвие своего охотничьего ножа шелковым платком. У его ног, захлебываясь своим последним, булькающим вздохом, лежал ничем не примечательный мужчина.        Это не был криминальный босс, жестокий ростовщик или серийный убийца — те, на кого радиоведущий обычно вел свою кровавую, тщательно спланированную охоту. Лежащий на земле человек был просто мужем и отцом. Обычным клерком, который каждый вечер накачивался алкоголем, а затем возвращался домой, чтобы выбивать зубы жене и оставлять синяки на худых плечах маленькой дочери.       Раньше Аластор никогда не марал руки о такую «мелкую» дичь. Его личный, извращенный кодекс чести требовал монстров совсем другого калибра, а бытовая жестокость казалась ему слишком пошлой и обыденной. Но сегодня всё было иначе.       Глядя на то, как стекленеют глаза этого домашнего тирана, Аластор вспоминал бледное, аристократичное лицо Эшли и ее ровный, лишенный эмоций голос в полумраке бара.       Моя мачеха боялась, что в один прекрасный день мой бывший опекун придет в их дом… и убьет мою сестру.       Внутри радиоведущего пульсировал темный, холодный азарт. Сегодняшнее убийство было… исключением. Возможно, даже репетицией. Он с удовольствием представил, что однажды доберется до того самого сурового сектанта-опекуна, который прикрывался высшими целями, чтобы ломать кости ребенку.       «Интересно, — лениво подумал Аластор, пряча очищенный нож во внутренний карман идеально сидящего бордового пиджака, — будет ли этот фанатик так же жалко хрипеть и пускать кровавые пузыри в грязи, когда я до него доберусь?»       Убедившись, что сердце мужчины остановилось, Аластор стряхнул невидимую пылинку с лацкана и поправил очки. В темноте переулка на его лице сияла широкая, почти звериная улыбка.       Он развернулся и легким шагом вышел на освещенную улицу, тихо насвистывая бодрую джазовую мелодию. Нужно было не забыть зайти на утренний рынок и выбрать самые лучшие, свежие лимоны. Maman не терпела, когда для ее пирогов использовали некачественные ингредиенты.