Реквием Рая

      Новый Орлеан плакал. Дождь не просто шел — он оплакивал этот город. Тяжелые капли разбивались о брусчатку Французского квартала, превращая улицы в черные зеркала, в которых дрожали отражения газовых фонарей.       В баре «Blue Note» было тепло и накурено. Воздух здесь был густым, его можно было резать ножом — смесь дешевого виски, старого дерева, табака и человеческой тоски. Эшли любила этот запах. В нем не было той стерильной, слепящей чистоты Эдема, от которой резало глаза. Здесь, среди людей, она чувствовала себя… почти свободной.       Вечер подходил к концу. Последние посетители лениво допивали свои напитки, прячась от непогоды. В дальнем углу, неизменный как статуя, сидел мужчина. Аластор. Он читал газету при свете керосиновой лампы, и его монокль время от времени вспыхивал, ловя отблески света. Для Эшли он был лишь частью декораций — местной знаменитостью, которая никогда не смотрела в сторону обслуги.       Эшли подошла к сцене. Сэм, старый пианист, сидел, сгорбившись и опустив голову на руки.       — Сэм? — тихо позвала она.       Старик поднял на нее взгляд, полный муки.       — Ох, дитя… Эта сырость меня в гроб загонит. Пальцы будто кто-то гвоздями пробил. Не гнутся совсем. А мистер Лерой сказал играть до закрытия, иначе вышвырнет.       Эшли оглянулась. Зал был почти пуст. Человек в углу не смотрел в их сторону. Она наклонилась и осторожно накрыла скрюченные артритом руки старика своими теплыми ладонями. Она закрыла глаза, вызывая в памяти тепло — не адское пламя, а мягкий внутренний свет, который был ее сутью       — Позвольте мне, — прошептала она.       Сэм выдохнул, чувствуя, как острая боль отступает, растворяясь в приятном покалывании.       — Ты волшебница, Эшли, — слабо улыбнулся он. — Настоящий ангел. Садись рядом. Пока тихо, я покажу тебе тот переход, помнишь?       Эшли колебалась. Ей нравилось учиться у Сэма. Он учил ее земной музыке — несовершенной, хриплой, живой. Это было так не похоже на то, что она знала раньше. Она села на край скамьи. Черно-белые клавиши смотрели на нее. Она положила руки на панель. Ее тело помнило все: осанку, наклон головы, легкость в локтях. Это была мышечная память, которую не стереть.       Она снова в Аду. Огромный зал, залитый багровым светом. Люцифер стоит рядом, держа скрипку. Он смеется, и этот смех похож на музыку.       — Смелее, Эстер! — восклицает он, его глаза горят восторгом. — Ты боишься инструмента! Не бойся! Это продолжение твоей души! Если тебе больно — кричи через ноты! Если ты влюблена — пой ими! Музыка — это свобода!       Она играет, и ее руки летают. Она чувствует мощь, она чувствует, как отец гордится ею. Это момент триумфа.       Но картинка резко темнеет. Воздух становится холодным и пахнет лилиями.       Сад Эдема. Слепящее, безжалостное солнце. Она — маленькая девочка за огромным белым роялем. Тень падает на клавиши. Адам. Удар. Резкая, жгучая боль от тяжелой золотой линейки по пальцам.       — Тише! — шипит он, нависая над ней горой. — Ты играешь, как дьявол! Откуда в тебе эта дикость? Ты должна быть скромной! Твоя музыка должна быть тихой, как шепот молитвы, а не страстной, как грех! Он хватает ее за подбородок, заставляя смотреть в его яростные глаза. — Ты привлекаешь внимание, Эстер. А внимание — это опасно. Будь тихой. Будь никем.       Эшли вздрогнула. Голос Адама все еще звенел в ушах.       Она начала играть. Но не музыку. Она нажимала клавиши неуверенно, робко. Она играла простейшую гамму, намеренно замедляя темп, делая паузы, словно ищет нужную ноту. Это звучало плоско. Скучно. Как играет ребенок, который впервые видит инструмент.       — Вот так, — подбадривал Сэм. — Не спеши. Главное — почувствуй ритм.       Эшли кивнула, продолжая перебирать клавиши одним пальцем. Ей было спокойно. Пока она играет плохо — она в безопасности.              В углу бара газета опустилась.       Аластор Делакруа наблюдал. Сначала он даже не обратил внимания. Но услышав примитивное «блим-блим», он поморщился. Он посмотрел на сцену. Бледная официантка сидела за пианино, сгорбившись, и неуверенно тыкала пальцем в клавиши.       «Боже правый», — подумал он с легким раздражением. — «Зачем мучить инструмент? И зачем белой девице лезть в джаз, если у нее чувства ритма меньше, чем у телеграфного столба?»              Для него это выглядело жалко. Очередная туристка или скучающая простушка, которая решила, что музыка — это легко.       Он медленно поднялся, взял свою трость и поправил шляпу. Ему нужно было идти. Проходя мимо сцены, он замедлил шаг.       Эшли, заметив его тень, испуганно убрала руки с клавиш, словно ее поймали на краже. Аластор остановился. Он посмотрел на нее сверху вниз с вежливой, но снисходительной улыбкой.       — Усердие похвально, мисс, — произнес он своим глубоким, профессионально поставленным баритоном. Его дикция была настолько четкой, а в голосе слышалась такая характерная сухая хрипотца, что казалось, будто он даже сейчас говорит в радиомикрофон. — Но, боюсь, пианино требует не только желания, но и… души.       Он сказал это легко, без злобы, просто констатируя очевидный для него факт.       — Я… я просто учусь, — пролепетала Эшли, опустив глаза в пол.       — Учиться никогда не поздно, — согласился он, поправляя перчатку. — Хотя, возможно, вам стоит найти хобби потише. Например, вышивание. Музыка Нового Орлеана не терпит робких.       Он коротко кивнул Сэму: — Доброй ночи, Сэм. Надеюсь, завтра моим ушам повезет больше.       И вышел в дождь, оставив за собой шлейф дорогого табака и уверенности.       Эшли осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Ее сердце колотилось, но не от обиды. Он не узнал. Он не увидел. Он посчитал ее бездарностью. И впервые за долгое время Эшли улыбнулась искренне и с облегчением.       Сэм сочувственно вздохнул и похлопал ее по плечу.       — Не слушай его, дитя. Мистер Делакруа — человек требовательный, но у него нет сердца. А у тебя оно есть, — Старик кряхтя поднялся со скамьи. — Руки отпустило, слава Богу… Пойду принесу себе стакан воды, в горле пересохло. Посидишь тут минутку? Не хочу оставлять инструмент без присмотра, пока зал не закроют.       — Конечно, Сэм, — кивнула Эшли. — Идите.              Сэм пошаркал в сторону бара. Эшли убедилась, что он скрылся за стойкой, и что в зале больше никого нет. Она была одна.       И впервые за долгое время она позволила себе снять маску. Она выпрямила спину. Ее плечи расправились. Ее рука взлетела и мягко опустилась на клавиши. Она нажала один-единственный, сложный джазовый аккорд — чистый, глубокий, идеальный.       Звук повис в тишине бара, наполняя пространство магией, которую она так тщательно прятала.       Она тут же убрала руки, словно клавиши обожгли ее. Улыбка — грустная и тайная — коснулась ее губ.       — Я робкая, — прошептала она в пустоту, повторяя слова Аластора. — И пусть так и остается.       Когда Сэм вернулся со стаканом воды, за пианино снова сидела сутулая официантка, которая боязливо протирала клавиши тряпкой.

***

      Прошла неделя. Пятничный вечер в Новом Орлеане всегда напоминал растревоженный улей, где мед смешивался с ядом. Джаз-клуб «Blue Note» гудел. Сэм, забыв о боли в суставах, играл бодрый, синкопированный рэгтайм, пытаясь перекричать звон бокалов, смех и густой, как патока, шум разговоров.       Эшли едва успевала разносить заказы. В полумраке бара, пропитанном табачным дымом и запахом дешевых духов, она казалась почти призраком. Ее кожа была неестественно бледной, фарфоровой, словно она была сделана не из плоти и крови, а из лунного света. На фоне смуглых лиц большинства посетителей, темного дерева стен и латунного блеска ламп она выглядела чужеродным элементом. Диссонансом. Белой лилией, упавшей в чашку с черным кофе.       — Эшли! Дорогая! — раздался звонкий, теплый голос у входа, прорезавший шум.       Эшли обернулась. Марта, румяная, пышная и сияющая, отряхивала мокрый зонтик. За ее спиной стояла пестрая компания, которая в любой другой части города — особенно на «белой» Канал-стрит — вызвала бы скандал. Но здесь, в полумраке джаз-клуба, они были просто семьей, связанной не кровью, а общими тайнами и музыкой.       — Марта! — Эшли искренне улыбнулась, вытирая руки о передник.       — Я же обещала, что познакомлю тебя со своей бандой! — Марта рассмеялась, ее голос был полон жизни. Она властно взяла Эшли под руку и потащила к их постоянному столику в углу. — Ребята, смотрите, это она! Тот самый ангел, о котором я вам все уши прожужжала!       Компания заняла места. Эшли смущенно замерла, разглядывая их. Марта, белая женщина с простым, открытым лицом, гордо положила руку на плечо своего мужа — крупного, широкоплечего темнокожего мужчины с усталыми, но добрыми глазами.       — Эшли, это мой Джордж, — представила она. — Мой муж, моя защита и самый честный коп в этом продажном городе. А это, Джордж, — Эшли. Девушка, которая спасла твою жену от тех пьяных идиотов в переулке.       Джордж посмотрел на Эшли долгим, оценивающим взглядом. Он знал, как опасно было его жене ходить одной, и еще опаснее — их браку существовать в этом штате.       — Мисс, — Джордж коротко кивнул и даже привстал в знак уважения. — Марта сказала, Вы не робкого десятка. Спасибо Вам. Мало кто решился бы вмешаться.       — Это пустяки, сэр, — тихо ответила Эшли, чувствуя, как краска (совсем чуть-чуть) приливает к ее бледным щекам. — Я просто не люблю грубость.       — Та что там! Вы б видели как они ее испугались! Она лишь взглянула на них, а они мигом убежали! — восхваляла Марта.       — Удивительно, — произнес мужчина, очень похожий на Джорджа. — Вы полны тайн, мисс Эшли.       — А это Фред, брат Джорджа, — продолжила Марта, указывая на еще одного темнокожего мужчину, подтянутого, с жесткой военной выправкой. — И Генри, — она кивнула на худощавого белого мужчину в очках, который робко улыбнулся. Генри был «своим», проверенным временем другом, который давно перестал видеть цвет кожи.       — А это, — Марта сделала театральную паузу и повернулась к мужчине, сидевшему с краю, в самой глубокой тени. — Наша местная знаменитость. Аластор, радиоведущий, чей голос ты могла слышать из радио.       Он медленно поднялся. Смуглый, элегантный креол, одетый с иголочки, словно он собирался на прием к губернатору, а не в прокуренный бар. В свете лампы его улыбка казалась вечной, как на рекламном плакате, но глаза за стеклом монокля оставались холодными и внимательными.       Он помнил ее. «Бездарная пианистка», которая боится клавиш. А теперь выясняется, что она «спасительница», разгоняющая пьяных матросов? Любопытное противоречие.       — Мы… виделись, но не были представлены официально, — произнес он своим безупречным баритоном с той самой характерной, суховатой «радио-хрипотцой», которую так любили слушатели. — Аластор Делакруа. К Вашим услугам.       Эшли, воспитанная при дворе, где этикет был превыше всего, улыбнулась ему открыто и чисто.       — Очень приятно, мистер Делакруа. Я Эшли, — она протянула руку. Ее тонкая, белая ладонь повисла в воздухе над темным деревом стола. В зале на мгновение повисло напряжение. Даже в этой толерантной компании жест «фарфоровой» белой девушки по отношению к креолу был… слишком прямым. Слишком интимным для первого знакомства в 1920-х.       Аластор не изменился в лице. Но руку не протянул. Он сделал шаг назад, элегантно, плавным движением прижал ладонь к груди и учтиво поклонился.       — Прошу простить мне мои старомодные привычки, мисс Эшли, — мягко, выстраивая невидимую, но непробиваемую стену, сказал он. — Я избегаю тактильных контактов. Личная гигиена и… личное пространство. Надеюсь, это не оскорбит Вашу натуру?       Он был вежлив. Безупречен. Но он отверг ее прикосновение.       Сад Эдема. Яркое солнце режет глаза. Она бежит к Адаму с цветком, смеясь.              — Папа! Она тянет к нему руку.       — Не смей! — рык Первого Человека заставляет птиц замолкнуть. Он отшатывается. — Твои руки грязные! Ты — напоминание о грехе! Не пачкай меня своим прикосновением! Ты нечиста, Эстер! Знай свое место!       Эшли моргнула. Старая рана в груди заныла. «Меня нельзя касаться. Я грязная». Она медленно опустила руку. В ее глазах не было злости или обиды, которую ожидал увидеть Аластор. Только глубокая, покорная печаль.       — Я понимаю, — тихо сказала она. — Вы имеете полное право на свои границы, мистер Делакруа. Простите мою бестактность.       Аластор слегка приподнял бровь. Ее смирение его удивило. Обычно люди оскорблялись.       — Прошу, садитесь.       Когда все разместились, Марта, чувствуя необходимость заполнить паузу, хлопнула в ладоши.       — Слушайте, у меня идея! В это воскресенье мы все идем к мадам Еве на обед, так? — она повернулась к Аластору. — Ал, твоя мама готовит свою фирменную джамбалаю. Давай позовем Эшли!       Аластор скептически хмыкнул, протирая монокль шелковым платком.       — Марта, дорогая, ты же знаешь maman, — он окинул Эшли взглядом, в котором читалась ирония. — Вы уж простите, мисс, но Вы выглядите так, словно питаетесь росой и солнечным светом. Кухня Делакруа — это огонь, специи и мясо. Много мяса. Боюсь, это будет для Вас слишком… грубо.       — Ой, брось! — отмахнулась Марта. — Твоя мама любит кормить всех, кто выглядит худым. А Эшли спасла меня! Мы должны ее отблагодарить.       Все посмотрели на Эшли. Она сидела тихо, сложив руки на коленях, не пытаясь напроситься. Это ему импонировало.       — Что ж, — медленно произнес он, словно делая одолжение. — Если Марта так настаивает… И если Вы, мисс Эшли, не боитесь рискнуть своим желудком. Кухня моей матери — это не ресторанные изыски. Это огонь и мясо.       — Я была бы рада, — тихо начала она. — Но мистер Делакруа прав в одном. Я могу стать… неудобным гостем.       — Неужели у Вас аллергия на перец? — Аластор вопросительно поднял бровь.       — Нет, — Эшли покачала головой. Она посмотрела Аластору прямо в глаза. — Я вегетарианка. Я не ем мясо.       За столом повисла тишина. Джордж удивленно крякнул. Для Луизианы 20-х годов это звучало как признание в инопланетном происхождении. Аластор замер. Его улыбка стала чуть более натянутой.       — Вегетарианка? — переспросил он, словно пробуя слово на вкус. — Вы отказываетесь от… сути жизни? От охоты? От силы, которую дает плоть?       — Я считаю животных друзьями, — просто ответила она. — Там где я росла — животные жили рядом с людьми.       Аластор смотрел на нее с нескрываемым изумлением. «Хищник, который отказывается от клыков?» — подумал он. Это было странно. Нелепо. Но… в этом была какая-то своя, извращенная принципиальность.       — Но, — поспешно добавила Эшли, видя замешательство Марты, — если Вы позволите, я приду просто ради компании. Я не хочу никого обременять. Я могу просто выпить чаю. Мне будет приятно просто посидеть с вами.       Марта умоляюще посмотрела на Аластора. Аластор вздохнул. Он был убийцей, каннибалом и чудовищем, но прежде всего он был джентльменом. Оставить даму (пусть и странную) голодной в своем доме? Это было бы пятном на репутации семьи.       — Что ж, — медленно произнес он, и в его голосе прозвучали нотки снисходительности. — Заставлять гостя пить пустой чай, пока остальные наслаждаются трапезой — это варварство, мисс Эшли. Моя матушка мне этого не простит, — он чуть наклонил голову. — Я предупрежу maman о Вашей… особенности. Уверен, она сможет приготовить рис и овощи отдельно, до того, как они встретятся с колбасками. Хотя она, несомненно, будет ворчать, что мы морим Вас голодом.       — Спасибо Вам, Аластор. Это очень мило с Вашей стороны, — Эшли просияла.       — Не стоит, — он отмахнулся. — Просто приходите. И приготовьтесь: даже овощи в нашем доме имеют зубы. Острота там такая, что может заменить отсутствие мяса. Эшли улыбнулась.       — Вашу маму зовут Ева?              — Да.       — Красивое имя, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала такая глубокая, древняя тоска, что Аластор на секунду перестал протирать монокль и внимательно посмотрел на нее.       В этой «фарфоровой кукле» было что-то сломанное. И это ему определенно нравилось.