Реквием Рая

      Новый Орлеан снова плакал. Это был не тот яростный, очищающий ливень, который смывает грехи и оставляет после себя свежесть. Нет, это был тягучий, серый, бесконечный дождь, который загонял тоску под кожу. Вода стекала по кованым решеткам балконов Французского квартала, превращая улицы в мутные зеркала, в которых отражались серые тучи. Город, еще вчера гудевший джазом, смехом и звоном монет, сегодня напоминал похмельного аристократа, который пытается замолить грехи молодости.       Эшли стояла под широким козырьком пекарни, ожидая назначенного времени. Она сложила свой зонт — дешевый, черный, купленный на распродаже, — и стряхнула с него капли. Холодная сырость пробиралась сквозь тонкую ткань её платья, но она не дрожала. Ее тело, привыкшее к жару Преисподней и вечному лету Эдема, хранило свое собственное тепло.       Она волновалась. Встреча с матерью Аластора пугала её больше, чем встреча с любым демоном Гоетии. Демоны были просты и предсказуемы в своих пороках. Люди же, особенно матери, обладали пугающей проницательностью.       Сквозь пелену дождя показались две фигуры. Аластор шел так, словно дождь не смел касаться его костюма. Он держал спину неестественно прямо, его шаг был легким, пружинистым. Даже в такую погоду на его лице играла та самая, едва уловимая полуулыбка, которая могла означать как вежливость, так и предвкушение убийства. Рядом с ним, опираясь на его локоть, шла маленькая женщина в черном.       Ева Делакруа была похожа на сухую ветку терновника — жесткая, крепкая, способная пережить любую бурю. На ней было строгое воскресное платье, застегнутое на все пуговицы, и шляпка с вуалью, которая не скрывала цепкого, пронзительного взгляда темных глаз.       — Maman, — голос Аластора прозвучал бархатным баритоном, разрезая шум воды, — Вот мы и на месте. Позвольте представить Вам ту самую юную леди. Мисс Эшли.       Аластор сделал элегантный жест рукой, словно презентовал редкий экспонат в кунсткамере.       — Доброе утро, мадам Делакруа, — Эшли сделала глубокий, почти придворный книксен. Это движение было вбито в нее веками этикета при дворе Бога, а затем и Люцифера.       Ева остановилась. Она не спешила с ответом. Ее взгляд скользнул по лицу Эшли, отметил прозрачность кожи, синеву под глазами, тонкие запястья.       — Доброе, коли не шутишь, — наконец произнесла она. Голос у нее был скрипучий, но не злой. Скорее, это был голос человека, который слишком много видел в этой жизни, чтобы тратить время на пустую любезность. — Господи Иисусе, какая же ты тощая, дитя. В тебе души больше, чем тела. Ветром сдует, если к столбу не привяжешь.       — Я… я стараюсь держаться, мадам, — улыбнулась Эшли.       — Старается она. Ну-ну, — проворчала Ева, но Эшли уловила в ее ауре не раздражение, а скорее ворчливую заботу. — Идем. Колокола уже отзвонили. Негоже заставлять Господа ждать, у Него и без нас дел по горло.       Собор Святого Людовика возвышался над площадью, как каменный страж. Его шпили протыкали низкое небо, а внутри… Стоило тяжелым дверям закрыться за ними, отсекая шум дождя, как на Эшли навалилась тишина. Запах. Первое, что ударило в нос — это запах. Смесь ладана, пчелиного воска, сырой штукатурки и человеческого дыхания. Эшли едва заметно поморщилась. Люди называли этот запах «святостью». Для нее же это пахло попыткой. Попыткой воссоздать то, что воссоздать невозможно. Настоящая святость пахла озоном после грозы, цветущим миндалем и абсолютным, звенящим покоем. А здесь пахло пылью и страхом.       Ева Делакруа тут же преобразилась. Из строгой матриарха она превратилась в смиренную дочь Церкви. Она прошла к ближайшей скамье, опустилась на колени с удивительной для ее возраста легкостью и, перебирая потертые деревянные четки, погрузилась в молитву. Аластор остался стоять у колонны. Он снял шляпу, прижав ее к груди, но в его глазах за стеклом монокля читалась скука, смешанная с иронией. Он наблюдал. Не за алтарем, а за Эшли.       А Эшли… Эшли пошла гулять. Она двигалась вдоль бокового нефа бесшумно, словно призрак. Мимо проходили люди — кто-то молился, уткнувшись лицом в ладони, кто-то ставил свечи. Эшли чувствовала их боль, их надежды, их мелкие, суетные просьбы. «Пусть муж бросит пить», «пусть урожай не сгниет», «прости, что украл курицу». Это было трогательно. Она остановилась возле статуи. Архангел Михаил. Скульптор изобразил его в момент триумфа: нога попирает голову дьявола, копье занесено для удара, лицо искажено праведным гневом, крылья расправлены во всю ширь. Эшли склонила голову набок. Уголки ее губ дрогнули в грустной улыбке.       — Тебе не идет этот шлем, дядя Михаил, — прошептала она одними губами. — Ты всегда ненавидел носить что-то на голове, говорил, что это мешает чувствовать ветер. И подбородок… слишком тяжелый. У тебя черты лица были мягче, даже когда ты злился.       Она перевела взгляд на «дьявола» под его ногами. Уродливое существо с когтями и рогами.       — А тебя, пап, они совсем не поняли, — вздохнула она. — Ты никогда не лежал в грязи. Ты падал, но падал красиво. Как звезда.       Для нее это была не религиозная сцена. Это была сцена семейной ссоры, застывшая в камне, перевранная и упрощенная до неузнаваемости. Ей хотелось взять долото и исправить линии, убрать этот пафос, добавить в глаза Михаила ту боль, с которой он на самом деле изгонял брата.       Она пошла дальше. Витражи. Солнце, робко пробившееся сквозь тучи, ударило в цветное стекло. Святые, апостолы, мученики. Петр с ключами (вечно терял их где попало, пока был жив), Гавриил с лилией (он действительно любил цветы, часами мог рассказывать про селекцию роз). Она смотрела на них с такой теплотой и тоской, с какой эмигрант смотрит на фотографии родного города, которого больше нет на карте.       Ева Делакруа закончила молитву и поднялась с колен. Она искала глазами свою спутницу и нашла ее у стены с фресками. Старая женщина замерла. Она видела многих людей в церкви. Видела грешников, ищущих прощения. Видела фарисеев, ищущих одобрения. Видела страдающих, ищущих утешения. Но она никогда не видела, чтобы кто-то смотрел на иконы так. Эшли смотрела на лик Девы Марии не снизу вверх, как на божество. Она смотрела… как на равную. Как смотрят на портрет тетушки, с которой давно не виделись. В ее позе не было смирения, но было бесконечное уважение и какая-то древняя, необъяснимая печаль.       Ева тихо подошла сзади.       — Ты не молишься, дитя? — спросила она шепотом, стараясь не нарушить момент. — Не просишь ни о чем?       Эшли вздрогнула. Она медленно повернулась. В полумраке собора ее глаза казались неестественно яркими, словно они сами излучали свет.       — Просить - значит признавать нехватку чего-то, мадам, — тихо ответила Эшли. Ее голос звучал мелодично, отражаясь от высоких сводов. — А у меня есть все, что нужно. Память.       — Память? — переспросила Ева.       — Да. Иногда просто помнить их, — она кивнула на статуи, — помнить, какими они были на самом деле, без позолоты и мрамора… это лучшая молитва.       Ева нахмурилась.       Слова звучали странно, почти еретически, но в них было столько искренности, что упрек застрял у нее в горле.       — Странная ты, — выдохнула Ева. — Ладно. Душа наелась, пора и тело покормить. Идем, Аластор уже, небось, извелся у дверей. Мужчины не любят ждать, даже если делают вид, что им все равно.

      Дорога к дому Делакруа заняла еще полчаса. Дождь начал стихать, оставляя после себя влажную духоту. Район, где жила семья, отличался от вылизанного центра. Здесь дома жались друг к другу, заборы были увиты диким виноградом, а с крылечек пахло жареной рыбой и крепким кофе. Это был «цветной» район. Эшли ловила на себе взгляды прохожих. Удивленные, настороженные, иногда враждебные. Белая леди, идущая под руку со старой креолкой и молодым мулатом? Это было вызывающе. Это было опасно. Но Эшли не замечала опасности. Она улыбалась чумазому мальчишке, который гонял консервную банку. Кивнула старикy, курившему трубку на веранде. Ее наивность служила ей щитом — она просто не излучала страха, и люди, чувствуя это, терялись. Агрессия разбивалась о её абсолютное, блаженное неведение социальных границ.       Дом Делакруа встретил их скрипом половиц и запахами. О, эти запахи! После стерильного холода камня в церкви, дом казался живым организмом. Пахло так густо, что воздух можно было жевать. Острый перец, чеснок, томленое мясо, старая бумага, лаванда от моли, табак Аластора. В гостиной уже было шумно.       — А вот и они! — голос Марты был громче иерихонской трубы. Эшли вошла в комнату и на секунду замерла. Тепло. Здесь было очень тепло. Не физически, а эмоционально. Разношерстная компания — полицейский, военный, клерк, убийца (хоть они и не знали) и бывшая ангел — все они создавали удивительную гармонию.       — Проходите, проходите! — командовала Ева, снимая шляпку. — Эшли, не стой в дверях как привидение. Джордж, подвинься. Фред, налей даме воды, она же с дороги.       Эшли опустилась на предложенный стул. Дерево было теплым и гладким, отполированным годами использования.       — Я рада, что ты пришла, — шепнула ей Марта, сжимая руку под столом. — Я боялась, ты испугаешься мадам Еву. Она бывает… суровой.       — Она напоминает мне мачеху, — улыбнулась Эшли.       За столом воцарилась тишина перед бурей. Ева разливала суп, мужчины накладывали рис. Аластор лично поставил перед Эшли небольшую керамическую миску, от которой поднимался едва заметный, красноватый парок. Игра началась.       За столом царило то особое, хрупкое оживление, которое бывает, когда люди из разных миров пытаются найти общий язык. Звон вилок о фарфор, глухой стук стаканов о дерево, запах пряностей. Ева Делакруа, как дирижер этого оркестра, следила за тем, чтобы тарелки не пустели.       Но напряжение висело в воздухе, густое, как сигарный дым. Джордж, крупный мужчина с руками, привыкшими к тяжелой работе и полицейской дубинке, то и дело бросал на Эшли тревожные взгляды. Он видел не просто хрупкую девушку. Он видел ходячую проблему. В 1920-х годах, в сердце Юга, белая леди, преломляющая хлеб за столом цветной семьи, — это был манифест. А манифесты часто заканчивались тюрьмой или линчеванием.       — Мисс Эшли, — наконец не выдержал он, откладывая кусок хлеба. Его голос был низким, рокочущим. — Простите мне мою прямоту. Я человек простой, привык говорить как есть. Вы понимаете, что Вы делаете?       Эшли, которая как раз подносила ко рту ложку с «авторским блюдом» Аластора, замерла. — Я обедаю, мистер Джордж, — ответила она с обезоруживающей простотой.       — Вы рискуете, — мягко вступила Клара, жена Генри. Она поправила очки, нервно теребя край скатерти. — Находиться здесь… с нами. Если кто-то увидит, если пойдут слухи… Нас могут арестовать за нарушение сегрегации. А Вас… Вас общество просто уничтожит. Изгонит.       — Расизм, — коротко, как плевок, бросил Фред, сжимая кулак.       Эшли медленно опустила ложку. Это слово — «расизм» — преследовало её с момента падения. Она читала его в газетах, слышала на улицах, видела в глазах людей. Но для существа, которое видело сотворение звезд, сама концепция казалась абсурдной. Как если бы кто-то решил ненавидеть дождь за то, что он мокрый.       — Я не понимаю, — честно сказала она. Её взгляд скользнул по лицам присутствующих. — Я смотрю на Вас, Джордж, и вижу надежность. На Марту — и вижу огонь. На Аластора… — она на секунду задержала взгляд на радиоведущем, — …я вижу сложную, многослойную симфонию. Она вздохнула, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы безумием для людей этой эпохи. Она не могла сказать: «Я видела ангелов с шестью крыльями и демонов с головами козлов, и мы все сидели за одним столом у Отца».       — Понимаете, — продолжила она, подбирая метафору. — Там, где я выросла, в доме моего отца, всегда было много гостей. Самых разных. Отец учил меня слушать музыку, а не смотреть на инструмент. Какая разница, из какого дерева сделана скрипка — из черного эбена или белого клена? Важно лишь то, чисто она играет или фальшивит. Она улыбнулась Джорджу — светло и открыто. — А вы все звучите очень чисто. Гармонично. Зачем мне отказываться от хорошей музыки из-за цвета лака?       За столом повисла тишина. Сравнение было наивным, почти детским, но в нем была такая железная, несокрушимая логика, что возражать было нечем.       — Для Вас мы просто… мелодии? — переспросил Генри, удивленно моргая.       — Самые лучшие, — кивнула Эшли.       — Ха! — Марта громко хлопнула ладонью по столу, разбивая тишину. — Я же говорила! Она особенная! Джордж, перестань хмуриться. Если бы ты видел, как она разобралась с теми моряками, ты бы понял, что ей плевать на условности.       — Это когда ты решила срезать через портовые доки? — уточнил Аластор, лениво помешивая свой суп. Его глаза за стеклом монокля блестели интересом. Он любил хорошие истории. — Именно! — Марта подалась вперед, и её голос зазвучал театрально. — Слушайте все. Это было в пятницу. Темно, хоть глаз выколи. Вонь стоит жуткая. И тут выходят трое. Здоровые, как буйволы, пьяные, как сапожники. Зажали меня в угол. Я уже думала — всё, конец. И тут появляется она…

      Грязный переулок Нового Орлеана. Единственный фонарь мигал, отбрасывая дерганые тени. Трое матросов нависали над Мартой.       — Эй, парни.       Голос прозвучал тихо, но он перекрыл шум портового крана вдалеке. Эшли стояла у входа в переулок. Маленькая, в своем светлом пальто, с нелепой сумочкой. Она выглядела как потерявшийся ребенок.       — Вали отсюда, мелочь! — рявкнул главарь, поворачиваясь к ней. — Или хочешь присоединиться?       Эшли не сдвинулась с места. Она медленно подняла голову. Поля шляпки открыли её лицо. В этот момент что-то изменилось. Воздух стал плотным, наэлектризованным. Тени вокруг Эшли сгустились, потянулись к ней, словно верные псы к хозяйке. Матрос сделал шаг вперед и замер. Он посмотрел ей в глаза. И увидел не голубую радужку испуганной девчонки. В глубине её зрачков полыхнула Тьма. Древняя, холодная, абсолютная. Ему на миг показалось, что за спиной этой хрупкой фигуры разворачиваются исполинские, изломанные крылья, закрывающие небо.       — Уходите. Это не было просьбой. Это был Приказ. Слово завибрировало в груди у каждого, вызывая первобытный ужас — тот самый, который заставлял пещерных людей прятаться от грозы.       — Ведьма… — прохрипел один, пятясь. — Дьявол!       Они не дрались. Они не спорили. Они просто развернулись и побежали, спотыкаясь о мусор, вопя от ужаса, словно за ними гналась сама Преисподняя. Эшли моргнула. Давление исчезло. Она подбежала к сползшей по стене Марте.       — Вы целы? Простите, я их напугала? Папа всегда говорил, что у меня тяжелый взгляд, когда я сержусь…

      — …Тяжелый взгляд! — торжествующе закончила Марта, разводя руками. — Она называет это «тяжелым взглядом»! Да у того парня, я клянусь, волосы поседели на месте!       Аластор слушал внимательно. Он анализировал. Гипноз? Внушение? Или, может быть, она тоже… не совсем человек? Но нет, она слишком наивна. Слишком чиста. «Любопытно, — подумал он. — Но сейчас проверим другую теорию». Он перевел взгляд на тарелку перед Эшли.       — Захватывающая история, Марта. Но давайте не будем отвлекать мисс Эшли. Еда остывает, а холодное рагу — это оскорбление повара.       Эшли улыбнулась ему, благодарная за смену темы. Она зачерпнула полную ложку овощного рагу. Густой красный соус блестел в свете лампы. Аластор затаил дыхание. В этой ложке было столько капсаицина, сколько не каждый демон переварит. Он ждал слез. Ждал кашля. Ждал, как эта идеальная маска аристократки треснет и обнажит обычную, слабую человеческую натуру.       Эшли отправила ложку в рот. Аластор подался вперед. Она начала жевать. Секунда. Две. Три. Выражение её лица изменилось. Но не на гримасу боли. Её глаза прикрылись, а на губах расцвела блаженная, мечтательная улыбка.       — Ммм… — Она проглотила. — Потрясающе, — выдохнула она, глядя на Аластора с искренним восхищением. — Мистер Делакруа, Вы настоящий волшебник.       Аластор застыл, как соляной столб. Его монокль запотел.       — Вам… не остро? — его голос предательски дрогнул, потеряв свою радио-интонацию.       — Остро, — согласилась она, отправляя в рот вторую ложку. — Очень приятно остро. Такое… глубокое тепло. Согревает душу. Прямо как дома.       Ева Делакруа, сидевшая во главе стола, прищурилась. Она знала своего сына. Она знала, что он делал на кухне. И она видела эту подозрительную ухмылку, когда он нес тарелку.       — Аластор? — её голос прозвучал тихо, но в нем слышались раскаты грома.       — Да, maman? — он попытался сохранить невозмутимый вид, но выходило плохо.       — Ты что, пожалел девочку? — Ева встала, её стул с грохотом отодвинулся. Она подошла к Эшли. — Решил, раз она белая и бледная, так ей надо подавать пресную кашу для младенцев? Опозорить меня решил перед гостьей безвкусной едой?       — Maman, я уверяю Вас, там все согласно рецепту… — начал было Аластор.       — Врешь! А ну дай сюда! — Ева, женщина действия, бесцеремонно выхватила ложку из рук опешившей Эшли. — Я сама проверю, чем ты кормишь гостей!       Прежде чем Аластор успел крикнуть «Нет!», Ева зачерпнула густую, красную жижу и отправила её в рот.       Время в комнате остановилось. Сначала лицо мадам Делакруа выражало скепсис. Потом — удивление. Потом оно начало стремительно менять цвет: сначала к красному, от красного к багровому, от багрового к фиолетовому. Её глаза расширились так, что казалось, они сейчас выпрыгнут из орбит.       — КХХХХХАААА!!! — звук, вырвавшийся из горла почтенной матроны, напоминал рев раненого медведя. Она схватила со стола графин с водой и начала пить прямо из горла, обливаясь и кашляя. — ВОДЫ! МОЛОКА! ЛЕД! — хрипела она, хватая ртом воздух. Слезы ручьем текли по её щекам. — ГОРИТ! ВСЁ ГОРИТ!       — Maman! — Аластор вскочил, но тут же пожалел об этом.       Ева развернулась к нему. В её заплаканных глазах читалось обещание медленной и мучительной смерти. Она схватила первое, что попалось под руку — кухонное полотенце — и начала охаживать им своего сына.       — АХ ТЫ ЧЕРТОВ САДИСТ! — кричала она, нанося удары по плечам и спине. — ТЫ РЕШИЛ УБИТЬ РЕБЕНКА?! ТЫ ЧТО ТУДА НАСЫПАЛ?! ЭТО ЖЕ ЛАВА! ЭТО ЖИДКИЙ ОГОНЬ ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ!       — Я… я просто хотел добавить пикантности! — оправдывался Аластор, закрываясь руками и отступая к буфету. — Эксперимент!       — Эксперимент?! Я тебе покажу эксперимент! Как у тебя совести хватило?! Прости его, деточка! — она на секунду повернулась к Эшли, потом снова к сыну. — Он у меня дурной! Весь в отца пошел! Тот тоже любил над людьми издеваться со своей стряпней!       Пока мадам Ева воспитывала сына методами старой школы, а Джордж и Фред, давясь от смеха, прятали лица в салфетках, Эшли тихонько хихикала. Она аккуратно вытерла уголок глаза.       — Мадам Ева, пожалуйста, не бейте его! — взмолилась она, вставая. — Не нужно! Мне правда нравится! Честное слово! Ева замерла, тяжело дыша, с полотенцем, занесенным для очередного удара.       — Нравится? — просипела она. — Дитя, у тебя что, луженая глотка? Или ты дракон?       — Это просто напоминает мне стряпню моего папы, — улыбнулась Эшли, и её взгляд затуманился. — Он тоже… любил эксперименты. Аластор, потирая ушибленное ухо и поправляя сбившийся галстук-бабочку, посмотрел на неё с недоверием.       — Ваш отец готовил острее этого? — скептически спросил он. — Это невозможно. Это противоречит химии.       — О, у моего отца свои отношения с химией, — мечтательно протянула Эшли. — Однажды, когда мне было четырнадцать, он приготовил соус «Слезы Грешника».

      Кухня Королевского Дворца. Место, где размеры кастрюль превышали размеры человеческих ванн. Люцифер Морнингстар, Владыка всего сущего (в нижних мирах), стоял у гигантского котла. Его белоснежный костюм был скрыт под нелепым розовым фартуком с надписью «Kiss the Devil».       — Эси! Звездочка! — крикнул он, увидев дочь. Его глаза горели безумным огнем вдохновения. — Иди скорее! Дегустация! Я добавил туда перцы, которые растут только в жерле вулкана на седьмом кругу! Это должно бодрить! — Он зачерпнул полную ложку кипящей субстанции. Эстер, привыкшая доверять отцу, послушно открыла рот. — Ам!       Эффект превзошел все ожидания. Внутри стало тепло. Очень тепло. Щекотно. Нос зачесался.       — Апчхи! — громко чихнула она. Но вместо воздуха изо рта вырвался сноп настоящего, яростного, золотисто-рыжего пламени. — ПФУУУУХ!       Струя огня ударила прямо в отца. Пламя мгновенно охватило его светлые волосы и, о ужас, его любимый белый цилиндр. Но Люцифер, который тоже успел лизнуть ложку, был так поглощен вкусовым букетом, что даже не заметил, что превратился в факел. Он стоял, чмокал губами и довольно кивал, пока огонь весело пожирал поля его шляпы.       За кухонным островом сидела Лилит. Королева Ада, воплощение ледяного спокойствия и грации, пила утренний эспрессо и читала «Адский Вестник». Она медленно опустила газету, увидела горящего мужа, и на её губах появилась та самая улыбка — смесь любви и иронии.       — Дорогой, — промурлыкала она своим глубоким, бархатным голосом. — Я смотрю на тебя… и ты прям горишь.       Люцифер встрепенулся. Он принял это за комплимент.       — Оу! Спасибо, любовь моя! — он подмигнул ей, принимая героическую позу. Огонь уже лизал воротник. — Я всегда знал, что я горячая штучка! Стараюсь держать форму ради тебя!       В этот момент маленькая Чарли, сидевшая на полу с раскрасками, ткнула пальчиком:       — Папа! Шляпа! Огонь!       — Что? — Люцифер поднял глаза вверх. — ААААА!!! Осознание реальности ударило больнее огня. Владыка Тьмы взвизгнул, мгновенно растеряв все величие, и начал носиться кругами по кухне, сбивая кастрюли. — Я ГОРЮ! Я ГОРЮЮЮ! МОЯ ШЛЯПА! ЭТО БЫЛ ЭКСКЛЮЗИВ! ЛИЛИТ! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ! — Он подбежал к жене, маша руками. — ПОТУШИ МЕНЯ!       Лилит неспешно сделала глоток кофе, наслаждаясь зрелищем.       — Ох, милый, — ответила она с невозмутимым спокойствием. — Как же я могу тебя потушить… когда ты так горяч?       — ЛИЛИТ! ЭТО НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ФЛИРТА! Я ПРЕВРАЩУСЬ В ГРИЛЬ!

      Эшли закончила рассказ, и комната взорвалась хохотом. Смеялись все. Джордж утирал слезы, Фред хлопал себя по коленям, даже Ева, все еще красная и мокрая от воды, улыбалась, глядя на гостью с новым уважением.       — Ну и семейка у тебя, дитя, — прохрипела Ева, наливая Эшли новую порцию (уже нормального риса, отодвинув «адскую» тарелку подальше). — Отец — поджигатель, мать — язва. Наш человек. Ешь давай, тебе силы нужны, — Ева попыталась отодвинуть «смертельную» тарелку подальше от гостьи и подвинуть к ней миску с безопасным, пресным рисом. — Хватит с тебя экспериментов, дитя. Съешь нормальной еды, пока у тебя желудок не прогорел до дыр.       Но Эшли мягко, но настойчиво перехватила руку хозяйки.       — О нет, мадам Ева, прошу Вас, — в ее голосе звучала искренняя мольба. — Не убирайте. Это грех — выбрасывать такую еду. К тому же… — она зачерпнула еще одну ложку, полную красного соуса и кусочков перца, — …это действительно очень вкусно. Согревает кости.       Под ошарашенными взглядами всего стола она отправила очередную порцию в рот. Аластор наблюдал за ней, не мигая. Он знал химический состав этого блюда. Оно должно было вызывать слезы, боль и панику. Но Эшли ела это так, словно это был бабушкин яблочный пирог.       Она проглотила. Улыбнулась, собираясь похвалить букет специй. И тут это случилось.       — Ик!       Звук был громким, звонким и неожиданным. Но напугало присутствующих не это. Вместе с икотой из аккуратного ротика Эшли вырвался маленький, но отчетливый язычок пламени. Он был не рыжим, как обычный огонь, а золотисто-голубым. Он весело пыхнул в воздухе, опалив кончик столовой свечи, и растворился, оставив после себя запах серы и… карамели?       За столом повисла мертвая тишина. Джордж выронил вилку. У Марты отвисла челюсть. Аластор подался вперед так резко, что чуть не макнул галстук в соус.       Эшли испуганно прикрыла рот ладошкой, ее глаза округлились.       — Ой… — пропищала она через пальцы. — Простите. Кажется, перец был… с характером.       Ева Делакруа сидела неподвижно секунду. Вторую. Она смотрела на то место в воздухе, где только что плясал огонек. Потом она медленно перевела взгляд на Эшли. Потом на тарелку. И, наконец, на сына.       В ее глазах вспыхнул такой гнев, по сравнению с которым адское пламя показалось бы спичкой.       — ТЫ!!! Ева вскочила. На этот раз полотенца ей показалось мало. Она схватила половник. — ТЫ СДЕЛАЛ ИЗ ДЕВОЧКИ ДРАКОНА! — завопила она.       Аластор не побежал в панике. Он вскочил, ловко уходя от первого удара с грацией танцора танго, и выставил руки в защитном, но успокаивающем жесте.       — Maman, прошу, соблюдай хладнокровие! — его улыбка стала натянутой, но не исчезла. — Это же чистая химия! Воспламенение газов при контакте с капсаицином! Я пишу об этом статью!       — Я ТЕБЕ ПОКАЖУ ХИМИЮ! — гремела Ева. — ИДИ СЮДА! Звук удара металла о кость (или о голову).       — Ай! — Аластор поморщился, потирая плечо, но тут же поправил пиджак. — Это было лишним… Ай! Maman! Я же джентльмен!       — ТЫ САДИСТ! — припечатала Ева, наконец, выдыхаясь.       Когда экзекуция закончилась, Аластор, чья прическа была слегка растрепана, а гордость уязвлена, сделал глубокий вдох. Одним движением он поправил монокль, пригладил волосы и, словно по щелчку переключателя, вернул себе безупречный вид. Он повернулся к Эшли, которая все еще икала огнем, и посмотрел на нее. В его взгляде не было обиды за побои. Там был холодный, расчетливый блеск.       — Полагаю, — произнес он своим идеальным радио-голосом, игнорируя пульсирующую боль в плече, — десерт мы подадим позже.