Реквием Рая

      Утро понедельника в доме Делакруа началось с запаха горелой газеты и бормотания. Аластор стоял на кухне, идеально одетый, с завязанным галстуком-бабочкой, и держал пинцетом над раковиной тлеющий кусок вчерашней «Пикэйюн». В другой руке у него была баночка с красным перцем, щепотку которого он только что бросил на огонь. Перец зашипел, запахло гарью, но никакого золотисто-голубого пламени не появилось.       Радиоведущий нахмурился, бросил тлеющую бумагу в воду и вытер руки полотенцем. Его прагматичный, холодный ум отказывался капитулировать перед абсурдом. Девушки не дышат огнем. Это научный факт. Значит, вчерашний инцидент за столом имел рациональное объяснение. Фокус с фосфором? Скрытая капсула во рту, как у ярмарочных глотателей шпаг? Или, возможно, преломление света от свечи сквозь пары капсаицина? Да, последнее звучало наиболее правдоподобно. Аластор удовлетворенно кивнул своему отражению в темном стекле окна. Загадка была почти разгадана, оставалось лишь выяснить, зачем этой «фарфоровой леди» понадобились дешевые ярмарочные трюки.       На улицах Нового Орлеана дождь наконец прекратился, оставив после себя лишь влажную дымку, стелющуюся над брусчаткой. Город просыпался неохотно. Бар «Blue Note» по утрам сбрасывал свою порочную, нуарную кожу и притворялся приличным кафе. Запах перегара и дешевых духов уступал место густому аромату жареных кофейных зерен, цикория и свежей выпечки.       Когда колокольчик над дверью звякнул, впуская Аластора и идущего рядом Джорджа, в зале было всего несколько посетителей — в основном сонные докеры и клерки. Джордж выглядел так, словно его переехал трамвай. Под глазами полицейского залегли глубокие, почти черные тени — верный признак тяжелой ночной смены. Аластор же, напротив, сиял той безупречной, слегка пластиковой свежестью, которая так раздражала людей по утрам.       — Доброе утро, джентльмены, — раздался ровный, мелодичный голос.       Эшли стояла за барной стойкой, которая сейчас служила кофейным буфетом. На ней был безупречно выглаженный светлый фартук. Ее волосы были аккуратно собраны, а на лице не было ни единого следа вчерашнего «огненного» ужина. Она сделала легкий, почти незаметный поклон, который смотрелся бы уместно на приеме у английской королевы, но здесь, среди потертого дерева, выглядел удивительным диссонансом.       — Доброе утро, мисс Эшли, — тяжело выдохнул Джордж, опуская свою массивную фигуру на высокий табурет у стойки. — Будьте так добры, самый крепкий черный кофе, что у Вас есть. Иначе я усну прямо здесь, и мой храп распугает Вам всех клиентов.       — А мне, если позволите, чашку черного чая. С лимоном, — добавил Аластор, занимая место рядом. Он оперся обеими руками на набалдашник своей трости и внимательно, сквозь стекло очков, посмотрел на девушку.       Эшли лишь вежливо кивнула и принялась за работу. Аластор наблюдал за ней с холодным интересом исследователя. Он искал микро-признаки усталости. Дрожание пальцев. Сбитое дыхание. Потухший взгляд. Но ее движения оставались пугающе плавными и выверенными, словно она была не человеком, а швейцарским часовым механизмом.       Джордж принял дымящуюся чашку, сделал большой глоток и вдруг нахмурился, глядя на Эшли в упор. Полицейская привычка подмечать детали взяла верх над усталостью.       — Послушайте, мисс Эшли… — Джордж потер широкую переносицу. — Я видел Вас здесь в пятницу поздно вечером. В субботу Марта сказала, что Вы работали с самого открытия и до глубокой ночи. Вчера мы провели полдня у мадам Евы, а сегодня понедельник, половина восьмого утра, и Вы снова здесь.       Эшли замерла, аккуратно нарезая лимон.       — Вы вообще спите? — прямо спросил Джордж, и в его голосе послышались рычащие нотки. — Или этот старый скряга Лерой держит Вас в подсобке на цепи? Эшли мягко рассмеялась. Звук был тихим, вежливым, но совершенно лишенным настоящей радости.       — Все гораздо прозаичнее, мистер Джордж, — она поставила перед Аластором блюдце с чаем и идеальным ломтиком лимона. — Мистер Лерой здесь ни при чем. Просто Новый Орлеан — дорогой город, а одинокой девушке нужно как-то оплачивать счета. Утренние смены довольно спокойные, в них есть своя прелесть.       Она улыбнулась им обоим, но ее глаза остались непроницаемыми. Это была идеальная, гладкая ложь, сказанная с грацией дипломата.       Джордж ей не поверил. Когда Эшли извинилась и отошла к другому концу стойки, чтобы обслужить подошедшего клерка, полицейский повернулся к Аластору.       — Она его выгораживает, — глухо прорычал Джордж, сжимая кулак. — Я знаю таких начальников, Ал. Лерой видит, что девчонка одна, без семьи, без связей. Ей некуда пойти. Вот он и выжимает из нее все соки, заставляя работать в две смены за сущие копейки. Если я еще раз увижу, что она валится с ног… клянусь, я приду сюда с проверкой лицензии.       Аластор сделал изящный глоток чая. Аромат бергамота на секунду перебил запах сырости. Он не разделял праведного гнева своего друга. Напротив, он находил ситуацию… забавной.       Радиоведущий перевел взгляд на Эшли. «Валится с ног»? Джордж видел то, что хотел видеть — слабую жертву обстоятельств. Аластор же видел нечто иное. Он видел девушку, которая работала по восемнадцать часов в сутки, но при этом держала спину так прямо, словно к ее позвоночнику привязали стальной прут. Кожа по-прежнему фарфоровая, ни намека на синяки под глазами.       — Твое благородство делает тебе честь, Джордж, — бархатисто произнес Аластор, ставя чашку на блюдце. — Алчность — отвратительный порок. Мистер Лерой, несомненно, не самый порядочный человек в этом городе. Однако…       Он замолчал, дождавшись, когда Эшли снова пройдет мимо них, протирая стойку влажным полотенцем.       — Скажите, мисс Эшли, — Аластор чуть склонил голову набок, и его вежливая улыбка стала чуть шире. — Вы не боитесь довести себя до истощения? Вчера за обедом Вы и так… перегрелись. Боюсь, еще немного, и Вы просто сгорите на работе. Во всех смыслах. Это была провокация. Проверка. Он ждал, что она смутится, покраснеет или хотя бы отведет взгляд.       Эшли остановилась. Она повернулась к нему, сложила руки на уровне талии и посмотрела прямо в глаза за стеклом очков. Никакой паники. Никакого страха. Абсолютная, королевская дистанция.       — Благодарю Вас за заботу, мистер Делакруа, — ее голос был ровным и прохладным. — Уверяю Вас, я прекрасно знаю пределы прочности своего организма. И еще раз хочу сказать спасибо за вчерашний день. Передайте мадам Еве мое глубочайшее почтение.       Она не дала ему ни единой зацепки. Не стала оправдываться за «фокус» с огнем, не стала жаловаться на усталость. Она просто выстроила между ними непробиваемую стену придворного этикета, от которой харизма Аластора отскочила, не оставив ни царапины.       — Обязательно передам, — медленно ответил Аластор.       Впервые за долгое время он почувствовал странный укол азарта. Эта девушка была загадкой. Она лгала Джорджу о причинах своей работы. Она лгала всем своим видом. За этой скромной формой официантки и вежливым «Вы» скрывалось что-то еще.       «Что ж, — подумал Аластор, поднимаясь со стула и забирая трость. — Если ты так любишь играть в прятки, мисс Эшли, мы поиграем. Я умею ждать».

***

      Вечер опустился на Новый Орлеан густой, влажной духотой. Бар «Blue Note» снова надел свою привычную маску: газовые рожки отбрасывали дрожащие тени, сигарный дым висел под потолком плотными слоями, а звон бокалов сливался с гулом голосов. Компания заняла свой привычный столик в углу. Джордж, только успев опуститься на стул, бросил взгляд в сторону барной стойки и издал такой тяжелый, мученический вздох, что пламя свечи на их столе тревожно дрогнуло.       У стойки, с идеально ровной спиной и безупречно завязанным фартуком, стояла Эшли. Она ловко смешивала коктейль, не выказывая ни малейших признаков того, что на ногах она с самого рассвета.       — Клянусь, я завтра же приду сюда с инспектором по труду, — мрачно пробормотал Джордж, потирая лицо огромными ладонями. — Это уже не смешно, Ал. Девчонка себя в могилу загонит.       Аластор, элегантно закинув ногу на ногу, лишь вежливо улыбнулся, наблюдая за официанткой поверх своих очков. Он уже собирался отпустить какой-нибудь саркастичный комментарий о пользе изнурительного труда, как вдруг входная дверь бара распахнулась с такой силой, что жалобно звякнул колокольчик.       В зал, словно яркий, шумный ураган из перьев, блесток и дешевого парфюма, ворвалась Мимзи.       Она не шла — она действительно прискакала, игнорируя приветствия других посетителей, и целенаправленно направилась к их столику. Не спрашивая разрешения, Мимзи бесцеремонно втиснулась на диванчик прямо рядом с Аластором. Ее пухлая ручка, унизанная кольцами, тут же по-хозяйски легла на его плечо, сминая идеально отутюженную ткань пиджака.       Аластор не вздрогнул. Его улыбка не исчезла, но уголки губ едва заметно напряглись, а в глазах мелькнул тот самый холод, который Джордж обычно списывал на усталость. Радиоведущий ненавидел, когда нарушали его личное пространство, но Мимзи была одной из тех немногих заноз, которых он терпел в силу старого знакомства.       — Ал, дорогой! Мальчики! — прощебетала она на весь бар, обдавая Аластора запахом пудры и сладкого ликера. — Какая тоска на улице, скажите? Я решила, что просто обязана скрасить ваш вечер!       Эшли, заметив новую гостью за столиком, тихо подошла, держа в руках поднос с блокнотом. Ее лицо оставалось непроницаемым.       — Добрый вечер. Могу я предложить Вам меню или…       — Ой, давай без этих расшаркиваний, куколка, — перебила ее Мимзи, даже не удостоив Эшли взглядом. Она махнула рукой с таким пренебрежением, словно отгоняла назойливую муху. — Принеси мне джин-тоник. Льда побольше, а то у вас тут дышать нечем. И пошевеливайся, я умираю от жажды.       За столом повисла неловкая пауза. Фред нахмурился, а Джордж уже открыл рот, чтобы осадить нахалку, но Эшли опередила его. Ни тени обиды. Ни капли раздражения. Она лишь грациозно склонила голову.       — Как Вам будет угодно, мадам, — ее голос прозвучал с идеальной, придворной вежливостью. — Джин-тоник со льдом. Сию минуту.       Она развернулась и пошла к бару. Аластор проводил ее взглядом. Его забавляла эта сцена. Мимзи пыталась ее унизить, но в итоге сама выглядела невоспитанной простолюдинкой на фоне королевской выдержки простой официантки.       В этот момент на сцене старый Сэм взял неверный аккорд. Музыка споткнулась. Пальцы пианиста, скованные артритом и влажной погодой, отказывались слушаться. Он попытался выровнять ритм, но выдал грязную, фальшивую трель, от которой у многих в зале свело зубы.       Мимзи картинно закрыла уши руками.       — Боже правый, это же пытка! — взвизгнула она. — Сэм, дорогой, иди на пенсию! Ал, золотце, — она снова вцепилась в рукав Аластора, — спаси наши уши! Сыграй что-нибудь! Ты же гений!       Люди за соседними столиками, узнав местную радио-звезду, одобрительно загудели, поддерживая просьбу.       Аластор вздохнул, аккуратно, двумя пальцами снял руку Мимзи со своего плеча и грациозно поднялся.       — Что ж, раз публика требует, кто я такой, чтобы отказывать? — произнес он своим поставленным, глубоким баритоном.       Он подошел к пианино, мягко похлопал благодарно кивнувшего Сэма по плечу и сел на банкетку. Аластор поправил манжеты, выпрямил спину. На мгновение его взгляд метнулся к барной стойке. Эшли как раз ставила бокал с джином на поднос.       «Смотри внимательно, моя робкая птичка, — подумал он, вспоминая, как неуверенно она тыкала одним пальцем в клавиши несколько дней назад. — Посмотрим, умеешь ли ты ценить настоящее мастерство».       Его руки опустились на черно-белую панель.       Это было потрясающе. Пальцы Аластора летали по клавишам с пугающей скоростью и невероятной точностью. Он играл сложнейший, энергичный рэгтайм. Ни одной фальшивой ноты. Ни единой запинки. Ритм был выверен до миллисекунды, словно играл не человек, а идеально настроенный математический механизм. Звуки водопадом обрушились на зал, заставляя людей отбивать такт ногами.       Но пока бар взрывался аплодисментами, Аластор смотрел только на Эшли. Она стояла у стойки, протирая чистое блюдце белоснежным полотенцем. Она слушала. Ее голова была слегка наклонена, глаза прикрыты. Но на ее лице не было ни восторга, ни зависти, ни трепета. Только тихая, снисходительная печаль.       Он закончил на мощном, раскатистом аккорде. Зал взорвался овациями. Мимзи визжала громче всех. Аластор встал, изящно поклонился публике, но вместо того, чтобы вернуться за столик, направился прямо к барной стойке.       Он облокотился на темное дерево, тяжело дыша после интенсивной игры, но не теряя своей фирменной улыбки.       — Ну как Вам, мисс Эшли? — спросил он, и в его голосе сквозило откровенное самодовольство хищника, уверенного в своем триумфе. — Надеюсь, это звучало немного лучше тех… гамм, которые Вы пытались освоить на днях?       Эшли отложила полотенце. Она подняла на него глаза — ясные, древние и абсолютно спокойные. В них отражался свет газовых ламп.       — Это было безупречно, мистер Делакруа, — ее голос прозвучал тихо, но каждое слово падало между ними, как капля ледяной воды. — Ваша техника не знает изъянов. Скорость, ритм, нажатие — все математически совершенно.       Улыбка Аластора стала чуть шире. Он ждал именно этого.       — Но, — Эшли слегка склонила голову набок, и ее взгляд проник, казалось, сквозь его стекла, сквозь его костюм, прямо в ту пустоту, которую он прятал внутри. — Это было совершенно без души. Вы заставляете инструмент работать на Вас, но Вы его не любите. Вы не играете музыку. Вы ее рассчитываете.       В баре по-прежнему играл джаз и смеялись люди, но для Аластора на секунду наступила мертвая тишина. Слова ударили точно в цель, вернув ему его же собственную фразу недельной давности. Но если он тогда бросил это ради высокомерной насмешки, то она произнесла это как непреложный факт. Как диагноз.       Улыбка Аластора дрогнула. Всего на долю секунды, на один неуловимый удар сердца, идеальная маска радиоведущего дала трещину. Это был даже не гнев — это было искреннее, глубокое изумление хищника, который вдруг обнаружил, что добыча умеет читать его мысли. Он слегка наклонился над барной стойкой, и их разделило лишь узкое пространство полированного дерева. Аластор быстро вернул себе самообладание, но его улыбка стала острее, приобретя оттенок опасного, искреннего любопытства. Стекло очков поймало тусклый свет газового рожка.       — Жестокий, но бесконечно интригующий вердикт, мисс Эшли, — его голос зазвучал тише, превратившись в бархатный, обволакивающий полушепот, предназначенный только для ее ушей. Публика вокруг все еще гудела, обсуждая его триумф, но здесь существовали только они двое. — Вы препарируете мое выступление с хладнокровием опытного хирурга. Откуда же у скромной труженицы Нового Орлеана такие тонкие познания в музыкальной анатомии? Вы тайно посещали консерваторию между Вашими бесконечными сменами?       Эшли медленно моргнула. Наваждение, вызванное звуками инструмента, рассеялось. На секунду она перенеслась мыслями в тронный зал Преисподней, где ее отец, Люцифер, часами играл на скрипке. Он вливал в каждую ноту свою тоску по Небесам, свою любовь, свой гнев и свою первозданную, сокрушительную мощь. Музыка отца заставляла плакать даже самых жестоких демонов Гоэтии. По сравнению с этим, идеальная техника Аластора была лишь красивой, но пустой механической шкатулкой.       Она посмотрела на радиоведущего ясным, спокойным взглядом.       — Нет, мистер Делакруа. У меня папа — музыкант, — просто ответила она, аккуратно протирая белоснежным полотенцем безупречно чистый стакан. — Он всегда говорил, что инструмент — это продолжение души. Если душе нечего сказать, то даже самые быстрые пальцы будут издавать лишь красивый шум.       Аластор чуть прищурился. В его голове с легким щелчком закрутились шестеренки аналитического ума. Он вспомнил вчерашний обед, адски острое рагу и тот невозможный золотисто-голубой огонек, который она так легкомысленно объяснила папиной стряпней.       — Музыкант, — протянул Аластор, пробуя это слово на вкус. — А еще, как мы выяснили вчера, выдающийся химик-экспериментатор, способный создать соус, бросающий вызов здравому смыслу. И, судя по всему, весьма своеобразный родитель. Музыкант, химик, отец… Многогранная личность, не находите?       — Вы даже не представляете насколько, — уголки губ Эшли чуть дрогнули в легкой, искренней полуулыбке.       Это была первая настоящая, теплая эмоция, которую она ему показала, но вызвана она была воспоминаниями об отце, а не обаянием стоящего перед ней мужчины. Аластор попытался мысленно нарисовать портрет этого человека. Наверное, какой-нибудь эксцентричный богемец, живущий в нищете, одержимый джазом и химикатами, оставивший дочь выживать самостоятельно.       — Ал, сладкий мой! — громкий, пронзительный голос Мимзи грубо разорвал их уединенный пузырь тишины.       Она подлетела к стойке, оттеснив какого-то бедолагу-клерка, и повисла на руке Аластора.       — Ты был просто божественен! Я чуть не расплакалась! — Мимзи стрельнула презрительным взглядом в сторону Эшли. — Эй, где мой джин-тоник? Я же просила льда побольше! Ты что, уснула стоя?       Эшли молча, с неизменной аристократической грацией, поставила перед ней запотевший бокал на картонную подставку.       — Ваш джин-тоник, мадам. Приятного вечера.       Аластор позволил Мимзи увести себя обратно к столику. Он шел, окруженный вниманием, восхищением и смехом, но его мысли все еще оставались у барной стойки. Эшли не только разгадала его секрет — она озвучила самую суть его натуры.

«Совершенно без души».

      Он опустился на стул рядом с мрачным, вздыхающим Джорджем и посмотрел на свои руки — длинные, ловкие пальцы безупречного пианиста и безупречного серийного убийцы. Никто и никогда не говорил с ним так откровенно и так… безразлично к его чарам.       Игра в кошки-мышки становилась пугающе увлекательной. И впервые в своей идеально спланированной жизни Аластор не был до конца уверен, кто из них двоих — хищник, а кто — добыча.