Реквием Рая

      Новый Орлеан жил по своим собственным, тягучим законам времени. Дни здесь плавились под безжалостным луизианским солнцем, а ночи остывали медленно, отдавая накопленный жар мощеным улицам, кирпичным стенам и густым, темным водам Миссисипи.       Для Эшли эта неспешность была спасением. После вечности, проведенной в стерильных, застывших чертогах Рая, и хаотичного, пульсирующего ритма Преисподней, этот земной город казался ей уютной колыбелью. Здесь можно было просто быть.       С того вечера, когда Аластор сел за пианино, прошла неделя. Неделя, состоящая из бесконечного звона кофейных чашек, густого сигарного дыма, хриплых джазовых мелодий и усталых, но довольных лиц посетителей «Blue Note». Эшли продолжала брать двойные смены, чем доводила Джорджа до приступов праведного гнева. Полицейский каждый раз, заходя в бар, тяжело вздыхал, качал головой и грозился привести инспектора. Эшли лишь мягко улыбалась в ответ, протирая стойку. Работа была ее якорем. Пока руки были заняты, а разум сосредоточен на заказах, в голове не звучал голос Адама, не хрустели ломающиеся крылья и не всплывало испуганое лицо Лилит.       Но в этой рутине появилась новая, совершенно непредсказуемая переменная. И звали ее Аластор Делакруа.       В тот вечер пятницы, когда стрелки часов перевалили за полночь, а последний подвыпивший завсегдатай покинул бар, Эшли привычно перевернула табличку на двери надписью «Закрыто» наружу. Она погасила газовые лампы в зале, оставив лишь одну дежурную у кассы, пересчитала выручку и, сняв фартук, аккуратно повесила его на крючок в подсобке.       Когда она вышла на улицу, густой туман уже успел заполнить Французский квартал. Он клубился у ног, скрадывая звуки шагов и превращая свет уличных фонарей в размытые, болезненно-желтые пятна. Эшли поправила воротник своего легкого, потертого пальто и сделала вдох. Воздух пах речной тиной, гниющими листьями и чем-то неуловимо сладким — запахом увядающих магнолий.       — Поздний час для одиноких размышлений, мисс Эшли, — раздался из тумана знакомый, безупречно поставленный баритон.       Эшли не вздрогнула. Ее тело, созданное из божественного и демонического начал, не знало человеческого рефлекса испуга. Она медленно повернула голову. Из густой белесой дымки, словно сотканный из самих теней города, выступил Аластор. На нем был его неизменный идеально скроенный костюм, на голове — щегольская шляпа, а в руках он элегантно крутил трость с серебряным набалдашником. В тусклом свете фонаря блеснуло стекло его монокля.       — Мистер Делакруа, — Эшли слегка, едва заметно склонила голову в знак приветствия, сохраняя ту самую королевскую дистанцию, которая так его интриговала. — Вы задержались в городе? Ваш эфир закончился несколько часов назад.       Аластор подошел ближе, останавливаясь ровно на границе ее личного пространства. Он улыбался — вежливо, обходительно, но в уголках его глаз прятался холодный, расчетливый блеск.       — О, пустяки. Я просто наслаждался ночным воздухом. Знаете ли, после душной студии легкая прогулка очищает мысли, — его голос звучал гладко, как шелк. И это была абсолютная ложь. Он простоял в этом переулке почти сорок минут, вдыхая сырость, просто дожидаясь, когда щелкнет замок на двери бара. Зачем? Он сам ответил себе на этот вопрос предельно логично: она была аномалией. Аномалии требуют изучения. — И, раз уж нам по пути, мой долг джентльмена категорически протестует против того, чтобы Вы шли домой в одиночестве.       Эшли чуть приподняла брови. На ее губах заиграла легкая, снисходительная полуулыбка.       — Благодарю Вас за заботу, мистер Делакруа, но в этом нет совершенно никакой необходимости. Мой пансион находится всего в нескольких кварталах отсюда. К тому же, я уже доказывала, что могу постоять за себя. Вы забыли инцидент в порту с Мартой?       Аластор мягко, но снисходительно рассмеялся, взмахнув свободной рукой в перчатке.       — Чистейшее, дистиллированное везение, уверяю Вас! — парировал он, делая шаг рядом с ней и всем своим видом показывая, что отказ не принимается. — Эти портовые крысы были пьяны до беспамятства. Они испугались собственной тени. А при Вашей комплекции, мисс Эшли, — он выразительно окинул взглядом ее хрупкую фигуру, — Вас скорее унесет свежим порывом ветра с Миссисипи, чем Вы сможете оказать реальное сопротивление. Вы же весите немногим больше, чем моя трость.       — Мой вес не определяет мою силу, — спокойно ответила она, начиная неспешный шаг по брусчатке.       — Законы физики с Вами бы поспорили, — хмыкнул радиоведущий, подстраиваясь под ее ритм. — В следующий раз в подворотне Вам могут попасться люди с более крепкими нервами. Или, что еще хуже, грабители, не отягощенные моральными дилеммами. Позвольте мне стать Вашим щитом от суровых реалий этого порочного города. Исключительно в целях поддержания общественного порядка, разумеется.       Эшли скосила на него глаза. Дьявол кроется в деталях, а этот человек состоял из них целиком. Он оправдывал свое присутствие законами физики, ветром и заботой об общественном порядке. Люцифер, когда хотел провести с ней время в Пекле, придумывал такие же нелепые предлоги: «Эстер, мне срочно нужно твое экспертное мнение о том, как горят эти новые души, иначе адская бюрократия рухнет!». Мужчины, будь то падшие архангелы или земные радиоведущие, были удивительно схожи в своем нежелании признавать простую привязанность.       — Как Вам будет угодно, мистер Делакруа, — ее голос прозвучал с мягкой покорностью, в которой, однако, не было ни капли слабости. — Но если на нас действительно нападут, чур, я буду защищать Вас. Было бы ужасно жаль, если бы Ваш безупречный пиджак испачкался в уличной грязи.       Аластор, собиравшийся сделать элегантный вдох, слегка поперхнулся воздухом. Его шаг на долю секунды сбился. Он посмотрел на нее сверху вниз, ожидая увидеть насмешку, но лицо Эшли было абсолютно серьезным. И вдруг Аластор рассмеялся. На этот раз это был не его фирменный, поставленный смех радио-звезды, а искренний, чуть хриплый звук, вырвавшийся из самой груди.       — Договорились, моя храбрая воительница, — ответил он, лукаво сверкнув глазами. — Я полностью доверяю свою жизнь Вашим хрупким рукам.       Так началась их странная, негласная традиция.       Каждый вечер, стоило Эшли закрыть бар, как из тумана, теней или из-за угла ближайшего здания непременно появлялся Аластор. Его отговорки становились все более изощренными и забавными в своей нелепости.       Во вторник он заявил, что его врач настоятельно рекомендовал ему пешие прогулки перед сном для улучшения пищеварения (хотя Эшли знала, что он презирает врачей). В среду он сослался на то, что в этом районе якобы появилась стая бродячих собак, и его трость — единственное, что спасет ее от неминуемого растерзания. В четверг он просто сказал, что заблудился, задумавшись о сюжете для новой радиопередачи, и теперь ему нужен проводник (при том, что он знал Новый Орлеан лучше, чем линии на собственной ладони).       Эшли принимала эти правила игры. Она никогда не разоблачала его ложь. Для нее эти ночные прогулки стали удивительным временем спокойствия. Аластор не пытался к ней прикоснуться. Он выдерживал идеальную, непреодолимую дистанцию ровно в один шаг, словно между ними было натянуто невидимое силовое поле. Для существа, чье тело помнило безжалостные удары Адама, эта физическая неприкосновенность была ценнее золота. Аластор стал ее безопасной зоной.       А для Аластора Эшли превратилась в самую сложную головоломку из всех, что он когда-либо встречал.       Он привык к тому, что люди легко читаемы. Их желания были примитивны: деньги, власть, похоть, страх. Но Эшли… Эшли не желала ничего. Она работала на износ, но не копила богатств. Она была красива той нездешней, болезненной красотой, от которой мужчины сворачивали шеи, но она не пользовалась этим, одеваясь в закрытые, простые платья и прячась за вежливой улыбкой.       Во время их прогулок они много разговаривали. Точнее, Аластор расставлял словесные ловушки, а Эшли с грацией балерины перешагивала через них, отвечая абсолютной, дезориентирующей правдой, которую он принимал за сложную метафору.       — Вы кажетесь мне человеком, который бежит от своего прошлого, мисс Эшли, — заметил Аластор как-то ночью, когда они шли вдоль чугунной ограды городского кладбища. Туман обволакивал каменные склепы, придавая месту зловеще-романтичный вид. — Вы работаете так, словно боитесь остановиться. Кто Вас преследует? Жестокий кредитор? Или, быть может, разбитое сердце?       Эшли провела кончиками пальцев по холодному металлу ограды. Металл отозвался глухим звоном.       — Скорее, жестокий воспитатель, — тихо ответила она, глядя прямо перед собой. — Мой… опекун. Он был очень строгим человеком. Он считал, что я не заслуживаю того места, где живу.       — Вот как? — Аластор чуть склонил голову, его внутренний хищник насторожился. Любая деталь о ее прошлом была на вес золота. — Классическая история. Деспотичный родственник, пытающийся сломать свободолюбивую душу. И какими же методами он пользовался? Запирал Вас в комнате? Лишал ужина?       — Он ломал мне кости, — голос Эшли прозвучал так ровно и обыденно, словно она говорила о погоде. — Любил пересчитывать каждую косточку, ломая их поочередно. Иногда резал меня, проверяя сколько крови вытечет из раны.       Аластор остановился. Его рука крепче сжала трость. Улыбка на его лице застыла, а в глазах на мгновение вспыхнуло что-то по-настоящему темное и жуткое. Серийный убийца внутри него, имевший свой собственный, извращенный кодекс чести, не терпел насилия над теми, кто слабее. Насилие над беззащитным ребенком? В системе координат Аластора Делакруа такой человек заслуживал медленного, очень медленного свежевания под аккомпанемент веселого джаза.       — И где же сейчас этот… выдающийся педагог? — обманчиво мягко спросил он, прищурившись. — Надеюсь, он получил по заслугам?       — О, он очень уважаемый человек, — Эшли грустно улыбнулась, вспоминая сияющего, высокомерного Адама, купающегося в лучах божественной славы на Небесах. — Его все восхваляют. И нет, мистер Делакруа, он не получил по заслугам. Справедливость — это выдумка тех, кто живет среди простых людей. Те, кто пишут правила, редко им подчиняются.       Аластор хмыкнул, возобновляя шаг. Ее цинизм поразил его. Он ожидал слез, жалоб, просьб о сочувствии. Но в ее голосе было лишь спокойное принятие факта.       — Вы удивительно стоически относитесь к несправедливости мира, — заметил он, внимательно изучая ее профиль в свете фонаря. — Большинство людей на Вашем месте были бы переполнены гневом. Жаждой мести.       — Гнев утомляет, — пожала плечами Эшли. — К тому же, у меня был отец. Он… уравновешивал ситуацию.       — Ваш отец, — Аластор вспомнил их разговор в баре. — Музыкант и химик. Он не мог защитить Вас от этого опекуна?       — Мой отец долгое время даже не знал о моем существовании, — Эшли посмотрела на ночное небо, затянутое тучами, словно пытаясь разглядеть за ними звезды. — Но когда узнал… он принял меня. Он любил яблоки, красивые костюмы и абсолютную свободу. Знаете, в его доме всегда было шумно. Там собрались все те, кого отвергли остальные.       — Звучит как приют для богемы, — Аластор усмехнулся, рисуя в воображении общину художников-неудачников и спившихся поэтов. Как же он ошибался, не подозревая, что она описывает Круги Ада и демонов Гоэтии. — Ваш отец, должно быть, весьма эксцентричный джентльмен.       — О, Вы бы точно нашли с ним общий язык, мистер Делакруа, — Эшли повернулась к нему и искренне улыбнулась. — Вы оба любите носить маски и делать вид, что контролируете ситуацию, даже когда у вас горит шляпа.       Аластор удивленно приподнял бровь, но не нашел, что ответить. Эта девушка умела обезоруживать его одной фразой.       К концу второй недели их прогулки стали неотъемлемой частью ночного пейзажа Нового Орлеана. Двое людей — высокая, элегантная тень с тростью и хрупкая, прямая как струна фигура в светлом пальто — медленно шли по брусчатке, разделенные невидимой чертой.       В пятницу вечером город решил напомнить о своем капризном характере. Когда они прошли уже половину пути до пансиона Эшли, небо внезапно разверзлось. Это не был легкий моросящий дождь; это был настоящий луизианский ливень, который обрушился на улицы сплошной, тяжелой стеной воды. Капли были размером с виноградину, они с шумом били по крышам, мгновенно превращая дороги в бурлящие реки.       — Проклятье! — Аластор еле успел схватить свою шляпу, которую порыв ветра попытался сорвать с головы. — Мисс Эшли, сюда! Быстрее!       Они побежали к ближайшему укрытию. Им оказался широкий, увитый диким плющом козырек старого двухэтажного дома — как раз того самого пансиона, где снимала комнату Эшли. Они взбежали по деревянным ступенькам на веранду, тяжело дыша.       Аластор снял шляпу и раздраженно стряхнул с нее воду. Его идеальный костюм потемнел от влаги, а волосы, обычно уложенные волосок к волоску, теперь слегка вились от влажности, падая на лоб. На мгновение он потерял свой глянцевый, безупречный вид, став похожим на обычного, слегка растрепанного человека.       Эшли стояла рядом, прислонившись спиной к деревянной стене. Ее тонкое пальто промокло насквозь, прилипнув к телу, а собранные волосы растрепались, тяжелыми мокрыми прядями спадая на плечи. Она дрожала — не от холода (ее тело не мерзло), а от внезапного, резкого звука грома, который слишком сильно напомнил ей раскаты божественного гнева.       Они стояли в полумраке веранды. Дождь отрезал их от остального мира сплошной водяной завесой. Шум ливня был настолько громким, что казалось, будто они находятся на дне океана.       Аластор повернулся к ней, доставая из внутреннего кармана пиджака сухой шелковый платок.       — Вы промокли до нитки, — его голос, лишенный обычной театральной окраски, прозвучал неожиданно низко и хрипло. — Возьмите. Вам нужно немедленно переодеться в сухое, иначе к утру Вы сляжете с жесточайшей пневмонией, и мистеру Лерою придется самому стоять за барной стойкой.       — Я не заболею, мистер Делакруа, не переживайте. А от Вам нельзя терять Ваш голос. Может, зайдете? Я сделаю чай.       Двойной подтекст.       Так бы непременно подумал Аластор, окажись на ее месте Мимзи или любая другая дама Нового Орлеана. Приглашение в комнату к незамужней девушки посреди ночи редко оставляло простор для фантазии. Особенно подобный жест со стороны белой леди по отношению к креолу. Но Эшли… Он не знал почему, но был абсолютно уверен: в словах этой странной, промокшей насквозь девушки не было ни капли кокетства или скрытого умысла. Только искрянняя, почти домашняя забота.       — Пожалуй… соглашусь, — медленно произнес он, слегка склонив голову. — Если это будет черный чай с долькой лимона.       — И с медом, — добавила Эшли, поворачиваясь к скрипучей деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, где располагалась ее комната.       — Он сладкий, — слегка сморщился Аластор, делая осторожны шаг за ней.       — Мед смягчает слизистую горла и уменьшает воспаления, — в ее голосе прозвучали теплые нотки. — Как раз то что Вам нужно, чтобы завтрашний эфир прошел без потери голоса. Идемте, пока Вы окончательно не замерзли.       Лестница под ногами Аластора стонала, как старый блюзмен, доживающий свои последние дни в сыром подвале. Узкий коридор пансиона полнился густыми, тяжелыми тенями, которые, казалось, липли к стенам вместе с запахом дешевого воска и застоявшейся влаги. Когда дверь комнаты под самой крышей наконец закрылась, отсекая яростный рокот ливня, в помещении воцарилась тишина — хрупкая, почти осязаемая, нарушаемая лишь редким стуком капель по черепице.       Аластор остался стоять у порога. Вода тяжелыми струями стекала с полей его шляпы, превращая безупречно скроенный бордовый пиджак в нечто бесформенное, холодное и неподъемное. На полу мгновенно образовалась темная лужа, отражающая тусклый свет единственной лампы. Он выглядел как хищник, угодивший в капкан непогоды, но даже в этом плачевном состоянии он упрямо держал спину прямо, словно к его позвоночнику был прибит стальной прут.       Эшли бесшумно сбросила свое мокрое пальто, повесив его на крючок у двери.       — Вы продрогли до самых костей, мистер Делакруа, — негромко произнесла она, направляясь к узкой кровати. Она потянула за край тяжелого шерстяного пледа и протянула его гостю. — Снимите пиджак. Я повешу его у плитки, так он успеет хотя бы немного обсохнуть, пока…       — Благодарю за заботу, мисс Эшли, — голос Аластора прозвучал с его фирменной, бархатной мягкостью, но в нем отчетливо лязгнул металл. Он даже не шелохнулся, чтобы взять плед. Его рука, затянутая в промокшую перчатку, лишь крепче сжала серебряный набалдашник трости. — Но джентльмен не позволяет себе вольностей в костюме, находясь в присутствии леди. Мой портной использовал превосходную английскую шерсть — уверяю вас, она высохнет прямо на мне, не доставив мне ни малейшего неудобства.       Эшли замерла на секунду, глядя на него. Она видела, как побелели его костяшки пальцев, как мелко, почти незаметно вздрагивают его плечи от пробирающего холода. Но она также видела нечто большее — его границы были выстроены из камня и колючей проволоки. Его «доспех» был его единственной защитой от мира, и лишить его пиджака сейчас значило содрать с него кожу.       Она не стала настаивать. Не стала уговаривать или взывать к здравому смыслу. Она просто кивнула, принимая его условия, и опустила плед на край кровати.       — Как Вам будет угодно, мистер Делакруа. Садитесь к столу.       Этот простой отказ от борьбы заставил Аластора едва заметно расслабиться. Он грациозно — насколько это позволяли хлюпающие ботинки — прошел к единственному стулу и сел, стараясь не обращать внимания на то, как ледяная ткань рубашки липнет к лопаткам. Эшли тем временем занялась делом. Она зажгла небольшую спиртовую плитку в углу. Через несколько минут комнату наполнил густой, честный аромат черного чая. Она поставила перед Аластором простую керамическую кружку, от которой валил густой пар, и пододвинула небольшую баночку без этикетки.       — Ваш чай. И, пожалуйста, добавьте мед.       Аластор с сомнением приподнял бровь, глядя на янтарную, тягучую жидкость.       — Я всегда считал, что горячий чай и лимон — предел медицинской мысли.\       — Мед обволакивает слизистую и консервирует тепло внутри, не давая холоду пробраться глубже, — Эшли села напротив, обхватив свою чашку ладонями. — Вашим связкам сейчас нужно расслабление. Мед — это то, что позволит Вам завтра звучать так, будто этого дождя никогда не было. Мой папа всегда держал его при себе после долгих выступлений.       Аластор, ворча что-то о «сомнительных народных средствах», все же зачерпнул ложку меда. Обжигающе-сладкий, терпкий жар мгновенно разлился по горлу, снимая противное свербение. Он сделал долгий глоток и, наконец, позволил себе осмотреться.       Стекла его очков запотели, и он аккуратно протер их сухим краем платка, прежде чем снова надеть их. Его взгляд скользнул по стенам комнаты.       — Знаете, мисс Эшли, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала та самая интонация, за которую его обожали радиослушатели, — у вас здесь… пугающе пусто. Я видел камеры заключенных в городской тюрьме, которые выглядели более обжитыми. Ничего не расставлено, никаких милых женских безделушек, ни одной рамки с фотографией. Словно вы въехали сюда час назад и собираетесь исчезнуть через пять минут после нашего чаепития.       — У меня просто не так много вещей, мистер Делакруа. И я не вижу в них большого смысла. Пара платьев, две-три пары туфелек, гребень. Зачем больше?       Аластор чуть склонил голову набок, и свет лампы хищно блеснул в его очках.       — Парфюмы? Фотографии близких? Хоть какая-то памятная мелочь? — он с искренним, почти детским недоумением приподнял бровь. — У каждого человека, даже у самого закоренелого бродяги, есть хоть одна сентиментальная безделушка. Кружевная салфетка, доставшаяся от матери, или засохший цветок. Какая-то деталь, которая говорит: «Я существую, и у меня есть история».       Произнося это, Аластор вдруг замолчал. Его обоняние, обостренное годами охоты и внимания к деталям, уловило нечто странное. Он глубоко вдохнул влажный, нагретый чайным паром воздух комнаты. От Эшли всегда странно пахло. Никакой тяжелой цветочной пудры, как у Мимзи, никакой розовой воды. Лишь тонкий, едва уловимый, он напоминал о свежих, еще зеленых яблоках и… озоне.       Этот запах — резкий, чистый, какой бывает в воздухе за секунду до того, как небо расколет молния. Аластор нахмурился. Как озон может исходить от живого человека? Это противоречило физике, биологии и здравому смыслу. Казалось, будто гроза не просто окружает ее снаружи, а живет где-то внутри этой хрупкой грудной клетки.       — У меня нет безделушек, — голос Эшли вырвал его из раздумий. Она смотрела на него прямо и ясно. — Даже когда я жила с отцом, в его огромном доме, у меня не было «своих» вещей. Всё, что мне действительно дорого, всегда со мной. Оно встроено в меня.       — Всё с вами? — Аластор хмыкнул, пряча минутное замешательство за привычным сарказмом. — Звучит поэтично, но крайне непрактично. Воспоминания — плохой щит от одиночества, Эшли. Их нельзя потрогать, когда мир становится слишком холодным. Эшли отставила кружку на стол. Ее движения были пугающе плавными.       — У меня нет фотографий на полках, мистер Делакруа. Но у меня есть вещи, которые я не снимаю никогда.       — Покажете? — в глазах Аластора вспыхнул искренний, хищный интерес. Любая деталь, способная дать зацепку к ее истинной природе, была для него важнее, чем все золото Луизианы.       Эшли помедлила лишь мгновение. Ее пальцы поднялись к воротнику светлого платья. Она потянула за две тонкие, почти невидимые серебряные цепочки, скрытые под тканью. Звенья тихо, мелодично звякнули, и на свет лампы легли два кулона.       Аластор подался вперед так резко, что стул под ним жалобно скрипнул. Его улыбка на мгновение застыла, превратившись в ровную линию.       Кулоны были выполнены с такой ювелирной точностью, которую редко встретишь в обычных мастерских. Верхний представлял собой идеальную шестиконечную звезду, сплетенную из тончайшего серебряного кружева. В самом ее центре тусклым, но глубоким багровым светом горел крупный рубин, похожий на каплю застывшей крови. От этой вещи веяло строгой, почти холодной правильностью и какой-то древней, небесной властью.       Но всё внимание Аластора приковал нижний, более массивный кулон. Это был идеально ровный серебряный круг, внутри которого была заключена перевернутая пентаграмма. Между лучами звезды, переплетаясь в смертельных объятиях, извивались искусно выкованные змеи с крошечными чешуйками. На боковых гранях круга висели миниатюрные литые яблоки, а в центре располагалась сложная вязь из рун, которые казались живыми в неверном свете.       Аластор почувствовал, как во рту пересохло. Он нервно сглотнул, и его кадык дернулся. Иллюзия «фарфоровой куколки», «белой лилии», упавшей в грязь Нового Орлеана, только что с треском рассыпалась. Этот символ не был украшением. Он был заявлением.       — Пентаграмма… — его голос стал сухим, лишенным всякого налета театральности. — Это… Вам тоже отец подарил?       — Да, — спокойно ответила Эшли. Ее пальцы нежно, почти благоговейно коснулись змей и яблок. — Он подарил мне его, когда я начала сама покидать свою комнату без страха. А верхний — подарок от дяди. Он был моим воспитателем очень-очень давно.       Она говорила о пентаграмме так просто, словно это был медальон с ликом святого. Аластор откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри него с легким щелчком закрутились шестеренки, перестраивая всё, что он знал об этой девушке.       Музыкант. Химик. Человек, который дарит своей дочери перевернутую звезду со змеями. От какого именно опекуна, ломавшего ей кости — она сбежала к такому отцу? И кем, черт возьми, был этот отец, если его подарки выглядели так, будто их ковали в кузнях самой Преисподней?       — Ваш отец… — Аластор попытался вернуть лицу расслабленное выражение, но его взгляд то и дело возвращался к серебряным змеям на ее груди. — Должно быть, он весьма эксцентричный джентльмен. Большинство отцов предпочитают видеть на своих дочерях жемчуг или скромные крестики.       — Мой отец считает, что истина всегда важнее скромности, — Эшли аккуратно убрала цепочки обратно под платье. Холодный металл снова скрылся под тканью, но Аластор продолжал видеть его перед глазами. — Эти кулоны — единственное, что связывает меня с домом.       Она встала и подошла к окну. Дождь снаружи начал стихать, превращаясь в мелкую, нудную изморозь. Аластор смотрел на ее спину, на то, как она снова стала «простой официанткой», и понимал, что эта тихая девушка только что показала ему край бездны, глубина которой не снилась даже ему.       — Дождь почти закончился, мистер Делакруа, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Вам пора. Голосу нужен отдых.       Аластор поднялся. Он поправил промокший пиджак, взял трость и надел шляпу. Его одежда всё еще была влажной, но он больше не чувствовал холода. Внутри него горел азартный, опасный огонь.       — Благодарю за гостеприимство, мисс Эшли, — он отвесил ей безупречный поклон. — Этот мед… я запомню его вкус. Как и ваши украшения.       — Доброй ночи, Аластор, — ответила она.       Когда дверь за ним закрылась, Аластор медленно пошел по коридору. Он улыбался — на этот раз широко, обнажая зубы, и эта улыбка была искренней. Он только что понял, что в этом проклятом городе, пропахшем джазом и грехом, он нашел не просто загадку. Он нашел ту, кто пахнет озоном и носит на шее дьявольский атрибут. И игра в кошки-мышки обещала стать самой увлекательной за всю его жизнь.