Реквием Рая

      Новый Орлеан умел менять маски быстрее, чем уличный фокусник на Бурбон-стрит. Еще ночью он задыхался от проливного, яростного ливня, который смывал грязь с брусчатки и заставлял прятаться даже самых отчаянных полуночников, а уже к полудню субботы город буквально плавился под безжалостным, ослепительным луизианским солнцем. Влажный, тяжелый зной поднимался от земли густыми волнами, превращая остатки ночной воды в удушливый пар. Воздух Французского квартала стал плотным, тягучим, пропитанным запахами жареных пончиков-бенье, пережаренного кофе с цикорием, речной тины из порта и раскаленного кирпича.       В крошечной каморке под самой крышей пансиона было тихо. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь единственное маленькое окошко, резали полумрак золотыми полосами, в которых лениво кружились пылинки.       Эшли устроилась у стола, неторопливо и плавно потягивая чай из простой глиняной кружки. Комната почти полностью проветрилась, но ее обостренное, нечеловеческое обоняние все еще улавливало едва заметные, призрачные следы ночного гостя. Пахло дорогим табаком, мокрой английской шерстью пиджака и чем-то горьким, едва уловимым — шлейфом старой, запекшейся крови, который въелся в ауру Аластора так глубоко, что никакой дорогой парфюм не мог его скрыть. Эшли этот запах не пугал. В Преисподней, в доме ее отца Люцифера, грешники и демоны пахли куда хуже. Жестокость Аластора была ей понятна, она имела земные, хищные мотивы. Это было гораздо безопаснее, чем непредсказуемый, ослепляющий гнев Небес, который всегда бил без предупреждения под фанфары праведности.       Она сделала еще один глоток, наслаждаясь тишиной своего законного выходного, когда тишину коридора бесцеремонно разорвал грохот.       Тяжелые, быстрые шаги прозвучали на скрипучей лестнице, а затем в дверь застучали — громко, часто, с чисто южной экспрессией. Эшли не вздрогнула. Спокойно поставив кружку на стол, она поднялась, поправила подол своего простого домашнего платья и пошла открывать.       На пороге, обмахиваясь кружевным веером и тяжело дыша после подъема на мансарду, стояла Марта. Ее яркое хлопковое платье в цветочек казалось взрывом красок на фоне блеклых обоев коридора, а темные кудряшки забавно прыгали у лица от каждого движения.       — О Господи, Эшли! Ну и жарища у тебя на лестнице, можно цыплят запекать! — Марта без приглашения шагнула внутрь, мгновенно заполняя собой всё скромное пространство каморки. — Ты почему до сих пор заперта? Джордж еле-еле вытряс из твоего мистера Лероя этот выходной, а ты сидишь тут в темноте, как затворница в монастыре!       — Здравствуй, Марта, — мягко улыбнулась Эшли, прикрывая за ней дверь. — Я как раз заварила свежий чай. Проходи, присаживайся к столу. Налью тебе кружку?       Марта всплеснула руками, округлив глаза, и замахала на нее веером с таким видом, словно ей только что предложили выпить яд.       — Какой чай, Эшли?! В такую духоту пить кипяток? Нет уж, уволь! Никакого чая. Мы немедленно идем гулять. Живой оркестр в парке уже настраивает инструменты, на Ройал-стрит выставили новые лотки, а ты собираешься тратить день на сидение в четырех стенах? Ну уж нет, я не позволю тебе зачахнуть. Живо приводи себя в порядок, я жду!       Эшли поняла, что спорить бесполезно. Да и, честно говоря, ей не хотелось. Марта была одной из немногих ниточек, которые связывали её с настоящей, теплой человеческой жизнью, где не нужно было постоянно ждать удара или держать спину прямой перед армиями ангелов или демонов.       Через двадцать минут они уже шли по тенистой стороне улицы, прячась под навесами магазинов. Город днем оглушал. Эшли шла чуть позади Марты, внимательно вглядываясь в лица прохожих. Люди смеялись, спорили из-за цен на овощи, обмахивались газетами, мужчины приподнимали шляпы при виде дам, а мальчишки-газетчики звонкими голосами выкрикивали заголовки свежих выпусков. Этот мир был несовершенным, грязным, полным несправедливости, но он был живым.       Марта уверенно вела ее сквозь толпу, увлекая вглубь Французского квартала, туда, где располагались лавки старьевщиков и антикварные магазины. Эшли любила эти места. Здесь, среди пыльных витрин, старой мебели из махагони, потертых подсвечников и пожелтевших книг, время словно замедляло свой ход. Земные вещи, в отличие от вечных чертогов Рая, имели свойство стареть, и в этих морщинах на дереве и патине на бронзе была своя, особая честность.       Они лениво переходили от одной витрины к другой, пока Эшли не замерла перед входом в небольшую лавку, заваленную старыми часами и музыкальными инструментами. В самом центре витрины, на бархатной подложке, стоял радиоприемник. Он был не новым, но ухоженным: массивный корпус из темного полированного ореха, изящные латунные переключатели волн и круглая тканевая сетка динамика, напоминающая соборное окно в миниатюре.       Эшли остановилась, разглядывая его. В памяти тут же всплыли слова Аластора, сказанные им во время их ночной прогулки: «Радио помогает почувствовать ритм этого города… Миру нужно слышать музыку…»       — Марта, — негромко произнесла Эшли, указывая тонким пальцем на деревянный короб за стеклом. — Нам нужно зайти внутрь. Мне необходимо купить этот радиоприемник.       Марта, которая в этот момент увлеченно разглядывала какую-то винтажную брошь в соседском лотке, резко обернулась. Она перевела взгляд с Эшли на радиоприемник, затем снова на Эшли, и ее лицо медленно озарилось широкой, лукавой улыбкой. Она звонко, на всю улицу рассмеялась, так что несколько прохожих обернулись, и заговорщически толкнула подругу бедром.       — Ох, детка! Так вот оно что! — Марта зашептала, прикрывая рот ладонью, хотя ее глаза так и лучились искренним весельем. — Наша тихая, благочестивая Эшли всё-таки попалась на удочку! Ну признавайся, ты влюбилась? Влюбилась в нашего радио-джентльмена, да? Половина женщин в Луизиане сходят по нему с ума, но я думала, ты у нас сделана из кремня! Наш мистер Делакруа умеет заговорить зубы кому угодно, уж я-то знаю!       Эшли посмотрела на подругу своими огромными, прозрачными голубыми глазами. В ее взгляде не было ни тени смущения, ни девичьего румянца, ни той легкой паники, которую обычно выдают влюбленные девушки, когда их застают врасплох. Она была абсолютно спокойна и серьезна.       — У мистера Делакруа действительно очень красивый голос, — ровно и мягко ответила она, и ее голос прозвучал удивительно взвешенно, — богатый тембр и безупречно поставленная, грамотная речь. Его приятно слушать. Он рекомендовал мне слушать эфиры, чтобы лучше понять устройство общества этого городка и его музыку. Думаю, этот аппарат будет полезен для моего обучения.       Марта на секунду лишилась дара речи. Она открыла рот, собираясь продолжить поддразнивания, но, натолкнувшись на этот кристально чистый, невинный взгляд, поняла, что ее стрелы летят мимо цели. Эшли говорила о главной звезде эфира Нового Орлеана так, словно обсуждала покупку хорошего хронометра или качественной швейной машинки.       — Господи, Эшли, ну нельзя же быть такой… такой правильной! — Марта всплеснула руками, сдаваясь. — Ты рассуждаешь об Аласторе как школьный учитель о прилежном ученике. Ну ладно, пошли внутрь к этому старому скряге-продавцу. Если он попытается содрать с тебя лишний цент за этот ящик, я устрою ему такой скандал, что он сам приплатит, лишь бы мы ушли.       Покупка, благодаря напористому характеру Марты, прошла быстро и выгодно. Старик-антиквар уступил приемник за вполне разумную цену, аккуратно завернув тяжелый деревянный прибор в плотную коричневую бумагу и перевязав бечевкой. Марта тут же гордо перехватила сверток, категорически отказавшись отдавать его Эшли:       — Даже не думай, Ваше Высочество. Ты хрупкая, как фарфоровая чашка, тебя от ветра шатает. Я сама донесу его до парка, а ты лучше выбирай дорогу, где тень погуще.       Они направились в сторону Городского парка, стремясь укрыться от полуденного пекла под сенью гигантских вековых дубов. Здесь, под изумрудными шатрами, с которых длинными седыми прядями свисал испанский мох, воздух казался чуть прохладнее. Он пах сочной, нагретой травой, диким клевером и влажной землей у пруда. Гул торговых улиц здесь стихал, сменяясь далеким щебетом птиц и шелестом листвы.       Марта с блаженным вздохом расстелила на мягкой траве легкий плед и буквально рухнула на него, вытягивая ноги и укладывая коробку с радиоприемником рядом с собой.       — Всё, я официально объявляю себя уставшей, — заявила она, прикрывая глаза веером. — Садись со мной, Эшли. Будем лениться вместе.       Но Эшли не села на плед. Она опустилась на колени прямо на сочную зеленую траву, аккуратно расправив подол своего светлого платья, чтобы не испачкать его о сок растений. Ее бледные, тонкие пальцы коснулись стеблей. Поляна вокруг них была усыпана маленькими белыми головками дикого клевера и пушистыми, ярко-желтыми одуванчиками. Эшли начала медленно, один за другим, срывать цветы. Ее движения были пугающе точными, выверенными и ритмичными, словно она совершала древний, хорошо знакомый ритуал. Стебель переплетался со стеблем, цветок ложился к цветку с безупречной симметрией. Она делала это так плавно, словно ее руки помнили каждое микронное движение, совершаемое веками назад.       Марта, лениво подглядывая за ней сквозь щелочки полузакрытых глаз, через несколько минут удивленно приподнялась на локте. В руках Эшли уже формировалась плотная, невероятно изящная цветочная гирлянда. Ни один стебелек не был надломлен, ни один лепесток не помялся. Венок выходил настолько ровным и правильным, словно его ткали на специальной ювелирной фабрике для королевских особ, а не собирали руками на пыльной лужайке Нового Орлеана.       — Ну надо же… — протянула Марта, завороженно наблюдая за тем, как ловко работают бледные пальцы подруги. — Эшли, у тебя этот венок выходит красивее и ровнее, чем французские кружева в дорогих магазинах на Канал-стрит. Все цветочки один к одному, как по линейке. Откуда у тебя это? Тебя этому в твоем строгом приюте научили? Кто вообще показал тебе, как так ловко управляться с цветами?       Она находилась в Садах Первого Дворца. Это была эпоха до жестких иерархий Рая и ледяного гнева Адама. Время, когда Вселенная была невероятно юной, а она была единственным ребенком на Небесах, в этом бескрайнем, сияющем мире творения. Ее Дедушка — Создатель всего сущего — был поглощен рождением новых галактик, сплетением законов физики и времени. Желая сохранить ее невинность в этом вечно меняющемся потоке, он остановил ее биологические часы, оставив Эстер вечным, неизменным ребенком, живущим среди исполинов.       В те времена ее няньками, учителями и старшими братьями были архангелы. Светловолосая девочка в белоснежном, легком платьице бежала по бесконечному лугу, усыпанному цветами, названия которым еще даже не придумали. Они пахли так чисто и сладко, что этот аромат мог бы исцелить любую рану. Впереди, возвышаясь над морем серебристых цветочных головок, сидела фигура.       Это был не сияющий, громкий Михаил, вечно занятый тренировками, и не задумчивый вестник Гавриил.       Он сидел на земле, подогнув под себя длинные ноги. На нем не было привычных для архангелов сияющих доспехов — только простые, свободные одежды из мягкой темной ткани, не стесняющие движений. Его крылья — колоссальные, цвета глубокой, бархатной полуночи — были полурасправлены, создавая уютный шатер, укрывающий их участок луга от слишком резкого, слепящего сияния Дворца. Азраил. Тот, чье имя позже будут шептать с первобытным ужасом смертные, для маленькой Эстер был просто «дядей» — самым тихим, самым терпеливым и невероятно нежным существом во всем Мироздании.       Девочка с разбегу врезалась в его бок, и Азраил мягко подхватил ее своими огромными руками, на которых уже тогда виднелись старые шрамы от битв с первозданной пустотой.       — Ты спешишь, маленькая звезда, — его голос звучал глубоко и бархатно, как шелест осенних листьев. В нем не было ни капли той угрозы, которую приписывали Ангелу Смерти.       — Я хочу научиться! — звонко воскликнула Эстер, забираясь к нему на колени и заглядывая в его спокойное, бледное лицо. — Ты обещал показать, как делать корону из цветов!       Азраил едва заметно улыбнулся. Его темные, бесконечно мудрые глаза потеплели. Он протянул руку и сорвал несколько длинных, гибких стеблей небесных асфоделей.       — Это не корона, Эстер. Это венок, — мягко поправил он. Его огромные пальцы, способные сокрушать горы и забирать миры, с пугающей осторожностью переплетали хрупкие растения. — Смотри внимательно. Секрет не в том, чтобы завязать их туго. Если ты будешь давить, стебель сломается, и цветок умрет раньше времени. Их нужно переплетать так, чтобы они поддерживали друг друга. Понимаешь?       Эстер серьезно кивнула, нахмурив светлые бровки. Она взяла несколько цветов своими крошечными ручками и попыталась повторить движение. Стебли выскальзывали, гнулись, но Азраил не торопил ее. Он сидел совершенно неподвижно, лишь изредка направляя ее пальчики своими.       — У меня не получается так ровно, как у тебя, дядя Азя, — надула губы девочка, глядя на свой кривобокий, растрепанный венок, из которого торчали листья.       — Совершенство скучно, — тихо ответил архангел, поправляя выбившийся цветок в ее творении. — В изъянах скрыта настоящая красота. Твой венок прекрасен, потому что ты вложила в него свое усердие.       Эстер просияла. Радость заполнила ее крошечную грудь, вырвавшись наружу чистым, переливчатым детским смехом, похожим на звон серебряных колокольчиков. Она подскочила на его коленях, потянулась вверх, путаясь в его темных волосах, и торжественно водрузила свой растрепанный венок прямо на макушку грозного Ангела.       — Вот! Ты Принц цветов, дядя Азя! — гордо провозгласила она, захлопав в ладоши. Азраил замер. Лепестки щекотали его лоб. Он посмотрел на сияющее лицо девочки и вдруг искренне, тепло рассмеялся. Отсмеявшись, он поднял руку, в которой лежал сплетенный им венок — идеальный, пышный, сияющий внутренним светом, — и бережно опустил его на золотистые волосы Эстер.       — Тогда ты, — произнес он с бесконечной нежностью, — наша принцесса.       Но улыбка на его лице медленно угасла, уступив место глубокой, светлой печали. Он осторожно погладил девочку по щеке большим пальцем.       — Эстер, послушай меня, — голос Азраила стал тише. — Земля развивается. Дедушке и всем нам нужно посвятить всё свое время новому миру, который он создает. Мы уходим, и мы не сможем быть с тобой так часто, как раньше. Ты не можешь оставаться здесь одна.       Улыбка сошла с лица девочки. Она испуганно схватилась за мягкую темную ткань его рубашки.       — Вы меня бросаете?       — Нет, что ты, маленькая звезда, — Азраил мягко прижал ее к себе, укачивая. — Мы никогда тебя не бросим. Просто… мы нашли для тебя идеального учителя. Человека, который сможет посвятить тебе всё свое время и заботу. Его зовут Адам. Он — Первый Человек, мужчина твоей мамы, венец творения твоего Дедушки. Он благороден, чист и невероятно силен духом.       Азраил говорил это с абсолютной, искренней уверенностью. В глазах Архангела светилась радость за ее будущее. Он, как и Создатель, как и Михаил с Гавриилом, видели в Адаме лишь идеальный замысел, первый и лучший образец человечества. Никто из них не мог заглянуть в будущее и увидеть, как гордыня и власть извратят эту душу.       — Он будет любить тебя, Эстер, — ласково продолжил Азраил, поправляя венок на ее голове. — Он научит тебя всему, что знает сам. Ты будешь в полной безопасности. Мы отдаем наше самое ценное сокровище в самые надежные руки во всем Мироздании. Не бойся. Адам позаботится о тебе.       Азраил не знал. Никто из них не знал, что они собственными руками отдают свою «маленькую звезду» в руки безжалостного садиста, который будет ломать ей кости за любую провинность и выжигать из нее все чувства во имя «совершенства». Они искренне верили, что делают ей благо. И от этой слепой, любящей уверенности Азраила воспоминание становилось во сто крат невыносимее.       — Эшли? Земля вызывает Эшли!       Голос Марты разрушил видение. Ослепительный свет исчез, оставив после себя лишь резкие блики луизианского солнца, бьющие сквозь листву. Запах небесных цветов растворился, вернув в легкие аромат сырой земли и сорняков.       Эшли быстро моргнула. Она все еще сидела на коленях в Городском парке. В ее руках был полностью законченный венок из одуванчиков и клевера — идеальный, ровный. Точно такой же, какому ее учил плести Принц цветов вечность назад.       Марта смотрела на нее с легкой тревогой.       — Ты так зависла, дорогая, я уже испугалась. Так кто же тебя этому научил?       Эшли посмотрела на свой венок. Эти земные цветы завянут к вечеру, в них не было бессмертия. Но, перебирая их гибкие стебли, она чувствовала ту самую хрупкую жизнь, которую ценил Азраил. Она знала, что они не хотели ей зла. Они просто не знали. И это прощение, которое она хранила в своем сердце, не дало ей превратиться в монстра в застенках Адама.       На губах Эшли появилась мягкая, теплая улыбка.       — Меня научил один очень добрый родственник, — тихо произнесла она. — Мой дядя. Он говорил, что цветы нужно переплетать так, чтобы они поддерживали друг друга. Она придвинулась ближе к Марте и аккуратно опустила желто-белый венок на ее темные кудряшки.       Марта ахнула, а затем заливисто расхохоталась. Она провела руками по лепесткам, поправляя венок, как корону.       — Ну, спасибо, Ваше Высочество! — Марта театрально взмахнула веером. — Теперь я чувствую себя как минимум королевой Французского квартала! Джордж упадет в обморок, когда увидит меня в этом великолепии.       Эшли тихо рассмеялась в ответ. Впервые за долгое время этот смех не был маской. Она смотрела на Марту и чувствовала удивительный покой. Земля заставляла ее работать до изнеможения, но здесь, на Земле, были люди, которые носили одуванчики так, словно это императорские диадемы.       Она перевела взгляд на коробку с радиоприемником.       Вечер опустился на Новый Орлеан медленно, принося с собой лишь легкую передышку от жары. Воздух за окном каморки стрекотал голосами цикад и далекими, приглушенными гудками пароходов с Миссисипи.       Эшли сидела за столом в одной тонкой ночной сорочке. Лампа была выключена, и единственным источником света в комнате служило мягкое, янтарное свечение радиоламп, спрятанных внутри деревянного корпуса ее новой покупки.       Она медленно повернула латунное колесико настройки. Сквозь треск статических разрядов, похожий на шелест сухого песка, пробивались обрывки джазовых мелодий, чьи-то голоса, реклама мыла… И вдруг треск исчез, сменившись чистым, плотным звучанием.       — …и если этот вечер кажется вам слишком душным, дорогие мои слушатели, просто позвольте ритму сделать свое дело, — бархатный, безупречно поставленный голос заполнил тихую комнату. В нем слышались легкие помехи, характерные для радиовещания, но дикция была идеальной. Никаких магических модуляций, никаких демонических вибраций. Просто Аластор Делакруа, человек, влюбленный в свой микрофон и в свое шоу.       — С вами радиостанция Нового Орлеана, и в ближайший час мы окунемся в музыку, которая заставит ваши сердца биться в такт с пульсом нашего прекрасного, порочного города…       Заиграла медленная, тягучая джазовая композиция. Звук трубы плакал и смеялся одновременно.       Эшли легла на кровать, натянув тонкую простыню, и закрыла глаза. Гул вечности — хоры ангелов, стоны грешников, крики Адама — который обычно терзал ее разум в тишине, вдруг начал отступать. Голос радиоведущего, его размеренная интонация и четкая структура эфира работали как метроном. Они упорядочивали хаос в ее голове.       Аластор что-то рассказывал о прошедшем ливне, шутил о промокших шляпах и анонсировал следующую пластинку. Его голос не менялся, оставаясь профессиональным и ровным, но для Эшли он стал якорем, удерживающим ее в настоящем моменте.       Слушая переливы земной музыки и бархатный баритон хищника, который вчера сидел на ее стуле, завернутый в колючий плед, Эшли почувствовала, как напряжение уходит из мышц. Впервые за много лет она проваливалась в сон не от физического истощения, а убаюканная ритмом этого странного, человеческого мира.