Реквием Рая

      Студия радиовещания пахла озоном от нагретых электронных ламп, крепким черным кофе, который уже начал остывать в фарфоровой чашке, и дорогим мужским одеколоном с нотками сандала и табака. За толстым стеклом звуконепроницаемой кабины, в мягком, обволакивающем полумраке, горела лишь одна красная табличка «ON AIR».       Аластор Делакруа сидел перед массивным, никелированным микрофоном, который ловил каждое его дыхание. Сегодня он не просто вел свой привычный ночной эфир, развлекая полуночников джазом и городскими сплетнями. Сегодня он расставлял сети. Закидывал наживку, сплетенную из самых тонких, прочных психологических нитей, выверенных его блестящим аналитическим умом. Он знал, был абсолютно уверен, что где-то там, в душной, пустой каморке под самой крышей старого пансиона, хрупкая девушка с серебряными змеями на груди сидит в темноте. Она крутит латунное колесико своего нового приемника и слушает его голос.       Радиоведущий изящным, плавным движением длинных пальцев достал из конверта тяжелую, угольно-черную виниловую пластинку. Он аккуратно уложил ее на бархатный диск граммофона и опустил иглу.       Сквозь легкий, характерный статический треск в эфир ворвались первые, пронзительные и тревожные звуки скрипки. Это была музыка, от которой по спине ползли ледяные мурашки, а в густых тенях углов комнаты начинало мерещиться потустороннее движение. Музыка, ломающая привычные гармонии, заставляющая сердце биться в рваном ритме.       Аластор чуть наклонился к микрофону. Его голос — бархатный, гипнотический, с той самой легкой фирменной хрипотцой — поплыл поверх скрипичной мелодии, проникая сквозь радиоволны в тысячи домов Нового Орлеана.       — Слышите эту мелодию, дорогие мои полуночники? — мягко, вкрадчиво произнес он, словно обращался не к безликой аудитории, а к одному-единственному человеку, сидящему напротив него в абсолютной темноте. — Это знаменитая «Дьявольская трель». Соната, написанная итальянским виртуозом Джузеппе Тартини более ста лет назад. Древняя легенда гласит, что однажды холодной ночью композитору явился во сне сам Дьявол. Владыка Тьмы предложил сделку, взял скрипку и сыграл мелодию невероятной, нечеловеческой, всепоглощающей красоты. Проснувшись в холодном поту, Тартини отчаянно пытался перенести ноты на бумагу, чтобы сохранить это запредельное совершенство. Он создал шедевр. Но до конца своих дней маэстро плакал, признаваясь, что его земная запись — лишь жалкая, бледная тень того божественного безумия, которое он слышал во сне.       Скрипка на пластинке зашлась в сумасшедшем, надрывном крещендо, бросая вызов человеческим возможностям и законам физики. Аластор сделал театральную паузу, позволяя слушателям впитать эту пронзительную, пугающую мощь, позволив звуку заполнить тишину.       — Многие боятся этой легенды, — продолжил он, и его голос стал на полтона тише, обволакивая, проникая под самую кожу, минуя логику. — Люди шепчутся, что продать свою душу за гениальность — это величайший грех. Но я позволю себе не согласиться с толпой. Настоящий грех, друзья мои, заключается вовсе не в сделке с Тьмой. Настоящий, непростительный грех — это прятать свой божественный дар в тени из страха. Из страха перед чужим мнением, перед болью или перед прошлыми ранами. Истинный творец должен звучать. Он обязан сиять во всю свою мощь, даже если этот первозданный свет обожжет тех, кто привык к спасительной, теплой темноте. Не бойтесь своих демонов. Позвольте им сыграть для вас.       Он откинулся на спинку кожаного кресла, удовлетворенно улыбаясь. Улыбка вышла широкой, хищной, обнажающей островатые зубы. Каждое произнесенное им слово было выверено с точностью хирурга. Каждая интонация — рассчитана на то, чтобы ударить по скрытым, сектантским страхам Эшли, по ее воспоминаниям о «падении», об опекуне, ломавшем ей кости, и о свободе, которую обещал ее отец. Ловушка была захлопнута. Завтра он лично посмотрит, как эта раненая птичка будет метаться, осознав, что он видит ее насквозь.       В нескольких кварталах от студии, в крошечной мансарде, освещенной лишь теплым, янтарным светом радиоламп, Эшли лежала на кровати.       Она слушала бархатный голос Аластора, впитывала каждый звук скрипки, доносящийся из динамика. Но вопреки всем гениальным расчетам радиоведущего, в ее глазах не было ни капли страха перед «Дьяволом». Лишь глубокая, щемящая нежность.       Эшли прикрыла глаза, и статический треск приемника растворился.       Она стояла посреди огромного зала в личных покоях Владыки Ада. Здесь не было слепящего, стерильного света Эдема — только мягкий, согревающий багровый полумрак. В ее руках была скрипка. Но она не играла. Она стояла неподвижно, и ее тонкие руки дрожали так сильно, что смычок выбивал по струнам мелкую, судорожную дробь. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Тело всё еще помнило безжалостные уроки Адама, тяжелую золотую линейку и обжигающую боль за каждый неверно извлеченный звук.       Инструмент казался ей не продолжением души, а орудием пытки.       Люцифер не торопил ее. Обычно экспрессивный и деятельный, сейчас Владыка Ада был сама тишина и терпение. Он бесшумно подошел к ней со спины. Эстер инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая удара, но вместо этого почувствовала, как на ее ледяные, дрожащие пальцы мягко опустились большие, обжигающе теплые ладони отца.       — Дыши, Звездочка, — прозвучал у самого ее уха глубокий, успокаивающий голос Люцифера. Он не забрал скрипку. Он просто обхватил ее руки своими, снимая лишнее напряжение и помогая держать вес инструмента. — Никто тебя не ударит. Здесь нет судей. Он мягко, плавно направил ее руку со смычком, и скрипка издала первый — протяжный, но чистый звук.       — Слышишь эту мелодию, которую мы пытаемся сыграть? — тихо рассказывал Люцифер, пока они вместе вели смычком по струнам. — Смертные называют ее «Дьявольской трелью». Тартини думал, что я пришел в его сон, чтобы купить его бессмертную душу. Но зачем мне его душа, Эстер? Я просто увидел музыканта, который задыхался в клетке собственных правил и страхов. Я подарил ему эту мелодию абсолютно бесплатно. Я поставил лишь одно-единственное условие: играть ее с душой. Люцифер чуть крепче сжал ее пальцы, передавая свою уверенность.       — А играть с душой, моя милая, означает, что ты неизбежно будешь ошибаться. Потому что живые эмоции не бывают идеально ровными. Страсть всегда ломает рамки. Ободренная его голосом и теплом, Эстер попыталась сделать самостоятельное движение. Она чуть сильнее нажала на струну, переходя к следующему такту, но скованные застарелым страхом пальцы соскользнули. Вместо нужной ноты зал огласил резкий, фальшивый, режущий слух визг.       Смычок выскользнул из ее ослабевших рук и со звоном упал на мраморный пол. Девочка судорожно ахнула и зажмурилась, инстинктивно сжавшись в комок. Фантомная боль уже обожгла ладони в ожидании неминуемого наказания.       Но наказания не последовало.       Люцифер мягко обошел ее и опустился на одно колено, чтобы заглянуть в ее зажмуренное лицо. В его глазах не было ни капли разочарования или гнева — только безграничная, всепрощающая нежность.       — Я… я ошиблась, — прошептала Эстер, дрожа всем телом и не смея открыть глаза. — Я испортила музыку.       — Нет, Звездочка. Ты просто искала свой голос, — Люцифер ласково, невесомым касанием убрал прядь золотистых волос с ее лица. — Идеальная музыка без единой ошибки — это мертвая музыка. Ошибаться от искренности, от попытки прыгнуть выше головы — это и есть искусство. Без ошибок невозможно достичь успеха ни в чем. Не бойся фальшивить, Эстер. Бойся играть равнодушно.       Девочка медленно открыла глаза. Взгляд отца был настолько теплым и полным абсолютного принятия, что ледяной ком ужаса, сковывавший ее грудь годами, начал таять. Она посмотрела на упавший смычок.       Адам заставил бы ее стоять на коленях и вымаливать прощение за то, что она уронила священный инструмент.       Люцифер же просто ждал.       Эстер сделала глубокий, прерывистый вдох. Она медленно наклонилась и сама подняла смычок с пола. Ее пальцы все еще слегка дрожали, но когда она снова приложила скрипку к плечу, в ее позе появилась крошечная, едва заметная искра решимости.       Люцифер просиял. Он поднялся, вновь встал позади нее и бережно накрыл ее руки своими. На этот раз Эстер не висела безвольной куклой в его хватке. Она держала смычок сама — гораздо увереннее, чувствуя вес дерева.       — Вот так, моя умница, — прошептал Владыка Ада. — А теперь давай покажем им всем, как звучит настоящая свобода.       Утро понедельника встретило Новый Орлеан густым, влажным туманом, который полз с Миссисипи и теперь медленно, неохотно рассеивался под лучами восходящего луизианского солнца. Город просыпался с тяжелой головой, смывая с себя грехи прошедших выходных. Бар «Blue Note» в это время суток сбрасывал свою порочную, нуарную маску приюта для джазменов и выпивох, притворяясь приличным, почти сонным кафе для клерков и торговцев. Воздух внутри пах жареными кофейными зернами, теплой выпечкой, корицей и едкой лимонной мастикой, которой натирали старый паркет.       Аластор переступил порог заведения, элегантно опираясь на свою трость с серебряным набалдашником. На нем был безупречный светлый льняной костюм-тройка, идеально подходящий для начинающегося жаркого дня, а волосы были уложены волосок к волоску. Он предвкушал встречу. В его голове уже выстраивались изящные, многослойные диалоги, в которых он будет с садистским удовольствием наблюдать за смятением Эшли после его ночного послания.       Но не успел он сделать и пары шагов по залу, оглядываясь в поисках бледного лица официантки, как путь ему бесцеремонно преградила Дороти.       Она была одной из тех типичных, ярких и абсолютно пустых девиц, которые считали себя главным украшением любого заведения. Густо напудренная, с вызывающе яркой помадой, стянутой в фальшивую, профессиональную улыбку, Дороти буквально лучилась обожанием. Для таких, как она, креольское происхождение Аластора не имело ни малейшего значения — его слава, деньги, дорогие костюмы и чарующий голос с лихвой перекрывали любые расовые предрассудки Юга.       Вместе с ней, чуть поодаль у кассы, хихикала ее бессменная подружка Роуз. Эти двое представляли собой идеальный симбиоз мелкой зависти и бытового тщеславия. С самого первого дня они возненавидели Эшли. Эта странная, тихая девчонка с прозрачной кожей и пугающей грацией привлекала слишком много внимания мужской аудитории бара. Клиенты почему-то хотели, чтобы их обслуживал именно этот «бледный ангел», и оставляли ей лучшие чаевые. В отместку официантки быстро превратили жизнь Эшли в рутину, скидывая на нее самую грязную и тяжелую работу, пока сами порхали по залу, собирая сливки.       — Доброе утро, мистер Делакруа! — прощебетала Дороти, чуть ли не подпрыгивая на месте и обдавая Аластора густым, тяжелым ароматом дешевых цветочных духов, от которого у него мгновенно запершило в горле. — Какая честь видеть Вас так рано! Провести Вас за Ваш любимый столик у окна? Я сейчас же принесу меню! У нас сегодня свежайшие круассаны, только из пекарни!       Аластор сохранил свою фирменную полуулыбку, вежливую и приклеенную, но в его глазах за стеклом очков скользнул откровенный, ледяной холод. Для него Дороти и Роуз были не более чем назойливыми мухами. Мелкими, предсказуемыми насекомыми, раздражающими своим бессмысленным жужжанием.       — Доброе утро, мисс Дороти, — ответил он с безупречной, дистанцирующей вежливостью, от которой веяло морозом. — Благодарю, но меню мне ни к чему. Я зашел выпить чашку черного кофе и переброситься парой слов с мисс Эшли. Будьте так любезны, пригласите ее.       Улыбка на губах Дороти дрогнула. Яркая красная помада на мгновение исказилась в гримасе искреннего недоумения и больно задетого самолюбия. Почему этот шикарный, знаменитый мужчина каждое утро ищет эту бледную, скучную моль, которая даже волосы не завивает и ходит в глухом платье?       Она быстро взяла себя в руки, хлопнула ресницами, и ее улыбка вернулась, став еще более приторной и фальшивой.       — Ох, мистер Делакруа, боюсь, Эшли сейчас очень, очень занята, — Дороти доверительно понизила голос, наклоняясь к нему, словно делясь важным секретом. — Мистер Лерой получил утреннюю поставку, и наша Эшли сейчас в подсобке. Перетаскивает тяжелые деревянные коробки с элем, сиропами и льдом. Это надолго. Давайте я пока сама налью Вам кофе? Вы же знаете, я делаю его именно так, как Вы любите!       Разум Аластора, натренированный годами подмечать малейшие несостыковки и читать людей как открытые книги, мгновенно выхватил суть ситуации. Две здоровые, румяные девицы прохлаждаются в пустом зале, поправляя прически и строя глазки посетителям, в то время как самая хрупкая девушка в заведении работает грузчиком в пыльной темноте. Жадный старик Лерой был лишь удобной ширмой. Настоящими паразитами в этом баре были эти завистливые мухи, выживающие конкурентку.       Улыбка Аластора стала на долю миллиметра острее.       — Перетаскивает коробки? — он чуть склонил голову набок, и утренний свет хищно скользнул по стеклу его очков. В его бархатном голосе зазвучала откровенная, ледяная ирония, которую Дороти, в силу своей непробиваемой глупости, совершенно не уловила. — Поразительно. Мисс Эшли же такая тонкая, она весит немногим больше моей трости. Откуда в ней физическая сила для такой тяжелой работы? Может быть, ей нужна помощь?       Дороти испуганно замахала руками. Идея о том, что звезда радио, одетый в дорогой льняной костюм, полезет в грязную подсобку к коробкам из-за какой-то серой мыши, приводила ее в панический ужас.       — Что Вы, мистер Аластор! Все хорошо, она прекрасно справляется! Она девочка привычная, работящая! — затараторила официантка, пытаясь перегородить ему дорогу. — Присаживайтесь, я сейчас же принесу Ваш кофе!       — Буду весьма признателен, — сухо кивнул Аластор, отпуская ее небрежным взмахом руки, словно действительно отгоняя мошкару от своего лица.       Он не стал садиться за столик. Нарушать этикет и лезть в служебные помещения джентльмену не подобало, да и марать свой костюм о пыльные ящики он не собирался. Но и ждать, пока эти пиявки соизволят выпустить Эшли на свет божий, он не планировал. Взяв с подноса принесенную чашку дымящегося кофе, Аластор неспешным, пружинистым шагом направился к небольшой деревянной эстраде.       Старина Сэм уже был там. Старый пианист, тихо кряхтя, методично протирал черно-белые клавиши своего видавшего виды инструмента куском мягкой фланели, готовясь к дневной смене, которая обещала быть долгой.       — Доброе утро, Сэм, — поприветствовал его Аластор, делая легкий глоток кофе и останавливаясь у самого края эстрады.       — И Вам не хворать, мистер Делакруа, — старик тепло, искренне улыбнулся, вытирая руки. Он уважал Аластора за его музыкальный талант, хоть и считал его характер слишком сложным.       Аластор элегантно оперся обеими руками на набалдашник своей трости. Пришло время прощупать почву с другой стороны, пока объект его интереса скрыт в подсобке.       — Скажите-ка мне, Сэм, — произнес радиоведущий с легкой, бархатной усмешкой человека, знающего цену чужим провалам. — Как продвигается Ваше безнадежное дело? Как успехи у нашей скромной маленькой бездарности? Мисс Эшли уже научилась брать простейшую до-мажорную гамму, не ломая при этом ритм, или черные клавиши все еще вызывают у нее священный трепет и панику?       Он ожидал услышать тяжелый, сочувственный вздох старого музыканта. Ожидал жалоб на отсутствие у девушки слуха, на деревянные пальцы и зря потраченное время. Но вместо этого Сэм вдруг замер, посмотрел на Аластора и тихо, по-доброму, раскатисто рассмеялся. Его смех был густым, полным искреннего веселья и какой-то тайной гордости.       — Бездарности? Ох, Ал, Вы отличный радиоведущий, блестящий пианист, но порой Вы смотрите на людей, да совершенно их не видите, — старик с любовью провел загрубевшей рукой по полированному дереву поднятой крышки инструмента. — Какие там уроки. Эта девчонка знает ноты лучше меня, моего старого учителя и всех профессиональных музыкантов в этом городе вместе взятых.       Аластор замер. Чашка в его руке остановилась в дюйме от губ. Воздух в легких на секунду застрял.       — Вот как? — его голос стал предельно вкрадчивым, лишенным всякой иронии.       — Клянусь Всевышним, — Сэм покачал головой, вспоминая прошедшие недели. — Я видел, как она смотрит на мои старые, самые сложные оркестровые партитуры. Те, где черт ногу сломит от обилия диезов и бемолей. Она читает их как открытую книгу, с листа, даже губами не шевелит. Она видит музыку, ее структуру, так же ясно, как мы с Вами видим утренний свет из этого окна. Но… — старик тяжело вздохнул, и его лицо омрачилось. — Она до смерти боится играть. Стоит ей поднести руки к клавишам, как она бледнеет, словно призрака увидела, вся сжимается и начинает трястись.       Сэм вдруг посмотрел на свои узловатые, изуродованные многолетним артритом пальцы. Он пошевелил ими, словно проверяя их на гибкость, и с невероятной теплотой добавил:       — Зато руки у нее… чистая магия, Ал. Я такого в жизни не встречал. Горячие, как печка, аж жар идет. Стоит ей помассировать мне суставы пять минут перед сменой, и моя адская, ноющая боль уходит без следа, словно ее и не было. Будто кровь заново бежать начинает. Чудо-девочка. Настоящий целитель.       Мозг Аластора вспыхнул. «Точечный массаж. Блокировка нервных окончаний. В ее проклятом сектантском культе ее профессионально обучили исцелять боль. Она — идеальный виртуоз, которому под страхом увечья запретили прикасаться к инструменту на публике».       Это осознание ударило его, как электрический разряд. Девушка, которая прямо сейчас таскала пыльные ящики для двух глупых, пустоголовых официанток, была скрытым музыкальным гением с навыками военно-полевого хирурга.       — Поразительно, — тихо, почти про себя выдохнул Аластор, чувствуя, как по венам растекается темный, пьянящий восторг охотника, напавшего на невероятный след.       В этот момент к эстраде подошла Дороти, неся поднос с пустыми стеклянными сахарницами, а следом за ней семенила вездесущая Роуз. Девушки явно не хотели упускать возможность погреть уши рядом со своим кумиром и покрутиться в его поле зрения.       — Мистер Аластор, Вы сегодня какой-то задумчивый! — игриво заметила Дороти, пытаясь принять соблазнительную позу. — Устали после ночного эфира? Вы же всю ночь не спали! Кстати, я слушала Вас!       Она картинно передернула оголенными плечами, изображая страх.       — Только вот эта Ваша скрипичная мелодия… Она была такая жуткая, тяжелая и пугающая! Аж мурашки по коже пошли. Мне совершенно не понравилось, пришлось радио выключить. И легенда эта Ваша про Дьявола… бррр! Слишком мрачно для ночи. Музыка должна расслаблять, а не пугать.       Сэм добродушно усмехнулся, покачав головой:       — Зря ты так, Дороти. Ничего ты не понимаешь. Мелодия отличная, невероятно сложная в исполнении. Тартини был настоящим гением своего времени. А уж легенда про Дьявола и проданную душу звучит очень даже правдиво для таких шедевров. В нашем деле без чертовщинки, без сделки с самим собой, такую музыку не напишешь.       Аластор медленно повернулся к официантке.       — О вкусах не спорят, милая Дороти. Ваше мнение весьма… предсказуемо для Вашего уровня восприятия, — его голос сочился холодным аристократическим ядом, который прошивал насквозь, заставляя девушку инстинктивно сжаться. — Однако я пришел сюда ранним утром вовсе не за вашими впечатлениями. Собственно говоря, я заглянул в это заведение специально для того, чтобы узнать профессиональное мнение нашей скромной «бездарности» о моем ночном эфире. Видите ли, на днях мисс Эшли в пух и прах раскритиковала мою собственную игру за этим самым пианино, назвав ее абсолютно «бездушной» и «механической». И мне теперь крайне любопытно, что ее изысканный, бескомпромиссный слух скажет о гении Тартини.       Дороти в полнейшем ужасе уставилась на Роуз. Поднос в ее руках жалобно, предательски звякнул, едва не выскользнув из ослабевших пальцев.       Дороти в полнейшем ужасе уставилась на Роуз. Эта забитая девчонка, которую они гоняли мыть полы, критиковала Аластора Делакруа?!       Сэм, откровенно наслаждаясь моментом и вытянутыми лицами девиц, хитро прищурился.       — Ну так это мы сейчас мигом устроим, мистер Делакруа. Чего зря время терять, — старик повернулся в сторону темного служебного коридора и крикнул своим хриплым, прокуренным басом на весь зал. — Эшли! Дочка! Оставь ты этого старого скрягу Лероя и его коробки в покое! Иди сюда, к тебе тут важный гость пришел!       Секунды ожидания потянулись томительно долго. Аластор весь подобрался, словно пружина. Он был уверен, абсолютно убежден, что сейчас увидит смятение. Увидит первобытный страх в ее глазах. Он был готов насладиться тем, как его филигранная ночная провокация с легендой о Дьяволе разрушила ее ледяную маску, заставив вспомнить секту и вздрогнуть от ужаса разоблачения.       Дверь подсобки тихо, протяжно скрипнула.       Эшли вышла в освещенный зал. На ее обычно безупречном, выглаженном светлом фартуке виднелась пара серых пыльных пятен от складского мусора, а на бледном лбу блестели крошечные капельки пота от тяжелого физического труда. Она несла перед собой огромную, перевязанную грубыми веревками деревянную коробку, доверху полную стеклянных бутылок с сиропами. Для ее тонких, прозрачных рук этот груз выглядел абсолютно неподъемным, но она держала спину идеально, нечеловечески прямой, словно несла не ящик в баре, а скипетр на коронации.       Эшли бесшумно подошла к барной стойке, аккуратно, без единого стука опустила тяжелую коробку на пол и отряхнула покрасневшие ладони. Только после этого она перевела свой прозрачный, немигающий голубой взгляд на стоящего у эстрады Аластора.       — Доброе утро, мистер Делакруа, — ее голос был ровным, как поверхность застывшего зимнего озера. Никакой паники. Никаких теней страха перед мистическим «Дьяволом» или его метафорами.       — Доброе утро, мисс Эшли, — Аластор чуть склонил голову, не сводя с нее пронзительного взгляда, пытаясь пробиться сквозь эту броню. — Надеюсь, Вы спали хорошо этой ночью? Я пришел поинтересоваться Вашим мнением. Вы слушали мой эфир и сонату Тартини. И мне крайне важен Ваш вердикт. Что Вы скажете о «Дьявольской трели» и о моей небольшой… философской подводке о грехе и тьме?       Дороти и Роуз затаили дыхание, боясь даже моргнуть. Сэм с интересом оперся локтями на крышку пианино. Аластор внутренне торжествовал, выжидая. Сейчас. Сейчас она выдаст себя, заговорив о грехе, о падении, о страхе перед Тьмой.       Эшли аккуратно, изящным движением поправила выбившуюся из прически золотистую прядь волос. Она смотрела на радиоведущего кристально чистым, профессиональным взглядом строгого консерваторского преподавателя, который искренне разочарован нерадивым, не подготовившимся студентом.       — Если Вы действительно спрашиваете мое мнение, мистер Делакруа, — сухо произнесла она, — то запись была откровенно посредственного качества. Двойные ноты в кульминации прозвучали грязно, слившись в неразборчивую кашу. И это была не ошибка от избытка чувств или творческого поиска. Ошибаться от страсти — это нормально, это делает музыку живой. Но скрипач на Вашей пластинке ошибся от абсолютного равнодушия к тому, что он делает. Он играл механически.       Она сделала короткую паузу, деликатно смахнув пылинку со своего испачканного фартука, и нанесла контрольный выстрел прямо в раздутое эго радиоведущего:       — Люди любят легенду о том, что Тартини продал душу. Но если Дьявол действительно приходил к нему в ту ночь, он ничего не покупал. Он подарил ему эту мелодию с единственным условием: играть ее с душой. Ваш скрипач нарушил это условие. И именно это — настоящая катастрофа, а не мифическая сделка с Тьмой.              В баре повисла абсолютная, звенящая, мертвая тишина, в которой было слышно, как на улице проехала конная повозка.              Дороти прижала ладони к густо нарумяненным щекам, готовая прямо сейчас упасть в обморок от такой богохульной дерзости в адрес радиозвезды. Сэм поспешно спрятал широкую улыбку в седые усы, начав с удвоенной силой и усердием тереть клавишу тряпкой, чтобы не рассмеяться в голос.       Аластор стоял неподвижно. Его гениальная ловушка разбилась о придирчивый снобизм музыкального критика.       И вдруг плечи радиоведущего мелко задрожали. Аластор Делакруа запрокинул голову и искренне, раскатисто, до выступивших на глазах слез расхохотался. Это был смех человека, признавшего свое полное, безоговорочное поражение.       Отсмеявшись и наконец переведя дух, он достал из кармана шелковый платок, протер запотевшее стекло своих очков и посмотрел на Эшли с таким глубоким, неподдельным восхищением, какого не удостаивалась ни одна женщина в Новом Орлеане.       — Туше, мисс Эшли. Абсолютное туше, — выдохнул он, учтиво, с легкой театральностью склоняя голову. — Однако… Столь выверенная критика подразумевает, что критик сам обладает недосягаемым мастерством. Мое желание услышать Вашу игру возросло стократно.       Эшли спокойно выдержала его горящий, пронзительный взгляд. Фантомная боль жутких воспоминаний привычно, обжигающе кольнула суставы пальцев, напоминая об ударах линейкой, но на ее фарфоровом лице не дрогнул ни один мускул.       — Как я уже говорила Вам в доме Вашей матушки, мистер Делакруа, я предпочитаю оставаться в зрительном зале, — вежливо, мягко, но абсолютно непреклонно ответила она. — Знание теории далеко не всегда обязывает к практике.       — О, я умею ждать, моя дорогая, — промурлыкал Аластор, перенося вес тела на трость, и в его ровном тоне прозвучало пугающее, маниакальное упрямство существа, которое всегда получает желаемое. — И поверьте моему слову, я самый терпеливый зритель во всем этом городе. Ваш выход на сцену — это лишь вопрос времени. Я дождусь.       Затем радиоведущий медленно, словно нехотя, оторвал от нее взгляд. Он перевел его на Дороти, которая всё еще жалась к дальней стене у кассы, не смея издать ни звука и судорожно комкая в руках кухонное полотенце.       — Дороти, моя дорогая, — произнес он с обманчиво ласковой интонацией джентльмена, искренне пекущегося о благе окружающих. — Я всегда бесконечно восхищался вашей удивительной способностью порхать по залу, совершенно не утруждая себя тяжелой физической работой. Это особый талант. Но, боюсь, если мисс Эшли продолжит носить за вас эти пыльные, грязные ящики из подсобки, она может случайно повредить свои драгоценные руки. А мы ведь с вами не хотим, чтобы город лишился такого выдающегося музыкального критика из-за вашей… скажем так, хрупкости и нежелания выполнять свои прямые обязанности?       Дороти сглотнула так громко, что это было слышно на эстраде. Она побледнела, осознав, что он не просто понял ее игру — он только что публично размазал ее авторитет, поставив Эшли на недосягаемый пьедестал.       — Поэтому сделайте одолжение, — Аластор изящно опустился на стул и закинул ногу на ногу. — Оставьте коробки себе. А перед этим принесите тот самый свежий круассан, о котором вы так щебетали. И поживее, Дороти. Мое терпение имеет свойство иссякать.       Официантка, дрожа всем телом, кивнула и бросилась к витрине с выпечкой, едва не споткнувшись о собственные ноги.       Солнечный свет пробивался сквозь окна «Blue Note», освещая пылинки, танцующие в воздухе. Аластор сидел за столиком, неторопливо попивая кофе и откусывая хрустящий круассан. Он с глубочайшим, садистским удовлетворением наблюдал за тем, как Дороти, пыхтя и краснея от натуги, тащит из подсобки очередной ящик со льдом, сгорая от унижения и страха.       А затем его взгляд скользнул к барной стойке, где Эшли, вернувшись к своей привычной, легкой работе, бесшумно протирала бокалы.       Она не смотрела на него, но он знал, что она чувствует его взгляд. Какие жалкие пиявки эти официантки, думал он, наслаждаясь вкусом кофе. Если эта гордая птичка, читающая сложные партитуры и хранящая тайны подпольных культов, сама не умеет избавляться от паразитов из-за своих вбитых страхов, то он с удовольствием сделает это за нее. Ему нужна была ее музыка. И ради того, чтобы заставить ее сыграть, он был готов уничтожить любого, кто попытается ей помешать. Игра выходила на совершенно новый, восхитительный уровень.