Абонент не доступен или находится вне зоны действия сети

      Солнце стремилось к закату, и моё предположение оказалось верным — становилось намного холоднее. Понятия не имею, могу ли я умереть от холода и могу ли умереть вообще, но проверять не хотелось. Как минимум боль я ощущаю, а вместе с ней и голод, и этих новых для меня ощущений достаточно, чтобы понять: прямо сейчас я хочу от них избавиться.       Я ещё раз взглянул на клочок бумаги, который вручил мне пару часов назад молодой мужчина, и произнёс больше для себя, будто рисунок имел сознание и мог меня понять:       — Ты ведь можешь мне помочь, да?       Не получив ответа, я отвёл взгляд, и тот тут же зацепился за аккуратные буквы на широком окне здания передо мной.       Если бы это было возможно, я сослался бы на Божье провидение. Однако это лишь логичная мысль, которая неминуемо посетила бы любого, у кого есть глаза.       «Горячий кофе от 300 рублей», — гласила надпись.       — Точно! Деньги! Это деньги! — я разразился истеричным смехом. — Боже, как же я не догадался?       Конечно же, я знал о существовании денег. Люди использовали их уже очень и очень давно. Пусть их вид и названия различались, суть всегда была одна — их можно обменять на желаемое.       Я хлопнул себя ладонью по лбу от собственной глупости и тут же принялся искать оправдание, почему не догадался сразу.       «Должно быть, усталость и холод совсем затуманили мой разум», — подумал я, и ноги понесли меня прямо к двери рядом с вывеской, обещавшей, что где-то внутри можно обменять разноцветную купюру в моих руках на горячий кофе.       «Рубли… Наверное, так здесь называют деньги».       Я открыл дверь, и меня обожгло горячим воздухом откуда-то сверху. Затем раздался звук, похожий на звон колокольчика, но приглушённый, будто уставший.       Из-за занавески, скрывающей проход для персонала, выпорхнула женщина в фартуке.       — Проходите, проходите, — голос у неё был поставленный, слегка громче, чем нужно. — Всё собственного производства, выбирайте.       Я скромно кивнул, слегка ошарашенный её харизмой, и принялся разглядывать витрину, изредка поглядывая на женщину, которая уже протирала стойку, ожидая моего выбора.       Я заметил слабое мерцание какой-то лампочки в районе её виска, и наши взгляды встретились. На мгновение она замерла, и её нарочито вежливое выражение лица сменилось на угрюмое, почти пугающее. Отчего-то мне стало стыдно, и я отвёл взгляд, вновь уставившись на витрину.       Под стеклом покоились кусочки пирогов, пирожные и другие, как я предположил, десерты. Я наклонился, чтобы рассмотреть их получше, и неуклюже коснулся кончиком носа стекла. От этого на нём вспыхнули маленькие разноцветные квадраты и собрались в меню заведения. Я тут же стал считать в уме, что из списка могу себе позволить. К сожалению, несмотря на солидный вид купюры в моём кармане, купить на неё получалось не так много — едва хватало на чай и два пирожка.       Я выпрямился и обратился к продавщице, стараясь говорить громче:       — Чай и… вот это, — я неловко указал пальцем на два ближайших к стеклу пирожка, стараясь не коснуться его снова.       — С вишней или с картошкой? — спросила женщина уже без прежней показной теплоты.       — С картошкой, — решил я после паузы.       Она ловко сложила пирожки в бумажный пакет, поставила передо мной высокий картонный стакан с чаем и назвала сумму.       Я осторожно протянул купюру, стараясь не показать, что до сих пор не до конца понимаю происходящее. Женщина приложила её к узкой щели в стойке, где вспыхнуло мягкое синеватое свечение, и спустя мгновение вернула мне несколько монет.       — Можно здесь поесть? — спросил я, разглядывая монеты и считая, сколько денег у меня осталось.       — Да, садись где хочешь, — сказала она, уже отворачиваясь; её вежливость испарилась окончательно.       Я кивнул и направился к столику у окна, отделявшего тепло и запах выпечки от стремительно темнеющего города.       Сев, я осторожно обхватил стакан ладонями. Тепло медленно проникало в кожу, растекалось по пальцам, по запястьям, словно кто-то невидимый мягко держал меня за руки.       Я поднёс чай к губам и вздрогнул — он оказался горячее, чем я ожидал. Но вместе с лёгкой болью пришло странное облегчение.       Первый кусок пирожка я проглотил почти не разжёвывая. Желудок болезненно сжался, будто удивлённый тем, что его наконец услышали. Второй я ел медленнее, прислушиваясь к новым ощущениям.       За окном город постепенно менял оттенки. Стеклянные фасады загорались холодным светом, вывески вспыхивали ярче, а люди, казалось, ускоряли шаг. Машины скользили по дорогам, подчиняясь тем самым столбам с цветными сигналами, которые я заметил раньше.       Всё двигалось по правилам, понятным каждому вокруг, кроме меня. Я наконец отогрелся, а голод отступил, дав дорогу той самой необъяснимой печали, что шла откуда-то из глубины моего сердца. Мысленно я потянулся ей навстречу, пытаясь коснуться, понять, что это такое, но из размышлений меня вырвал звук странного колокольчика, оповещавший о прибытии нового посетителя.       В кафе вошла девушка. Она сняла с головы обруч, прикрывавший её уши, и встряхнула тёмными волосами, словно стряхивала с себя холод улицы. Продавщица повернулась к вошедшей и слегка улыбнулась — на этот раз искренне, так улыбаются хорошим знакомым.       Я не собирался подслушивать, но их разговор сам собой долетал до моего столика.       — Устала? — спросила продавщица, наливая напиток.       — Немного, — девушка усмехнулась. — Клиент нервный. Всё срочно, всё вчера. Словно мир рухнет, если не обновить ему прошивку.       — Мир и так рушится, — заметила женщина.       — Ну да, — девушка пожала плечами. — Но за это хотя бы платят.       Я не понял большинства слов, но в её голосе слышалась усталость, смешанная с чем-то вроде упрямства.       Она приложила к стойке тонкий прямоугольник, который загорелся мягким светом, и направилась к соседнему столику, почти напротив меня.       Я сделал вид, что полностью поглощён своим чаем, но украдкой наблюдал. Она положила на стол тот самый светящийся предмет, что держала в руке.       Вывод напрашивался сам собой: такой же предмет был и у того парня, что дал мне денег, и ещё у множества людей, которых я видел на улице. Значит, это что-то нужное и важное.       Она быстро печатала большим пальцем, затем нахмурилась и пробормотала:       — Да твою ж…       Спустя несколько минут она допила напиток, посмотрела куда-то вдаль за окном, поднялась и, накинув обруч обратно на голову, поспешно вышла.       Колокольчик звякнул.       Я продолжал смотреть в окно, пока не заметил на соседнем столике мягкое свечение. Прямоугольник остался лежать там, где она его положила. Сначала я решил, что она вернётся. Я даже внутренне понадеялся на это — странно, но мысль о её возвращении показалась мне правильной. Однако минуты шли. Продавщица занялась своими делами, иногда отвлекаясь на новых посетителей. Никто не обращал внимания на забытый предмет.       Я смотрел на него дольше, чем следовало.       Что-то внутри меня дрогнуло. Не мысль — ощущение. Тихий, настойчивый импульс.       Этот предмет — деньги. Или доступ к деньгам. Или к пониманию. Он открывает двери. Люди ведь для чего-то за него держатся.       Я вспомнил холод улицы. Вспомнил, как стоял на коленях под смех и аплодисменты. Вспомнил, что у меня нет ничего, кроме нескольких монет и исчезнувшего дома.       «Это не кража, — почти машинально подумал я. — Я просто… одолжу. Разберусь. Верну».       Сердце забилось быстрее. Я никогда прежде ничего не присваивал — не было нужды.       Я медленно поднялся. Подошёл к соседнему столику. Взял прямоугольник в руки. Он оказался тёплым.       На мгновение мне показалось, что весь мир смотрит на меня. Но никто не поднял головы.       Я спрятал предмет в карман и направился к выходу.       Колокольчик звякнул снова, и холодный вечерний воздух обрушился на меня с прежней силой.