Абонент не доступен или находится вне зоны действия сети

      Тир находился в подвале административного здания, и Михаил любил это место за запах пороха и старой краски и за то, что здесь, среди глухих бетонных стен, никто не задавал лишних вопросов — ни о прошлом, ни о навыках, ни о том, почему старший лейтенант стреляет так, будто всю жизнь только этим и занимался. Он пришёл затемно, когда город ещё спал, и уже час отстреливал мишени, сменяя одну за другой, и каждая следующая была пробита в центре с пугающей точностью — группа не расползалась, пули ложились плотно, почти в одну точку, и любой инструктор назвал бы это идеалом. Но Михаил знал, что идеал остался там, за гранью памяти, в те времена, когда он был не старшим лейтенантом уголовного розыска, а архангелом Михаилом, предводителем небесного воинства, и для победы ему хватало одного взгляда — враги падали сами, города рушились, армии обращались в бегство, и ему не нужно было ни целиться, ни дышать перед выстрелом, потому что он сам был мечом. Он сменил мишень, отступил на позицию, поднял пистолет — обычный «Глок», казённое оружие, которое он выучил разбирать и собирать с закрытыми глазами уже давно, в одной из своих человеческих командировок, много лет назад, когда пошёл в армию не ради идеи, а чтобы понять, каково это — быть смертным, бояться пули, истекать кровью и знать, что ни один небесный легион не придёт на помощь. Он выдохнул, замер на секунду и выстрелил — раз, другой, третий, и каждый выстрел ложился туда, куда он задумал, потому что за многие годы жизни среди людей он научился не только помнить, кем был, но и быть тем, кем стал: солдатом, оперативником, человеком, который не ждёт чуда, а полагается на свои руки и голову. Когда он закончил вторую серию, в тир вошёл Власов — как всегда без стука, без лишних слов, просто открыл дверь и остановился на пороге, и Михаил, опуская оружие, сразу отметил, что майор выглядит так, будто не спал всю ночь, но держится ровно и без тени усталости. — Вы рано, Александр Сергеевич, — сказал Михаил, убирая пистолет в кобуру, и в голосе его не было подобострастия, только спокойное уважение к человеку, которого за годы совместной работы научился ценить за ум и выдержку. — Я не спал, — ответил Власов, проходя к соседней стойке и беря наушники, которые тут же повесил на шею — больше по привычке, чем для дела, потому что стрелять он сегодня не собирался. — Думал. Он посмотрел на мишень, на плотную группу пробоин в центре, и усмехнулся — не насмешливо, а с тем самым одобрением, которое Михаил читал в его взгляде после каждой успешной операции. — Отлично стреляешь, — заметил Власов. — Я, грешным делом, думал, что в управлении таких навыков не наживёшь. Откуда? Армия? — Было дело, — уклончиво ответил Михаил, потому что на самом деле уже и не помнил, сколько подобных историй было у него за плечами. Он давно перестал считать выстрелы и сколько раз он рисковал жизнью, которую когда-то считал вечной. Власов не стал уточнять — он вообще не любил лезть в чужую биографию, если человек не хотел о ней говорить, и это было ещё одной причиной, по которой Михаил его уважал. Майор сел на скамью у стены, вытянул ноги и посмотрел на потолок, будто собирался с мыслями. — Меня назначили руководителем оперативной группы по расследованию распространения нелегальных нейрочипов, — сказал он наконец, голос его звучал ровно, как о самой обычной рабочей задаче. — Я уже переговорил с руководством, вопрос оформили. Хочу, чтобы ты пошёл ко мне напарником. Михаил замер. Он не ожидал этого предложения — не потому, что считал себя непригодным, а потому, что привык работать в тени, не привлекать лишнего внимания, не сближаться с людьми настолько, чтобы они начинали в него верить. Но Власов смотрел на него абсолютно спокойно, без напора, и Михаил понимал, что отказ будет воспринят не как скромность, а как неуважение к человеку, который ради него пошёл к начальству. — Товарищ майор, — сказал он медленно, — я польщён. Вы знаете, как я вас уважаю, и для меня честь работать с вами. — Знаю, — Власов поднялся и подошёл к нему. — Поэтому и предлагаю. Мне нужен тот, кому я могу доверять на сто процентов. У тебя холодная голова, ты не лезешь на рожон, не паникуешь, не строишь из себя героя. Это редкость, особенно среди молодых лейтенантов. Кроме того, — он кивнул в сторону изрешечённой мишени, — всегда пригодится тот, чьи навыки стрельбы не уступают навыкам инструктора спецназа. — Хорошо, — сказал Михаил, чувствуя, как внутри что-то ёкает — не страх и не гордость, а тысячелетняя привычка держать дистанцию, которую он так и не смог победить, даже прожив среди людей дольше, чем многие живут на свете. — Я согласен. Власов кивнул, будто не сомневался, и тут же перешёл к делу, потому что не привык тянуть. Он достал из внутреннего кармана пальто свёрнутую папку и разложил её на скамье. — Что думаешь о деле? Только говори нормально, а не как на брифинге. Михаил наклонился к бумагам и оглядел их внимательным взглядом, подмечая пометки рукой Власова, которые, очевидно, тот сделал ночью. — Сеть работает давно, — сказал он, проводя пальцем по схеме. — Но пока ни громких задержаний, ни внутренних разборок замечено не было. Значит, изначальные догадки о том, что у них нет централизованности, неверны. Я почти уверен, что у них есть жёсткая организация и, скорее всего, серьёзный покровитель наверху. Курьеры — расходный материал, их ловят раз в полгода, но они сами ничего не знают, потому что работают «от точки до точки» и не встречаются ни с кем из настоящих исполнителей. Власов довольно кивнул, словно только и ждал от Михаила этого ответа. — Продолжай. Михаил ещё раз оглядел схему. — Я думаю, что здесь не хватает связующего звена, — он обвёл пальцем место на схеме, — того, кто работает одновременно со всеми участниками организации. — И что ты предлагаешь? — Брать не курьеров — их заменят за сутки, и мы снова останемся ни с чем. Нужно искать именно это недостающее звено: тех, кто общается с заказчиками, оформляет все денежные транзакции и распределяет маршруты. Таких людей наверняка мало. — И как мы их найдём? — спросил Власов, словно принимая экзамен. Михаил поднял взгляд на майора. — Александр Сергеевич, вы ведь сами всегда говорите, что люди ошибаются — нужно лишь внимательно смотреть. — И при необходимости надавить, — закончил за него мужчина. — Пятёрка за сообразительность, старший лейтенант. Как же хорошо, что ты на моей стороне. Михаил не ответил. Он думал о том, что Власов не знает и, наверное, никогда не узнает, насколько буквально можно понять его слова, и что иногда, глядя на человека, он видит не только его страх или ложь, но и то, что тот прячет от самого себя, — и это знание не всегда приносит радость. - - - Прошло уже несколько недель с тех пор, как я впервые переступил порог этой квартиры — замёрзший и голодный. Теперь я знал, где у Светы лежат чистые полотенца, как долго варится рис и что лучше не включать чайник и микроволновку одновременно — выбивает пробки. Эти маленькие знания складывались в картину, которая постепенно переставала быть чужой. Мы жили рядом, и это «рядом» становилось всё более привычным. Я узнал, что Света не выносит, когда кто-то трогает её ноутбук без спроса, что чай она любит больше кофе, что по вечерам, если не работает, может долго сидеть на подоконнике и смотреть в окно, не говоря ни слова. Я научился не мешать ей в такие минуты — просто быть рядом, если она захочет заговорить, и молчать, если нет. Иногда по вечерам мы пили чай на кухне, и она рассказывала о своей другой работе — о коде, который не компилировался, о заказчиках, которые не знали, чего хотят, о коллегах, которые смотрели на неё как на выжившую из ума, потому что она помнила языки программирования, которые уже никто не использовал. Я слушал, хотя половины не понимал. Ей, кажется, было достаточно того, что я сижу напротив и киваю в нужных местах. Но в основном Света просто давала адреса, а я развозил серые упаковки. Я привык к маршрутам, к запахам подъездов, к лицам, которые мелькали в дверях на секунду и исчезали. Я привык к тому, что меня не благодарят громко, а шепчут, и что двери закрываются быстро, будто за ними прячут нечто постыдное. Иногда я вспоминал Отца — не с горечью, не с обидой, а с той тихой печалью, которая остаётся, когда вспоминаешь дом, в который уже не вернуться. Я не злился на Него. Я не задавал вопросов, на которые всё равно никогда не смогу получить ответов, — теперь мне нужно самому решать, как жить. Это было странное чувство — свобода, перемешанная с одиночеством. Я никогда раньше не распоряжался собой. Раньше были приказы, были миссии, была воля Отца, которую я исполнял без сомнений. Теперь же каждый мой шаг — от того, какой чай выбрать, до того, кому отдать серую упаковку, — был моим собственным. Иногда я ловил себя на мысли, что всё ещё смотрю на людей «сверху». Не буквально — я стоял с ними на одной земле, дышал одним воздухом, мёрз под одним дождём. Но внутри оставалось что-то, что отделяло меня от них. Привычка, накопленная за тысячелетия. Я видел их страхи, их слабости, их маленькие радости, и это зрелище больше не вызывало во мне беспристрастного любопытства. Теперь я чувствовал что-то другое. Может быть, это была жалость. А может быть, что-то, чему я пока не знал названия. Однажды вечером, когда я вернулся с очередной доставки и снял промокшие ботинки у порога, Света сидела на кухне с кружкой давно остывшего чая и смотрела в стену. Я спросил, всё ли в порядке. Она ответила: «Устала». Я не стал спрашивать о чём-то ещё — просто сел напротив и молчал. Через некоторое время она сказала: «Ты хотя бы не бесишь меня своим присутствием. Это редкость». Я не знал, как на это ответить, и промолчал. Но почему-то мне стало тепло от этих слов. Впервые за долгое время я почувствовал нечто похожее на надежду. У меня было место, куда я мог вернуться. Был человек, который не прогонял. Было дело, которое — я чувствовал это — имело смысл, даже если этот смысл противоречил законам, написанным людьми. Я не знал, одобрил бы Отец то, что я делаю, но больше это не имело значения. Я думал, что нашёл место в этом мире, но ещё не знал, что мир уже нашёл меня.